Что, где и когда пели левиты? Каким образом ответственность связана с пением? И почему нельзя служить Всевышнему без радости? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин читает недельную главу Бемидбар.

Краткое содержание 

Бемидбар 1:1–4:20

Название главы «Бемидбар» означает «в пустыне» и встречается в книге в стихе 1:1.

В пустыне Синай Всевышний повелевает провести перепись двенадцати колен Израиля. Моше пересчитывает 603 550 мужчин призывного возраста — от двадцати до шестидесяти лет. Колено Леви, в котором было 22 300 мужчин начиная с месячного возраста, подсчитывается отдельно.

Левиты предназначены для служения в Мишкане. Они заменяют первенцев Израиля, число которых примерно совпадало с их числом, поскольку первенцы утратили своё предназначение после участия в поклонении золотому тельцу. Те 273 первенца, для которых не нашлось левита-замены, должны были заплатить выкуп — по пять шекелей.

Когда народ снимался с места, три левитских семейства разбирали Мишкан, переносили его и заново собирали в центре следующего стана.

Семейство Кегата, которое несло сосуды Святилища — Ковчег, менору и другие предметы — располагалось к югу от Мишкана. Они переносили священные предметы на плечах, в специальных покрытиях.

Семейство Гершона, отвечавшее за ткани и покрытия Мишкана, располагалось к западу.

Семейство Мерари, перевозившее балки, столбы и стены Мишкана, располагалось к северу.

Перед входом в Мишкан, с восточной стороны, стояли шатры Моше, Аарона и сыновей Аарона.

За кругом левитов располагались двенадцать колен Израиля — четырьмя группами по три колена.

С востока стояли:
Иеуда — 74 600 человек,
Иссахар — 54 400,
Звулун — 57 400.

С юга:
Реувен — 46 500,
Шимон — 59 300,
Гад — 45 650.

С запада:
Эфраим — 40 500,
Менаше — 32 200,
Биньямин — 35 400.

С севера:
Дан — 62 700,
Ашер — 41 500,
Нафтали — 53 400.

Такой порядок сохранялся и во время переходов.

У каждого колена был свой наси — глава или князь, а также собственное знамя с особым цветом и символом колена.

***

Сказано в главе Бемидбар 3:5–7:

«Господь сказал Моше: «Приведи колено Леви и поставь их под начало священника Аарона. Пусть они ему служат, пусть они несут стражу перед шатром встречи для Аарона и для всей общины, пусть исполняют служение при святилище».

В нашей недельной главе мы узнаём об особых обязанностях, возложенных на колено Леви — «легион Царя», как называет их Раши в комментарии к Бемидбар 1:49.

Гемара говорит, что левиты делились на две категории: певцов и стражей ворот. Каждая обязанность была настолько важной и настолько точно соответствовала конкретному левиту, что мудрецы говорят: страж ворот, который начал петь, или певец, который стал сторожить, подлежал смерти. Об этом сказано в трактате Арахин 11б, и так же постановляет Рамбам в «Законах храмовой утвари» 3:11.

Похоже, что эти две обязанности представляют собой двойственную природу и нашего собственного служения Всевышнему — в исполнении Торы и заповедей.

Левиты охраняли Мишкан и Бейт а-Микдаш не из страха перед нападением, а как выражение почёта. Как пишет Рамбам в «Законах избранного дома» 8:1:

«Есть положительная заповедь охранять Бейт а-Микдаш, несмотря на то, что там не было страха ни перед врагами, ни перед разбойниками. Эта охрана существует лишь ради почёта. Дворец, возле которого стоят стражи, не подобен дворцу, оставленному без охраны».

Так и мы: когда мы храним Тору Всевышнего и верно соблюдаем Его заповеди, мы выражаем почёт Торе и Тому, Кто её даровал.

Поэтому нас многократно предупреждают никогда не исполнять заповеди унизительным образом. Например, при исполнении заповеди покрытия крови после шхиты птицы или дикого животного нельзя разбрасывать землю ногой — нужно уважительно покрывать кровь рукой. Это выводится из Ваикра 17:13 и обсуждается в трактате Шаббат 22а.

Точно так же нельзя считать деньги при свете ханукальных свечей — об этом говорится там же, в Шаббат 22а.

И точно так же мы обязаны относиться с величайшим уважением к нашим синагогам и другим святым местам, поскольку они являются нашим «Микдаш меат», малым Храмом. Так называет их Талмуд в трактате Мегила 29а — местами, в которых святость разрушенного Храма сопровождает нас в изгнании.

Вторая сторона служения левитов, у которой мы все должны учиться, — это радость и воодушевление, с которыми они пели Всевышнему всем сердцем, вдохновляя каждого, кто входил в Мишкан.

В сущности, вся книга Теилим наполнена песнями, которые, согласно традиции, исполнялись левитами в Святом Храме.

И даже сейчас, в дни траура, когда мы воздерживаемся от музыки, стоит задуматься о песнях, звучавших в Храме, и молиться о времени, когда мы снова услышим «радостный голос песни и музыки в Иерусалиме».

Царь Давид разделил левитов на 24 группы — так же, как коэнов. Каждая группа служила одну неделю в Храме.

У левитов, как мы уже сказали, было две основные обязанности: охрана Храма и пение во время службы.

Каждая из этих обязанностей делилась ещё на две части.

Охрана включала:
— непосредственное стояние на страже,
— открывание и закрывание ворот.

Пение включало:
— певцов,
— музыкантов.

После обсуждения Талмуд приходит к выводу, что главным служением было именно пение, а инструменты лишь сопровождали голос. Поэтому, хотя петь могли только левиты, играть на инструментах разрешалось даже простому израильтянину.

Левиты пели во время возлияния вина на жертвенник, сопровождавшего общественные жертвы всесожжения — ежедневные жертвы, а также дополнительные жертвы Шаббата, Рош Ходеша и праздников.

Они также пели при принесении мирных жертв в Шавуот.

Кроме того:
— во время принесения пасхальной жертвы они пели Алель,
— во время Симхат Бейт а-Шоэва на Суккот,
— при принесении бикурим — первых плодов.

Большинство мнений считает, что левиты пели только при общественных жертвах. Однако некоторые, основываясь на Зоаре, полагают, что иногда левиты могли петь и при частной жертве.

Каббалистические источники добавляют ещё одну деталь. Если левиты видели, что столб дыма от жертвы не поднимается прямо вверх — знак того, что раскаяние человека неискренне, — они прекращали пение.

Мишна перечисляет число инструментов:

— не менее двух и не более шести лир,
— не менее двух и не более двенадцати флейт,
— не менее двух и не более ста двадцати труб,
— не менее девяти арф, без верхнего ограничения,
— и только одна пара кимвалов.

Инструменты хранились в специальных помещениях под Эзрат Исраэль — «двором Израиля», который выходил в Эзрат Нашим — «двор женщин».

В некоторых источниках говорится, что левиты пели на специальном помосте возле жертвенника.

В других источниках сказано, что они пели на пятнадцати ступенях, ведущих из Эзрат Нашим в Эзрат Исраэль. Эти ступени соответствовали пятнадцати «Песням восхождения» в книге Теилим.

Комментаторы объясняют, что в течение года левиты действительно пели на помосте возле жертвенника. Но во время Симхат Бейт а-Шоэва на Суккот они переходили на пятнадцать ступеней.

