Лили Эберт провела Йом-Кипур 1944 года в Аушвице и дала себе обещание, пишет «The Times of Israel». «Если я когда-нибудь выйду из этого места, я была полна решимости сделать что-то, что изменило бы все», — пишет она в своей недавно опубликованной автобиографии. «Я должна был убедиться, что ничего подобного больше не может повториться ни с кем. Поэтому я пообещала себе, что расскажу миру о том, что произошло. Не только со мной, но и со всеми людьми, которые не могли рассказать свои истории».
Спустя почти восемь десятилетий мало кто может оспорить, что 97-летняя Эберт выполнила это обещание — причем многократно. Она сделала это не только тем, что рассказала свою замечательную историю в книге «Обещание Лили: как я выжила в Аушвице и нашла в себе силы жить», но годами просветительской работы по Холокосту. Благодаря ее правнуку Дову Форману эта работа приобрела огромную новую аудиторию в социальных сетях во время пандемии. У них 1,4 миллиона подписчиков на «ТикТоке», а их видеоролики в социальных сетях в среднем набирают около 1 миллиона просмотров в день. «Как видите, я больше не подросток. Я учусь у молодых людей, и я так счастлива», — заявила Эберт «The Times of Israel» во время интервью вместе с 17-летним Форманом. «Я боялась, что эта работа закончится с нашим поколением, но, к счастью, вижу, что она не закончится. Молодежь продолжит это, и я надеюсь, они извлекут уроки из этого».
Несмотря на ее озорное хорошее настроение и самоочевидную радость от тесной связи, которую она установила со своим правнуком благодаря их совместной работе, Эберт рассказывает о трагической истории своей семьи с болезненной честностью и открытостью. И действительно, травма, которая привела к долгому периоду молчания после ее освобождения, когда она не могла говорить о своих мучениях, заставила ее усомниться в том, сможет ли она когда-нибудь сдержать обещание, данное ею в тот сентябрьский день в мраке Аушвица. Как она описывает в автобиографии, написанной в соавторстве с Форманом и с предисловием принца Чарльза, детство Эберт в Венгрии было во многих отношениях идиллическим, без намека на грядущий ужас. Ее родители – «добрые, спокойные, любящие и очень снисходительные» – стали «своего рода коконом», — пишет она.
Эберт и ее пять братьев и сестер были «настолько в безопасности и защищены от зла мира, что мы даже не подозревали о существовании зла». В Бонихаде, небольшом оживленном торговом городке на юго-западе Венгрии, в котором жила семья, проживало немало евреев, но, по словам Эберт, она ничего не знала ни об антисемитских законах, введенных авторитарным режимом адмирала Миклоша Хорти перед Второй мировой войной, ни о растущей мощи фашистской партии «Скрещенные стрелы». Даже начало войны в 1939 году, казалось, едва ли было замечено. В то время как смерть ее отца от пневмонии в 1942 году положила конец этому «счастливейшему детству», семейный кошмар только начинался.
Два года спустя, в марте 1944 года, нацисты оккупировали Венгрию. С мрачной неизбежностью вскоре был введен ряд новых ограничений для евреев. «Проблема заключалась в том, что нас слишком сильно защищали», — размышляет она сейчас. «Наши родители не хотели, чтобы мы видели, насколько это было плохо, но это было плохо… Мы не были готовы». В конце июня 1944 года, после непродолжительного пребывания в гетто, Эберт и ее семья — за исключением ее брата Ими, которого отправили в печально известные еврейские трудовые батальоны — начали свое путешествие в Аушвиц. Позже она обнаружила, что это был один из последних поездов, перевозивших венгерских евреев в лагерь смерти (к тому моменту уже было истреблено три четверти или более еврейского населения страны).
Как отмечает Эберт, «самым болезненным» аспектом венгерского Шоа было то, что его невозможно было провести без помощи других венгров. «Моя семья жила там сотни и сотни лет», — говорит она. «Они были большими венграми, чем сами венгры». Эберт наглядно описывает транспортировку и прибытие семьи в Аушвиц, где она и ее сестры, Рене и Пири, были разлучены со своей матерью и младшими братом и сестрой Белой, и Бертой, которых они больше никогда не видели. «Я понимаю, что в этот момент мы просто онемели», — пишет она. «Я чувствовала, но не могла чувствовать. Я думала, но не могла думать. Перед лицом такой жестокости ничего не работало должным образом». Это чувство онемения смешивалось с чувством непонимания. «Вы не можете бояться худшего, если не можете его представить», — говорит она.
Выживание было, конечно, случайным. Но Эберт поддерживала ее вера и непреодолимое желание сдержать клятву, которую она дала отцу незадолго до его смерти, что она будет заботиться о своих братьях и сестрах. «Я знала, что пока мы были в этом месте, я не могла оторвать глаз от своих сестер», — говорит она. «Я должна была заботиться о них … Я была единственным человеком, которому они могли доверять, единственным источником стабильности». Это чувство было почти инстинктивным, как демонстрирует Эберт, описывая, как ее сестра Рене была выбрана охранником-эсэсовцем на «селекции» и ей приказали следовать за ним. «Я мгновенно взяла ее за руку», — пишет Эберт. «Я не знала, что делаю. Я не думала. Ее рефлексом было подчиняться, а моим — защищать. У меня не было плана». Охранник, так привыкший к послушанию, даже не заметил акта неповиновения сестер, когда 20-летняя Эберт снова втянула Рене обратно в строй.