Мишна говорит, что на помосте никогда не стояло меньше двенадцати левитов, но верхнего предела не было.

Обычно несовершеннолетним запрещалось участвовать в храмовом служении. Но юным левитам разрешалось присоединяться к пению взрослых.

Однако:
— они не играли на инструментах,
— не входили в минимальное число двенадцати,
— и не стояли на помосте.

Они стояли внизу, так что их головы находились среди ног взрослых левитов.

Во времена Мишкана левиты начинали обучение в двадцать пять лет, а служение — в тридцать, завершая его в пятьдесят.

Во времена Храма возрастные ограничения были сняты, но пятилетнее обучение перед началом службы сохранилось.

Почти все песни левитов вошли в книгу Теилим.

Во время принесения пасхальной жертвы они пели Алешь — Теилим 113–118.

В течение года каждый день недели имел свой псалом:

Воскресенье — «Господу принадлежит земля и всё, что наполняет её» (Теилим 24).
Понедельник — «Велик Господь и весьма прославлен в городе Бога нашего» (Теилим 48).
Вторник — «Бог стоит в собрании Божием» (Теилим 82).
Среда — «Бог мщений Господь» (Теилим 94).
Четверг — «Пойте радостно Богу, силе нашей» (Теилим 81).
Пятница — «Господь царствует, в величие облечён» (Теилим 93).
Шаббат — «Псалом. Песнь на день Шаббата» (Теилим 92).

Во время мусафной жертвы Шаббата левиты исполняли одну из шести частей песни Аазину из Дварим 32, завершая весь цикл за шесть недель.

Во время дневной жертвы Шаббата они пели «Песнь моря» из Шмот 15. Одну неделю — от начала до слов «Кто подобен Тебе», другую — продолжение до конца.

При принесении бикурим левиты исполняли Теилим 30:
«Превознесу Тебя, Господи, ибо Ты поднял меня…»

По некоторым мнениям, в праздники, когда читается полный Алель, левиты пели Алель и во время мусафной жертвы.

Все ежедневные псалмы связаны с шестью днями творения.

Исключение — песнь Шаббата, Теилим 92.

Мишна говорит, что это:
«песнь о будущем дне — о дне, который будет целиком Шаббатом и покоем для вечной жизни».

Итак, главная роль левитов — та, с которой мы обычно их связываем, — это роль музыкантов, мешорерим, которые сопровождали храмовые жертвоприношения пением.

И при этом удивительно: хотя эта роль настолько известна, в самой Торе она почти не описана напрямую. Тора подчёркивает прежде всего другую их обязанность — переноску Мишкана, переносного Храма в пустыне.

Талмуд в трактате Арахин 11а пытается найти текстуальный источник их музыкальной роли и предлагает несколько стихов. Наиболее важный — из главы Насо, где говорится о семействе Кеата, которому было поручено нести священные сосуды Мишкана.

Другие семейства левитов получили повозки, подаренные главами колен, чтобы перевозить балки и покрытия Мишкана. А семейство Кеата должно было нести свою святую ношу на плечах:

«Ибо их служение свято — на плечах понесут».

Талмуд обращает внимание: последние слова — «понесут» — кажутся лишними. Достаточно было сказать, что их служение — носить святыню на плечах. Поэтому мудрецы видят здесь намёк на другую обязанность — музыкальную. Ведь в Теилим 81:3 слово «нести» употребляется по отношению к мелодии.

Получается удивительная вещь: роль левитов как певцов скрыта именно в стихе о несении тяжести.

Сфат Эмет, великий хасидский мыслитель, объясняет это через ещё более странную агадическую историю.

После того как Ковчег Завета был захвачен филистимлянами, на них обрушились бедствия, и они решили вернуть Ковчег евреям. В книге Шмуэль рассказывается, что они запрягли в повозку двух коров, только что отнятых от телят. Если коровы, вопреки своему материнскому инстинкту, оставят телят и пойдут прямо к земле Израиля — это будет знаком, что Ковчег действительно должен вернуться.

И стих говорит:
«וישרנה הפרות בדרך» — обычно переводят: «коровы пошли прямо по дороге».

Но Талмуд в трактате Авода Зара 24б читает слово וישרנה как связанное со словом שירה — песня. Подобно тому как ослица Билама заговорила, эти коровы, неся Ковчег, запели.

Сфат Эмет говорит: это не случайное чудо. Это почти естественная реакция.

Тот, кто несёт святую ношу, спонтанно наполняется песней.

Святая ответственность раскрывает глубочайший источник радости, который в конце концов вырывается наружу музыкой.

Так было у коров, несущих Ковчег. Так было у левитов. И так должно быть у каждого человека, который по-настоящему принимает на себя святое дело.

И это связано не только с Храмом. Хизкуни в комментарии к Берешит 29:34 замечает интересную вещь о рождении Леви.

После рождения Реувена и Шимона Лея надеялась, что Яаков наконец полюбит её. Но этого не произошло. Когда родился Леви, она сказала: «Теперь мой муж присоединится ко мне».

Почему?

Хизкуни объясняет почти бытовым образом: двух детей женщина ещё может держать на руках сама. Но третий ребёнок уже требует участия мужа. Теперь Яаков был вынужден «включиться».

Но, возможно, дело было глубже.

Яаков, который до этого оставался эмоционально далёким, вдруг взял на себя тяжесть — ребёнка на руках.

А Сфат Эмет говорит: тот, кто несёт драгоценную ношу, естественно начинает петь.

Точно как человек, несущий Ковчег.

Ноша семьи, ответственность за ребёнка — это не только тяжесть. Это источник глубочайшей радости, способной открыть сердце.

Поэтому не случайно именно колено Леви стало коленом певцов.

Они с самого начала показывали, что святая тяжесть — будь то Ковчег или семья — должна переживаться как радость.

Интересно, что само слово «брак» на иврите — нисуин — связано со словом «нести». Брак — это принятие на себя ноши другого человека.

И именно в этот момент, когда человек принимает эту ношу, он начинает петь:

«Голос радости и голос веселья».

Потому что настоящая радость рождается не из отсутствия ответственности, а из принятия драгоценной ответственности.

Эту историю я прочитал в воспоминаниях реб Мордехая Шустермана. Воспоминания называются «Из Жлобина в Нью-Йорк».

Реб Мордехай Шустерман, или, как его обычно называли, Мотл Шустерман, был известным хасидом, выдающимся чтецом Торы. Он читал свиток Торы в синагоге Любавичского ребе. Это особое мастерство, имеющее отношение и к нашей теме, потому что чтение Торы связано с особыми знаками кантилляции, с мелодией, с которой текст должен быть прочитан. Эти знаки не проставлены в самом свитке, их нужно знать наизусть.

Это вообще очень интересная книга воспоминаний.

Как понятно из названия, он родился в Жлобине, учился в подпольных любавичских ешивах и, как многие другие — мы много раз об этом рассказывали, — выехал из Советского Союза в 1946 году по поддельным документам польских беженцев, оказавшихся в СССР и получивших право на выезд на Запад.

Это спасло жизнь очень многим участникам любавичского религиозного подполья.

Эта операция затронула сотни семей, и среди них был и реб Мордехай.

Понятно, насколько опасным было всё это предприятие — выезд по фальшивым документам эшелонами, шедшими из Львова в Польшу. И понятно, в каком напряжении находились эти люди.

Надо сказать, что удалось не всем. Некоторые были арестованы за незаконный переход границы, остались на долгие годы в Советском Союзе, а кто-то погиб в лагерях и тюрьмах.

И вот он вспоминает момент, когда этот страх наконец оказался позади. В августе 1946 года они уже были за границей, где-то на границе Польши и Чехословакии. Ему кажется — так он вспоминал спустя десятилетия, — что местечко называлось Клёцк.

И там они устроили хасидский фарбренген — хасидское застолье.

И особенно ему запомнилось то, что сказал тогда известный хасид реб Нисон Неменов:

«Знайте, друзья мои: мы вышли из истинного мира в мир фальшивый.

У нас, в России, еврейство, идишкайт, служение Богу были связаны с правдой, с истиной. Потому что за изучение Торы давали пять лет лагерей. За соблюдение Субботы — пять лет лагерей. Не отдаёшь детей в большевистскую школу — десять лет.

И тем не менее, наши люди — хасиды — соблюдали Субботу, держали кашрут, не отдавали детей в большевистские школы.

И в этом была правда. В этом была истина.

А сейчас мы входим в мир, где всё это можно делать свободно, и за это нас ещё будут уважать и даже платить деньги».

Такая вот история про настоящее.

Радость — важнейшая часть служения Всевышнему. Без неё все наши заповеди остаются ущербными. Рамбам пишет в «Законах лулава» 8:15:

«Радость, которой радуется человек при исполнении заповеди и в любви к Богу, повелевшему её, — это великое служение. И всякий, кто удерживает себя от этой радости, достоин наказания, как сказано: “За то, что ты не служил Господу, Богу твоему, с радостью и добрым сердцем”… И нет величия и почёта, кроме как радоваться перед Господом, как сказано: “И царь Давид плясал и кружился перед Господом”».

Рамбам обращает внимание на страшное наказание, которое Тора описывает за отсутствие радости в служении Богу. Рамбан в комментарии к Ваикра 26:16 пишет, что этот стих на самом деле намекает на разрушение двух Храмов.

Но почему отсутствие радости в служении настолько страшно, что приводит к столь разрушительному наказанию? Более того, разве это не противоречит тому, что мудрецы пишут в трактате Йома 9, где разрушение Храма связывается с убийством, идолопоклонством и запрещёнными связями? Или сказанному в трактате Недарим 81, где говорится, что Храм был разрушен из-за того, что не произносили благословения перед изучением Торы?

Нигде в Талмуде мы не находим прямого утверждения, что Храм был разрушен именно из-за отсутствия радости. Более того, радость не входит в число 613 заповедей. В чём же её столь великое значение?

В благословении на изучение Торы мы говорим:

«Сделай, пожалуйста, Господь, Бог наш, слова Твоей Торы сладкими в наших устах и в устах всего дома Израиля. И да будем мы, наши дети, дети наших детей и дети всего народа Израиля знать Имя Твоё и изучать Твою Тору ради неё самой».

Эта молитва, на первый взгляд, содержит две разные просьбы. Во-первых, мы просим, чтобы Тора была сладкой и приятной для нас. Во-вторых, мы просим удостоиться передать Тору следующим поколениям — чтобы наши дети и дети всего Израиля знали Всевышнего и изучали Его святую Тору.

Почему эти две просьбы стоят рядом?

На самом деле они глубоко связаны.

Только если Тора сладка нашим устам, только если наши дети видят, какое наслаждение и какой смысл она нам приносит, они сами захотят идти по нашим стопам и искать сладость Торы для себя.

Теперь можно понять, как отсутствие радости Торы стало косвенной причиной разрушения Храма. Не сумев почувствовать радость Торы, наши предки оставили «живые воды» Торы и отправились искать «разбитые колодцы» мимолётных и бессмысленных удовольствий. Они свернули на пути чужих идеологий, пытаясь заполнить пустоту, оставшуюся после исчезновения радости Торы.

И эта опасность существует и сегодня — когда ребёнок не видит радости Торы в собственном доме.

В Торе сказано:

«И будут сыны Израиля хранить Шаббат, чтобы делать Шаббат во все поколения как вечный союз».

Слово «хранить» относится к запретам, а слово «делать» — к положительным заповедям. Начиная стих словом «хранить», Тора говорит о запретах Шаббата — о 39 видах работ и их производных.

Почему же затем Тора употребляет слово «делать»?

Рамбан в комментарии к главе Итро пишет, что запреты Торы выражают трепет и страх перед Всевышним, а положительные заповеди выражают любовь к Нему.

И здесь Тора предупреждает нас: если родитель сосредоточен только на запретах Шаббата, воспитывая детей в атмосфере напряжения и страха — как бы они случайно не нарушили закон Шаббата, — маловероятно, что, повзрослев, они захотят хранить Шаббат.

Человек должен наполнить Шаббат чувством «делать» — любовью и радостью, сопровождающими исполнение положительных заповедей.

Только тогда можно надеяться, что Шаббат — и вся переданная им Тора и заповеди — станут вечным союзом для будущих поколений.

В чем истинная ценность человека? Как еврейский народ не позволил победить себя? И почему после катастрофы происходит возрождение? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин читает недельную главу Бегар-Бехукотай.

Краткое содержание 

Бегар: Ваикра  25:1–26:2

Название главы «Бегар» означает «на горе [Синай]» и встречается в стихе 25:1.

На горе Синай Всевышний сообщает Моше законы субботнего года: каждый седьмой год вся работа на земле должна прекращаться, а ее плоды становятся общими — доступными для всех, людей и животных.

Семь таких циклов завершаются пятидесятым годом — годом юбилея (йовель). В этот год также прекращается обработка земли, все рабы освобождаются, а все проданные земельные участки в Земле Израиля возвращаются своим первоначальным владельцам.

Глава Бегар также включает дополнительные законы, регулирующие продажу земли, и запреты на обман и ростовщичество.

Бехукотай: Ваикра 26:3–27:34

Название главы «Бехукотай» означает «в Моих уставах» и встречается в Ваикра, 26:3.

Всевышний обещает, что если народ Израиля будет соблюдать Его заповеди, он будет наслаждаться материальным благополучием и безопасно жить на своей земле.

Но вместе с этим следует суровое «обличение» — предупреждение об изгнании, преследованиях и других бедствиях, которые постигнут народ, если он оставит свой завет с Ним.

И все же сказано:

«Даже когда они будут в земле своих врагов, Я не отвергну их и не возгнушаюсь ими, чтобы уничтожить их и нарушить Мой завет с ними, ибо Я — Господь, их Бог».

Глава завершается законами о том, как определять ценность различных обетов, посвященных Б-гу, а также заповедью отделения десятины от урожая и скота.

***

Структура главы Бехукотай на первый взгляд выглядит довольно загадочной.

Она начинается удивительно красиво — почти идиллически. Всевышний обещает народу Израиля необыкновенные благословения, если они будут верны своему завету:
«Если по Моим уставам будете ходить, заповеди Мои соблюдать и исполнять…» — тогда, продолжает текст, — «Я дам дожди в свое время, земля даст урожай, деревья принесут плоды…».

Это картина гармонии. Мир, в котором все работает. Где природа отвечает человеку. Где есть связь между духовным состоянием и реальностью.

Но затем эта картина резко обрывается. Следует раздел, известный как Тохеха — предостережение, или обличение. Там уже описываются последствия, если народ не выполнит свою миссию, если он не станет тем, кем должен быть — носителем Божественного присутствия в мире. И эти последствия описаны с пугающей, почти беспощадной детализацией.