Действительно, неповиновение — кража картофеля и лука в Аушвице, а затем саботаж производства патронов на военном заводе в филиале Бухенвальда в Альтенбурге — также придало Эберт дополнительную силу. «С вашей душой, питаемой небольшим актом сопротивления, даже если это не имело никакого значения для кого-либо еще, вы думали, что можете прожить совсем немного дольше», — отмечает она. Рассказ Эберт о поездке на поезде, которую она и около 500 других заключенных-женщин совершила из Аушвица в Альтенбург в октябре 1944 года, является одним из самых шокирующих отрывков в книге. Когда она смотрела сквозь щели в стенке вагона, проезжавшего по немецкой сельской местности, она увидела молодую женщину, толкающую белую коляску, сцену из «очень обычного, нормального мира, где, казалось, ничего не изменилось». «Я думала, что весь мир умер», — говорит она. «Нет ничего нормального. И тогда вы видите обычный мир. Есть младенцы, дети. Нормальность, это невозможно принять».
Суровые испытания трех сестер подошли к концу в апреле 1945 года, когда во время «марша смерти» охранники-эсэсовцы внезапно бросили их в деревне в Саксонии недалеко от границы с Чехией. Через несколько минут там появились танки и джипы армии США. Когда война закончилась, Эберт и ее сестры были переведены в Бухенвальд, который находился под контролем США и действовал как лагерь для перемещенных лиц. Они спали в одном из домов, ранее занимаемых охранниками-эсэсовцами, хотя вид супа, подаваемого в тех же мисках, что и в Аушвице, вызывал «ужасное чувство», когда все три сестры «были переполнены образами и воспоминаниями, которые мы не могли контролировать».
Они покинули это место благодаря инициативе правительства Швейцарии принять сотни еврейских детей. Благодаря совету капеллана, раввина Гершеля Шактера, который организовывал поездку, Эберт изменила дату своего рождения в удостоверении личности, чтобы соответствовать возрастным критериям для отбора, поскольку туда брали лишь тех, кому не было 16 лет. В действительности, однако, прибытие Эберт в Швейцарию не принесло ей освобождения. Вместо этого, до нее, наконец, дошла чудовищность травмы, которую она пережила, вместе с осознанием того, что «мир не хочет знать» об ужасах, которые они перенесли. «Я чувствовала, что должна молчать», — пишет она. «Обещание, которое я дала себе в Аушвице, постепенно нарушалось. Как я могла сказать правду миру, который меня не слушал?»
Понимая, что у них больше нет дома в Венгрии и что Европа небезопасна для евреев, Эберт и ее сестры эмигрировали в Палестину с помощью «Агудат Исраэль» в июне 1946 года. Она вышла замуж за своего мужа Шмуэля через 12 дней после провозглашения независимости Израиля в 1948 году, когда выли сирены и падали бомбы. Брак принес Эберт чувство безопасности и к концу 1957 года у нее уже было трое детей. Но жизнь в Израиле все еще не давала возможности выполнить свое обещание. Вместо этого ее окутало молчание о Катастрофе – «национальной и личной». «Это была и индивидуальная травма, и социальная», — вспоминает она.
Истории выживших, по словам Эберт, были «такими ужасными … они казались невероятными … Люди не могли понять, это было невозможно, люди не хотели об этом знать». На вопрос, обсуждала ли она с другими выжившими, через что ей пришлось пройти, Эберт отвечает: «Нет, это было слишком больно». Действительно, Эберт даже не разговаривала о прошлом с самыми близкими ей людьми. Все еще желая защитить своих сестер, она сочла лучшим не рассказывать об их общем военном опыте. Ее муж, эмигрировавший в Палестину из Венгрии в 1938 году, боялся расстроить жену, задавая вопросы. «Сердечный и щедрый человек, он полагал, что разговоры и воспоминания причинят мне только боль», — пишет Эберт. Она все еще считает, что это могло быть «слишком свежо, слишком сыро», чтобы тогда говорить о том, что произошло в Аушвице.
Однако теперь Эберт также думает, что ее желание оградить своих детей от истории их матери — дать им воспитание, «полностью свободное от ужаса и страха», могло иметь свою цену. «Вы можете слишком сильно защищать ребенка», — говорит она. «Теперь я вижу, что они всегда понимают больше, чем вы думаете». Молчание Эберт продолжалось даже тогда, когда суд над Эйхманом заставил остальную часть страны столкнуться с полным ужасом преступлений нацистов. Спустя годы, когда один из ее молодых внуков спросил о татуировке на ее руке — тема которой была «полностью табуированной», – Эберт отмахнулась от этого вопроса.