И вот сразу после этого — как будто совершенно без перехода — начинается новая тема.

Четвертая часть главы — это законы, называемые эрхин, «оценки».
Слово «эрех» означает «оценка», «стоимость».

О чем идет речь?

Если человек говорит: «Я хочу пожертвовать свою ценность Храму» — или ценность другого человека, — возникает вопрос: как эту ценность определить?

И Тора дает точный ответ.

Она устанавливает фиксированные суммы — в зависимости от пола и возраста.
Не от силы, не от здоровья, не от ума, не от духовного уровня — только от пола и возраста.

Например: мужчина от 20 до 60 лет — его «стоимость» составляет 50 шекелей серебра.
Неважно, кто он: слабый или сильный, великий праведник или человек с противоположными качествами — сумма одна и та же.

Если речь идет о мальчике пяти лет — это 20 шекелей. Если о младенце — 5 шекелей.

И этим законам посвящен целый трактат Мишны и Гемары — трактат Эрхин.

Очевидно, что эти суммы не отражают реальную ценность человека. Потому что у человеческой жизни нет цены.

Любой человек отдаст все, чтобы жить. Жизнь нельзя купить и нельзя продать.

Значит, эти числа — символические.

Тора сознательно игнорирует все различия между людьми, кроме двух: пол и возраст. Она не спрашивает, кто ты. Она не оценивает твою личность, твои достижения, твои качества. Она вводит универсальную шкалу.

И тогда возникает вопрос: что это за система? Почему именно так? Есть ли здесь внутренняя логика — или это принципиально вне логики?

Комментаторы много размышляют над этим: есть ли в этих числах скрытая структура, символика, смысл — различие между мужским и женским, между возрастами.

Но одно ясно абсолютно: это не цена человека. Это что-то совсем другое.

Но не меньше, чем сами законы, удивляет их место в тексте.

Почему именно здесь? Почему сразу после Тохехи — после этого страшного, тяжелого раздела, где описаны проклятия, наказания, разрыв связи между человеком и Всевышним — вдруг появляются законы эрхин?

Это ведь не просто новая тема. Это резкий переход.

Сначала — общий разговор о судьбе народа, о завете, о благословении и проклятии, о смысле существования. А затем — как будто технический переход: «Вот законы, данные на Синае», — и сразу: «Если человек хочет посвятить свою стоимость Храму…»

Совершенно другой регистр. Совершенно другой язык.

И именно это вызывает вопрос: что это делает здесь?

Конечно, по этому поводу есть разные комментарии.

Например, Кли Якар объясняет это так: люди склонны давать Богу обещания именно в трудные моменты. Когда человек оказывается под давлением, в опасности, в страхе — он вдруг говорит: «Если я выйду из этого, я пожертвую, я посвящу, я изменюсь».

И поэтому, говорит Кли Якар, законы о добровольных обетах и приношениях появляются сразу после Тохехи — после предупреждений и угроз.

Потому что именно там, в ситуации кризиса, человек начинает давать обещания.

Более мистический ответ дает Бааль а-Турим, рабби Яаков бен Ашер, сын великого Роша, один из знаменитых комментаторов. Он предлагает числовое объяснение.

Он обращает внимание на суммы, указанные в законах эрхин. Если перечислить все категории, получаются числа: 50, 30, 20, 10, 5, 3, 15 и 10 шекелей.

Если их сложить, получается 143 шекеля.

И Бааль а-Турим говорит: это не случайно.

Это число точно соответствует количеству проклятий в Торе.

В нашей главе, Бехукотай, — 45 проклятий.
В главе Ки Таво — еще 98.
45 плюс 98 — это как раз 143.

И тогда он предлагает поразительную мысль:

143 шекеля — это ответ на 143 проклятия.

Иначе говоря, Тора как бы дает «противоядие».

Сразу после описания разрушения, боли, наказания — она вводит закон, который связан с пожертвованием, с посвящением, с отдачей.

Потому что что такое эрех? Это не просто «заплатить деньги». Это сказать: «Я хочу посвятить ценность человека — себя или другого — Б-гу».

И Бааль а-Турим говорит: именно это и есть лекарство.

Так же, как в истории с Аманом.

В первом разделе трактата Мегила сказано:

«Сказал Реш Лакиш: открыто и известно было Тому, Кто сотворил мир, что Аман в будущем взвесит шекели против Израиля. Поэтому Он опередил его — шекели Израиля были даны раньше его шекелей. И потому мы учили: в первый день адара объявляют о сборе шекелей».

Смысл в том, что пожертвования Израиля — махацит а-шекель — стали духовным противовесом его деньгам.

И комментаторы показывают: числа там тоже сходятся.

То есть идея повторяется: деньги, отданные ради святости, пожертвование, цдака — могут перевесить даже самые страшные приговоры.

Но это только один уровень объяснения.

Есть и другой — гораздо более глубокий ответ. Чтобы понять его, приведу историю. Я слышал ее в разных вариантах, у хасидов Цанз-Клойзенбурга, читал в разных источниках, и не берусь утверждать, какая версия точна в деталях. Но смысл везде один.

Речь идет о Клойзенбурге, городке в Румынии. Когда туда вошли нацисты, они, как это часто бывало, устроили садистское «представление». Всех евреев согнали на площадь, поставили в круг, а в центр вывели их раввина — рабби Йекусиэля-Йегуду Гальберштама, будущего Клойзенбургского ребе.

Это был человек, который позже пережил Освенцим, потерял там жену и одиннадцать детей, но выжил, создал новую хасидскую династию и построил в Израиле, в Нетании госпиталь — в исполнение обета, данного в лагере.

Но тогда, на площади, офицеры СС издевались над ним: рвали бороду, били, толкали, наводили на него винтовки. И один из них с насмешкой спросил:

«Скажи нам, господин раввин, ты и сейчас веришь, что вы — избранный народ?»

Солдаты засмеялись. Вопрос звучал как издевательство. Но ребе не улыбнулся.

Спокойным голосом он ответил: «Да. Конечно».

Офицер этого не ожидал. Он хотел, чтобы тот сломался, угодливо улыбнулся палачам, признал бессмысленность этой идеи. Но, услышав ответ, он пришел в ярость. Он поднял винтовку и со всей силы ударил ребе прикладом по голове. Тот упал.

«Ты все еще думаешь, что вы избранные?» — закричал он.

И ребе, лежа на земле, кивнул: «Да».

Тогда офицер ударил его ногой в лицо: «Ты лежишь в крови, избитый, униженный. Что дает тебе право так думать?»

И ребе, окровавленный, из глубины этого унижения сказал слова, которые трудно забыть. Не ручаюсь за точную формулировку, но смысл был такой:

«Пока мы не те, кто бьет, убивает и унижает невинных — мы избранный народ».

Я видел и похожую историю про раввина Блоха из Тельша, в Литве. Когда немцы издевались над ним и спросили: «Где твой Бог сейчас?», он ответил: «Он не только мой Бог — Он и твой Бог. И Он спросит тебя за то, что ты сейчас делаешь».

Обе эти истории указывают на особое состояние сознания.

Это сознание, в котором человек не измеряет себя обстоятельствами. Не тем, что с ним делают.
А тем, кем он остается. На физическом уровне у этих людей не было ничего. Ни защиты, ни достоинства, ни элементарной безопасности. Все, что составляет базовое человеческое существование, было у них отнято.

Но их внутренняя сущность оставалась наполненной. Их сознание было широким, их взгляд — глубоким, их идентичность — неприкосновенной.

Это ни в коей мере не умаляет ужаса той боли, которую они переживали. Но именно в такие моменты становится видно подлинное величие человеческого духа — его внутренняя гордость и достоинство, которые не могут быть уничтожены даже самыми варварскими условиями.

И вот с этим напрямую связана одна из самых загадочных фраз в начале главы Бехукотай, в стихе 12.

Всевышний говорит:

«Я выведу вас… Я сломаю ярмо, которое склоняло вас… и поведу вас קוממיות — комемиют».

Это слово — комемиют, почти не встречается больше нигде в Танахе. Оно звучит странно, необычно. Мы его знаем из благословений — из биркат а-мазон, из молитв, но в самом тексте Писания оно почти уникально.

Что оно означает?

Рашбам, внук Раши, объясняет это через контекст.

Он говорит: посмотрите, что написано перед этим. «Я сломаю ваше ярмо» — מוטות עולכם.

Что делает ярмо? Оно клонит голову. Оно заставляет смотреть вниз. Животное под ярмом не может свободно поднять голову, оно постоянно согнуто.

И тогда «комемиют» — это момент, когда ярмо снято. Первое, что делает животное — оно поднимает голову.

Это не просто свобода. Это восстановление вертикали.

Раши формулирует это в двух словах: «בקומה זקופה» — в полный рост, прямо.

Не согнувшись. Не сжавшись. Не сломавшись.

В Вавилонском Талмуде, в трактате Бава Батра 75а, при разборе слова «комемиют» приводится барайта: «Рабби Меир говорит: 200 локтей — как двойной рост первого человека. Раби Йеуда говорит: 100 локтей — как высота святилища и его стен».

И перед нами — два образа: высота человека и высота Храма.

Один говорит: человеческая высота. Другой говорит: храмовая высота.

И это спор не о сантиметрах.

Это спор о том, что такое комемиют.

Это просто физическое выпрямление? Или это возвращение к изначальной человеческой высоте?
Или это подъем до уровня святости, до уровня Храма?

Но на самом деле речь идет о чем-то третьем.

Потому что «קומה זקופה», «в полный рост» — это не только физическое состояние.

Можно стоять прямо — и быть внутренне согнутым. Можно быть свободным внешне — и полностью порабощенным внутри.

Есть ярмо, которое видно. А есть ярмо, которое не видно.

Иногда человек не скован цепями, но внутри он связан страхами, травмами, привычками, зависимостями. Иногда он даже не осознает этого — и тогда это самое сильное ярмо.

И тогда обещание Торы в начале Бехукотай звучит иначе:

Я не только сниму с вас внешнее ярмо. Я не только выведу вас из Египта. Я верну вам способность стоять прямо. Стоять прямо — как человек. Стоять прямо — как носитель образа Б-га. Стоять прямо — несмотря ни на что.

И вот это слово — комемиют — становится ключом ко всему.

Потому что именно это состояние мы видели у тех людей, о которых говорили.

У них все отняли. Но у них не смогли отнять главное — способность оставаться «прямыми».

И тогда становится понятнее и структура главы.

Сначала — благословение: комемиют. Потом — падение, изгнание, Тохеха. А потом — эрех, «оценка».

Потому что истинная ценность человека — не в том, сколько он весит, сколько он стоит, что у него есть. А в том, может ли он стоять прямо.

И вот теперь мы можем вернуться к нашей теме.

Высшее из всех благословений — это не дождь и не урожай.
Высшее благословение — это: «ואולך אתכם קוממיות» — «Я поведу вас в полный рост».

В состоянии קומה זקופה — выпрямленного, свободного, достойного стояния. Как говорит Рашбам — это противоположность ярму, которое гнет вниз.

И тогда становится понятно нечто очень важное.

Один из величайших даров еврейского народа заключается в том, что он никогда не позволил страданиям, унижениям, гонениям — какими бы страшными они ни были —  определить его внутреннюю идентичность.

Они могли потерять все. Но они не позволяли потерять себя.

Как львы, они выходили из Освенцима — и на следующий день начинали строить Иерусалим, или свои дома и общины по всему миру.

Есть народы, есть культуры, которые пережили тяжелые трагедии — но так и не смогли восстановиться внутренне. Они остались вечными жертвами.

И вот здесь Тора дает удивительно точное психологическое наблюдение.

В главе Масей, в конце книги Бемидбар, описываются 42 перехода евреев из Египта в землю Израиля. Это уже через 40 лет после исхода.

Весь рассказ идет в прошедшем времени:
«и двинулись»,
«и остановились»,
«и пришли»…

И вдруг — один стих выбивается.

Там сказано: «ומצרים מקברים» — «и египтяне хоронят…»

Не «хоронили». А хоронят — в настоящем времени.

Прошло 40 лет.  А они все еще «хоронят».

Что это значит?

Евреи вышли из Египта. А Египет не вышел от них.

 Это состояние. Это когда человек не может отпустить прошлое. Когда он застрял в нем.

Как заевшая пластинка, которая все время перескакивает на одно и то же место.

Ты уже не там. Но ты там.

Вот что такое «מצרים», Мицраим — узость, сжатость, внутренняя тюрьма.

Проходят годы — а человек остается в том же месте: в обиде, в гневе, в травме.

Это и есть то, что сегодня называют словом «пост-травма».

Не просто воспоминание. А состояние, в котором ты не можешь выйти.

Евреи были в Египте — и страдали. Но они сумели выйти из Египта.

А египтяне? Они не сумели выйти из своей травмы.

И это колоссальная разница.

Можно пережить катастрофу — и пойти дальше. А можно остаться в ней навсегда.

Вот почему Тора говорит: «ומצרים מקברים» «продолжают хоронить» — они все еще там.

И это подводит нас к очень болезненной современной теме.

Часто говорят о палестинских беженцах — о миллионах людей, которые до сих пор считают себя беженцами. Но почти не говорят о том, что в 1948 году было примерно столько же еврейских беженцев — из арабских стран, из Европы после Холокоста.

Где они сегодня? Почему они не стоят в Польше, в Германии, в Багдаде, в Дамаске, не требуют вернуть им дома, не живут в состоянии вечной мести?

Потому что они построили новую жизнь. Они не забыли, что с ними произошло. Но они не позволили этому лишить их будущего.

Потому что самое страшное, что может сделать с тобой твой враг — это не только победить тебя один раз, а заставить тебя жить его победой всю жизнь. Победить тебя второй раз — внутри тебя.

И вот этого еврейский народ не позволил. Он не позволил памяти о ненависти разрушить свою способность жить, любить, строить.

И вся эта идея — в одном слове: комемиют. Встать прямо. Идти дальше. Не быть согнутым. Потому что истинная свобода — это не выйти из Египта. А вывести Египет из себя.

Физически я могу находиться где угодно. В Москве, Нью-Йорке, Тель-Авиве. На мне нет цепей, нет оков. Но где я на самом деле?

Мое настроение, моя душа могут быть закованы в цепи. Полностью. Потому что «מוטות עולכם» — ярмо — это не только физическое состояние. Это состояние эмоциональное. Психологическое.

И поэтому есть люди, которые просто не смогли выйти. И мы не имеем права их судить.