Смерть ее мужа в середине 1980-х годов стала поворотным моментом — пусть и вызванным трагической утратой – в жизни Эберт. «Все горе, которое я хранила внутри с тех пор, как наконец вырвалась из Аушвица-Биркенау, навалилось на мою боль от потери Шмуэля», — пишет она. Теперь, живя в Лондоне, Эберт помогла создать группу выживших. Хотя Эберт все еще не могла напрямую поговорить со своей семьей о своем прошлом, она начала работать с Джудит Хассан, экспертом по травмам Холокоста, чтобы записать свои воспоминания. Этот процесс позволил ей как признать определяющую природу своего опыта, так и принять критическое решение: в мае 1988 года вместе со своей дочерью Эсти Эберт присоединилась к группе евреев из Великобритании, посетившей Аушвиц. Единственная выжившая в группе, она также согласилась сказать остальным несколько слов о своем опыте. По словам Эберт, эта поездка стала решающей. Она начала не просто говорить с семьей о своем прошлом, но и выполнить обещание, данное десятилетиями ранее. «Я была готова, и мир казался более готовым слушать», — пишет она. Вскоре после этого Эберт впервые согласилась публично выступить на конференции для преподавателей темы Холокоста. По ее словам, «это было для меня началом совершенно новой жизни».
С тех пор она рассказывала свою историю бесчисленное количество раз, начиная с выступлений в британском парламенте и заканчивая посещениями начальных школ, в том числе той, которую посещали ее внуки. В 1996 году, в тот самый день, когда она прибыла в Аушвиц за 52 года до того, Эберт снова вернулась туда, на этот раз с тремя своими внучками. По словам Эберт, несмотря на боль, она испытывала «чувство удовлетворения» каждый раз, когда посещала Аушвиц. «Я приехал в Аушвиц, когда хотела, и не поехала одна. Я поехала с детьми и внуками», — говорит она. Ей казалось, что она говорила «убийцам»: «Я здесь. Я пришла, потому что хотела. Я выиграла».
С помощью ее правнука история Эберт рассказывается все более широкой аудитории. Как пишет Форман в «Обещании Лили», пандемия — когда жизнь казалась такой хрупкой и непредсказуемой — была мощным мотиватором для написания книги. «Я не хочу, чтобы эти истории исчезли. Я хочу найти способ навсегда сохранить все, что дала нам Лили», — говорит он. Он подчеркивает, что, хотя Эберт, которую он описывает как «королеву семьи», всегда была близка со своими внуками и правнуками, их работа над книгой еще больше укрепила эти отношения. «Так долго писать книгу и так глубоко вникать в чью-то историю … это обязательно сблизит вас», — говорит Форман. «Я так многому у нее научился».
Он также считает, что разрыв в четыре поколения между опытом Холокоста его прабабушки и сегодняшним днем «облегчил ей разговор со мной, а не с моей мамой или бабушкой и дедушкой. Думаю, я меньше боялся задавать вопросы, чем, может быть, моя мама или бабушка с дедушкой, и она меньше боялась отвечать», — замечает Форман. Хотя «основной целью» проекта было рассказать о своей прабабушке, Форман говорит, что он также хотел, чтобы истории «всех тех, кто выжил во время Холокоста, не были забыты», особенно во время растущего антисемитизма в Европе и Великобритании.
Пандемия не только привела к «Обещанию Лили», но и вынудила Формана искать новые способы — начиная с простого размещения фотографий и видеороликов, которые ранее сделала Эберт, — с помощью которых его прабабушка смогла рассказать свою историю в Интернете. Помимо «Твиттера», где каждый их пост в среднем набирает около миллиона просмотров, Эберт станет первой пережившей Холокост, которая появится на игровой платформе «Twitch». Их живые выступления в «ТикТоке» мгновенно собирают около 5000 зрителей. Эберт шутит, что потенциальному расширению их аудитории «нет предела». «Это безумие», — говорит Форман. «Я думаю, это показывает, что в социальных сетях есть место для добра. Конечно, мы должны остерегаться опасностей, но так же легко, как может распространяться ненависть, могут распространяться позитивность, образование и хорошие идеи».
Это было очевидно во время первого «похода» Формана в социальные сети от имени Эберт. Все началось в июле прошлого года, когда он случайно наткнулся на немецкую банкноту среди фотографий своей прабабушки со словами: «Начало новой жизни. Удачи и счастья». Ее подарил ей незадолго до отъезда в Швейцарию американский солдат-еврей, который работал помощником капеллана Шактера. Она дорожила подарком. «Это было такое сердечное и личное… первая спонтанная человеческая доброта, которую мы испытали за долгое-долгое время», — пишет Эберт. Форман заявил своей прабабушке, что сможет найти анонимного солдата в течение 24 часов, разместив сообщение о банкноте в социальных сетях. В течение нескольких часов он получил 8000 уведомлений в «Твиттере» и след, который в конечном итоге привел к эмоциональному разговору по видеосвязи с семьей покойного Хаймана Шульмана. «Ваш отец показал мне, что в человечестве есть добро, и дал мне надежду на будущее», — заявила Эберт сыну Шульмана, Джейсону, который живет в Нью-Джерси. Она замечает, что такая встреча — это чудо. «Это окончательное доказательство того, что нацисты не победили».