Сколько людей оказываются в ситуации — и у них вспышка воспоминания, флэшбек — и они уже не здесь. Они там. И это настолько реально, что окружающие этого не понимают.

И это нельзя осуждать.

Это реальность жизни огромного количества людей.

И мы видим это не только на уровне отдельных людей, но и на уровне целых народов. Они могут получить внешнюю свободу — но внутренне остаться в рабстве. Их чувство идентичности, их чувство свободы может быть разрушено.

И вот здесь возникает вопрос: откуда у еврейского народа взялась сила — снова и снова — выходить из катастроф, из разрушений, и не просто выживать, а строить, создавать, идти вперед?

Не принимайте это как нечто само собой разумеющееся. Это не норма истории. Если бы это происходило с отдельными людьми — мы бы уже считали это чудом. А здесь речь идет о целом народе. Народ, который, по всем законам истории, должен был стать «ископаемым».  Сухими костями — как в пророчестве Йехезкеля.

Где сегодня представители древних империй? Ассирийцы, вавилоняне, филистимляне, римляне? Их место — в музеях. А еврейский народ — жив. И не просто жив. Он живой. Пульсирующий.
Полный идей, энергии, жизни.

Как сказал однажды кто-то: «Вы должны были стать музейным экспонатом. А вы до сих пор всех сводите с ума».

Это не наивность. Это глубокое понимание истории. Потому что выжить — это одно. А выжить и остаться живым — это другое. Не стать «сухими костями».

И вот здесь мы возвращаемся к структуре главы Бехукотай.

Тора описывает ужасные страдания. Она говорит о разрушении, о боли, о преследованиях. И мы ожидаем: что дальше? Какой будет следующий шаг?

И вдруг — самый неожиданный переход.

Законы эрхин. 
Оценка человека.

Как будто Тора говорит: что бы ни произошло, что бы с вами ни сделали, никогда не теряйте из виду ценность человеческой жизни. Ни своей. Ни чужой.

Потому что можно отнять все — но нельзя отнять ценность личности, если человек сам ее не отдает.

Независимо от обстоятельств, у человека всегда остается эта удивительная ценность — как у личности и как у части народа, сейчас и навсегда. И эту ценность можно «принести» в Храм — туда, где раскрывается Божественное присутствие в мире.

Поэтому, когда Клойзенбургский ребе лежал на земле — избитый, униженный, окруженный эсэсовцами, которые могли в любой момент нажать на курок, — он ни на секунду не потерял ощущение своей внутренней ценности. Ценности как творения Бога, как носителя человеческого достоинства, как частицы Божественного. Даже в этой ситуации он говорил: «Я не убийца. Ты можешь убить невинного. Я — нет».

И в этом была невероятная сила и достоинство.

Вот почему раздел об эрхин — о ценности человека — следует сразу после Тохехи, проклятий. 

Но если посмотреть глубже — и исторически, и на уровне отдельной жизни — открывается еще один слой.

В еврейской истории есть удивительное явление, на которое мы часто не обращаем внимания: периоды взрывной, почти невообразимой творческой энергии.

Обычно народ живет, строит, сохраняет, поддерживает. И это само по себе уже огромный подвиг. Поддержание — это не что-то само собой разумеющееся. Дом сам себя не убирает. Кто-то это делает.

Есть такой анекдот.  Муж приходит домой с работы — обычно все спокойно: дети, ужин, порядок. А тут — как после катастрофы. Дети бегают, все разбросано, кухня перевернута, хаос полный. Он поднимается наверх — а жена спокойно лежит и читает книгу. Он в ужасе: «Что произошло?»
Она отвечает: «Ты же каждый день спрашиваешь — что я делала? Сегодня — ничего».

И тогда становится ясно: поддержание — это огромная работа.

То же и с народом. Поддерживать жизнь — уже великое дело. Но иногда происходят моменты, когда возникает нечто другое — вспышка творчества, рождения чего-то нового.

Это бывает у человека: иногда годы идут спокойно, а иногда вдруг появляется новое — ребенок, идея, проект, новая жизнь.

И это происходит и с народом.

В истории еврейского народа были периоды, когда вдруг возникала невероятная, почти взрывная творческая энергия — духовная, интеллектуальная, культурная.

И это напрямую связано с тем, о чем мы говорим.

Потому что там, где человек или народ не теряет ощущение своей внутренней ценности — даже после разрушения, после боли, после унижения — там возможна не просто выживаемость, а созидание заново.

Но вот самый поразительный факт.

Каждый такой взрыв творческой энергии в еврейской истории приходил сразу после одной из самых страшных катастроф.

Это не случайность. Это закономерность. Посмотрите на историю.

После исхода из Египта — который был не просто кризисом, а почти геноцидом — народ, у которого не было ничего, через семь недель стоит у Синая и получает откровение, которое меняет историю человечества.

Та самая Тора, которая становится самым влиятельным текстом в истории. Сегодня миллиарды людей считают себя наследниками Авраама — того самого человека без армии, без империи, которому было сказано: «В тебе благословятся все народы земли».

Это произошло сразу после катастрофы.

Дальше — разрушение Первого Храма. Потеря всего: государства, центра, Храма, духовного и политического ядра. И что происходит?

Возникает новая реальность. Йехезкель вводит понятие микдаш меат — малого храма.
То есть: где бы ни были евреи — они создают святое пространство. Возникает синагога. Возникает развитие устной Торы, эпоха «зугот», затем танаим.

Второй Храм разрушен — еще более тяжелый удар. Казалось бы, конец. И что происходит?

Создается Мишна. Создается Талмуд — Вавилонский и Иерусалимский. Создаются мидраши. Развивается каббала — Зоар, Сефер Йецира и многое другое. Это один из величайших всплесков духовной и интеллектуальной энергии в истории человечества.

Крестовые походы. 1096 год — уничтожение общин Шпейера, Вормса, Майнца. Катастрофа. И на этом фоне — Раши. И за ним — тосафисты. Формирование ашкеназского мира, который мы изучаем до сих пор.

Испания. Инквизиция. 1492 год — изгнание. Разрушение «золотого века» еврейской Испании.

И что происходит? Цфат. Аризаль. Рабби Моше Кордоверо. Рабби Йосеф Каро. «Леха Доди» Шломо Алькабеца. Вы когда-нибудь читали «Леха Доди» и задумывались, из какой боли это написано?

Погромы. Кровавые наветы. Катастрофы в Европе. И на этом фоне — ришоним, ахароним, невероятное развитие учености.

1648–1649 годы — погромы Хмельницкого. Сотни тысяч погибших. Самая страшная катастрофа после разрушения Храма — до Холокоста. И вскоре — Баал-Шем-Тов. Рождение хасидизма.
Целый новый язык духовности. Параллельно — в Литве — Виленский Гаон, развитие мира ешив. Целое столетие невероятной духовной жизни.

И затем — наш век.

Холокост. То, что до сих пор невозможно до конца осмыслить. Даже когда читаешь документы, дневники, свидетельства — кажется, что это не могло произойти.

Это как история про мальчика, который в школе учил недельную главу Вайешев. И когда дошел до момента, где братья продают Йосефа, заплакал.

На следующий год, когда они снова учили этот отрывок, мальчик вскочил и закричал:
«Йосеф, не иди! Ты же видел, что они сделали в прошлый раз!»

И вот так мы читаем историю.

Но в еврейской истории есть нечто удивительное.

Каждый раз, когда логично было бы сломаться, каждый раз, когда, казалось бы, все должно было закончиться, начиналось новое рождение.

И это напрямую связано с тем, о чем говорит глава Бехукотай.

Сначала — Тохеха. Разрушение. Боль. Катастрофа.

А потом — эрех.

Ценность человека.

Потому что если человек не теряет ощущение своей ценности —  он может начать заново.

И тогда катастрофа становится не концом, а началом нового этапа.

У нас есть естественное человеческое чувство — даже сегодня это остается чем-то нереальным, непостижимым. Но еще более непостижимым, чем сама варварская жестокость немцев и их пособников, является мужество тех евреев, которые выжили.

Они не забыли. Номера остались у них на руках. Память осталась с ними. Но они смотрели вперед.

Многие из них построили огромные семьи. Не просто семьи — целые миры, поколения. Они давали своим детям все, что могли. Да, они кричали по ночам. Но это не мешало им утром вставать и пытаться дать своим детям жизнь лучше той, что была у них.

Я встречал людей — второе, третье поколение после Холокоста. Некоторые до сих пор страдают. И это понятно. Но важно помнить: само то, что они вообще смогли начать заново — это уже чудо.

Гемара в трактате Санхедрин 93а рассказывает о Ханании, Мишаэле и Азарии — трех людях, которых бросили в огненную печь, и они выжили. И после этого о них почти не упоминается.

И Гемара спрашивает: что с ними стало? Мудрецы отвечают: взошли они в землю Израиля, взяли себе жен и родили сыновей и дочерей. Они были в огне. Они должны были сойти с ума. А что они сделали? Они построили жизнь. Знаете, в чем величайшее чудо переживших Холокост? Они не святые. Они просто поженились, отстроили новую жизнь и родили детей.

Но есть еще одна сторона.

Ханания, Мишаэль и Азария вышли из печи — но все вышли. А поколение Холокоста? Они вышли — но оставили за собой шесть миллионов. Родителей. Детей. Братьев. Целые миры.

Они вышли из огня — но огонь остался в них.

И все равно — они строили. Женились. Рожали детей. Это чудо несоизмеримо большее.

И когда мы читаем истории тех, кто не выдержал — как, например, Примо Леви, — мы понимаем, какой ценой это давалось тем, кто выдержал.

После такой катастрофы можно было ожидать только одного: опустошения, угасания.

Но произошло обратное. Еврейская жизнь была восстановлена — и даже с новой силой. В Израиле. В США.

Физически, духовно, эмоционально.

Иногда приходишь на похороны человека, пережившего Холокост, и видишь перед собой сто, двести, триста потомков. Этот человек весил 30 килограммов после освобождения. Скелет. И через несколько десятилетий — целый мир.

Это и есть ответ.

Слухи о смерти еврейского народа были сильно преувеличены.

Я когда-то, несколько лет назад, занимался исследованием судьбы погибших во время сталинских репрессий раввинов.

Началось все с довольно узкой темы — я стал изучать судьбы мальчиков, учеников ешивы Томхей Тмимим в Любавиче конца XIX — начала XX века. И довольно быстро стало ясно: именно по ним советская власть ударила особенно сильно.

Причем важно понимать — это поначалу не были антисемитские гонения в прямом смысле. Это была тотальная, смертельная борьба с религией вообще. Но если о репрессиях против православного духовенства в России написано немало, то о том, что происходило с раввинами, с религиозными лидерами еврейской общины, — серьезных сравнительных исследований, как мне показалось, почти не было.

Я стал собирать материалы — и обнаружил, что как минимум сто из этих учеников были расстреляны, погибли в лагерях или умерли во время следствия, в тюрьмах. Городские действующие раввины были расстреляны тотально. Все.

Казалось бы — все. Обезглавленное еврейство Советского Союза уничтожено. По крайней мере — как религиозная община.

И долгое время так и казалось.

И вдруг — совершенно неожиданно — в 60–70-е годы дети и внуки полностью ассимилированных советских евреев начинают возвращаться к традиции.

Сначала — единицы.
Потом — десятки.
Потом — сотни.

А когда рухнула советская власть, оказалось, что на постсоветском пространстве еврейская жизнь как будто бы «возродилась».

Но я не думаю, что слово «возрождение» здесь точно.

Это было воскрешение из мертвых.

После страшного века. После массового исхода — когда более миллиона евреев покинули Советский Союз. Когда казалось, что здесь уже ничего не останется.

И поэтому, когда сегодня мы говорим о расцвете еврейской жизни после перестройки — о синагогах, общинных центрах, школах, — мне кажется глубоко неправильным приписывать это нам, нынешним.

Это не наша заслуга.

Это — следствие того самого эреха, той самой внутренней оценки ценности человека.

Той веры, ради которой люди шли на смерть.

Я застал еще этих стариков.

Людей, прошедших все: аресты, лагеря, допросы, расстрелянных друзей.
Они были — надо честно сказать — очень испуганными людьми. Напуганными на всю жизнь.

Сначала они боялись снова оказаться за решеткой.
Потом — навредить своим детям, их будущему, их карьере.

Поэтому они были осторожны. Очень осторожны.

Но именно на фоне этого страха поражало другое.

Они никогда не отказывали.

Приходили молодые ребята — ничего не знающие, часто совершенно далекие от традиции. Просто заходили в синагогу и просил: «Научите нас».

И эти старики, которые боялись каждого лишнего слова, каждого лишнего шага — не могли отказать.

Потому что для них это было важнее страха.

Мне рассказывали о реб Аврооме Миллере.

Это был человек, который в 70-е — начале 80-х годов учил ребят, желающих изучать Талмуд. Он был учеником ешивы Хофец-Хаима, прошел через лагеря, а потом приходил молиться в синагогу на Архипова.

Он был настоящим талмид-хахамом, очень образованным человеком. И между молитвами давал небольшие уроки — на идише, для таких же пожилых евреев. Власти на это закрывали глаза: старики собрались, говорят на своем языке — никому вроде не мешают.

Но потом появилась молодежь. А молодежь идиша уже не понимала. И они стали просить: «Учите нас по-русски».

Он прекрасно понимал, что это значит. Но все-таки согласился. И начал давать уроки на русском.

Его тут же вызвали «куда следует» и сказали примерно так: «Соскучился по тем местам? Прекращай. Молодежь учить на русском — нельзя».

Он вернулся — и снова стал давать уроки на идише. Послушался.

Но ребята были в отчаянии. И через какое-то время он снова начал учить их на русском. Его опять вызвали.

И ему сказали: «Мы же вас предупреждали. Отправим вас на 101-й километр».

И тогда он ответил: «Я подумал… ну куда вы меня пошлете? Я уже старик. Дальше Малаховки уже не вышлете». В Малаховке было еврейское кладбище.

И продолжил учить на русском.

Они понимали: достаточно одного мальчика, одной девочки, которым они успеют что-то передать.

Одной искры. И из этой искры может разгореться пламя. И они не ошиблись.

Они не мыслили в категориях статистики. Не рассуждали социологически. Они видели ценность каждого человека. И строили на этом.

И вот здесь мы возвращаемся к двум объяснениям слова קוממיות.

Рабби Меир говорит: это двойной рост Адама. Рабби Йеуда говорит: это высота Гейхала — Храма.

Это два уровня.

Рост Адама — это достоинство каждого человека. בצלם אלוקים נברא האדם — человек создан по образу Бога.

Это универсальная ценность.

Рабби Акива говорит: «Хавив адам» — дорог каждый человек, потому что он создан по образу Бога.

Это рост, קוממיות первого уровня.

Но есть еще קוממיות второго уровня — высота Храма.

Это уже достоинство народа, достоинство миссии, достоинство той святости, которую народ приносит в мир.

И тогда мы понимаем: קוממיות — это не просто стоять прямо.

Это сохранить человеческое достоинство — и превратить его в источник созидания.

Гемара в трактате Санхедрин (37а) задает вопрос: почему человек был создан один?

Все животные были созданы парами, а Адам и Хава — изначально как единое существо.

И ответ: чтобы каждый человек понимал — он целый мир. И еще — чтобы никто никогда не мог сказать другому:  «Я больше, чем ты». «Моя кровь краснее твоей».

Вот это и есть первая высота — высота Адама.

Достоинство человека как человека. Не работа, не деньги, не статус. Сам факт, что ты — человек.

Когда Томас Джефферсон писал, что это «самоочевидная истина», что все люди равны — это вовсе не было самоочевидно. Шесть тысяч лет это не было очевидно никому.

Это идея. И эта идея пришла из Торы.

И именно поэтому символ Египта — пирамиды. Широкое основание, и наверху — один. Массы существуют, чтобы нести элиту. А элита — чтобы нести фараона. А теперь посмотрите на менору. Основание — одно, а от него идут ветви. Лидер — это тот, кто несет всех.

Как говорит Гемара: лидер — это не тот, кто возвышается, а тот, кто служит.

Это первая קוממיות — достоинство человека.

Но есть и вторая.

Рабби Йеуда говорит: קוממיות — это высота Хейхала, Храма.

Человек — это не просто Адам от слова «адама», земля.

Человек — это אדמה לעליון — адамэ, подобие высшему.

Человек — это микдаш, храм.

И тогда появляется вторая קומה — не просто человеческое достоинство, а миссия.

Рабби Акива говорит дальше: «חביב ישראל שנקראו בנים למקום» — дорог Израиль, потому что он назван сыном.

Это уже другой уровень.

Человек не просто достоин. Он — носитель Божественного присутствия в мире.

И вот теперь мы понимаем структуру главы Бехукотай. Благословения заканчиваются словом: קוממיות. И затем приходит Тохеха — разрушение, боль, падение.

И можно было бы подумать: все разрушено. Где здесь в полный рост, קוממיות?

И тут же — следующий раздел: эрхин — ценность.

Потому что Тора говорит: что бы ни произошло, как бы низко ты ни пал, никогда не теряй чувство своей ценности.

Не своей ценности как «успешного человека». А своей ценности как человека. И как носителя миссии.

Даже в самые страшные моменты. И более того: кризис — это не отрицание твоей ценности. Это часть твоего пути.

Иногда именно потому, что в тебе есть святость, мир реагирует на нее ненавистью. Но это не должно парализовать.

Наоборот —  это должно раскрыть новую силу.

И это видно во всей еврейской истории: из самых глубоких падений рождались самые мощные всплески творчества.

Теперь переведем это на личный уровень. У каждого есть свои «пекелах» — свои узлы, свои тяжести. Горький опыт.

Иногда они легкие. А иногда — нет.

Иногда человек даже не осознает, как эти вещи его держат, сжимают, ограничивают.

И вот здесь приходит Бехукотай и говорит: никогда, ни при каких обстоятельствах 
не считай себя ничтожным.

Наоборот. Если есть трудность — это потому, что в тебе есть сила, которая может раскрыться через нее.

Чтобы ты смог родить в себе новый уровень жизни, новый уровень творчества, новую жизнь.

(Беседа основана на уроке раввина Йосефа-Ицхака Джекобсона)

Почему первосвященнику нельзя жениться на вдове? Может ли пасть святой человек? И чем опасна идеализация? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин читает недельную главу Эмор.

Краткое содержание 

Глава Эмор (Ваикра 21:1–24:23; «Скажи») начинается с особых законов, касающихся коэнов — священников, первосвященника и храмового служения.

Коэну запрещено становиться ритуально нечистым через прикосновение к мертвому, за исключением смерти близкого родственника. Коэну нельзя жениться на разведенной женщине или женщине с неподобающей репутацией; первосвященник может жениться только на девственнице. Коэн с физическим изъяном не может служить в Храме, и животное с дефектом не может быть принесено в жертву.

Новорожденный теленок, ягненок или козленок должен находиться с матерью семь дней, прежде чем может быть принесен в жертву; также запрещено закалывать животное и его детеныша в один и тот же день.

Во второй части главы перечисляются «священные собрания» — праздники еврейского календаря: еженедельный Шаббат; пасхальная жертва 14 нисана; семидневный праздник Песах, начинающийся 15 нисана; принесение омера — жертвы из первого ячменя — во второй день Песаха и начало отсчета 49 дней Омера, завершающегося праздником Шавуот на пятидесятый день; «память трубления в шофар» 1 тишрея; день строгого поста 10 тишрея (Йом Кипур); праздник Суккот, когда в течение семи дней живут в шалашах и берут «четыре вида растений», начиная с 15 тишрея; и следующий за ним праздник «восьмого дня» — Шмини Ацерет.

Далее Тора говорит о зажигании меноры в Храме и о хлебах предложения (лехем а-паним), которые еженедельно выкладывались на столе.

Глава завершается рассказом о человеке, казненном за богохульство, а также законами о наказаниях за убийство (смертная казнь) и за причинение вреда ближнему или его имуществу (денежное возмещение).

***

Поразительное и отрезвляющее сопоставление, касающееся природы человеческой психики, предстает перед нами в недельной главе Эмор.

Тора запрещает коэну — священнику (то есть всем потомкам Аарона) — жениться на разведенной женщине. Она также запрещает коэну гадолю, первосвященнику, жениться как на разведенной, так и на вдове (Ваикра 21:7, 14).

Первый запрет еще можно как-то понять: поскольку священник служил духовным представителем еврейского народа в служении Б-гу, от него требовалась жизнь полной чистоты и цельности. Поэтому Тора не хотела, чтобы он вступал в брак, связанный с конфликтами, независимо от того, кто виноват в этом.

Но почему первосвященнику нельзя жениться на вдове? Чем смерть ее мужа делает ее недостойной брака с первосвященником?

Существует множество ответов на этот вопрос. Например, в «Сефер а-Хинух» очень интересно объясняется этот запрет — в заповеди № 294. В этой главе это восьмая запретительная заповедь:

«Среди причин, по которым дана эта заповедь, называется следующая: вдова не может полностью посвятить все свои помыслы новому супругу, поскольку не в силах избавиться от воспоминаний о покойном муже. Как сказали мудрецы: когда юноша женится на вдове, на их ложе незримо присутствует третий».

 Сегодня я хочу поделиться одним объяснением, которое всегда казалось мне одновременно крайне тревожным и вместе с тем утешительным, потому что оно показывает, как иудаизм не отворачивается от глубочайших внутренних конфликтов человеческой жизни.

Рабби Хаим-Йосеф-Давид Азулай (Хида, 1724–1806), один из великих мудрецов и мистиков своего времени, автор более пятидесяти трудов по Торе, живший в Израиле, Египте и Италии, приводит следующее толкование в своей книге «Пней Давид» от имени великого благочестивого мудреца XII–XIII века, рабби Йеуды-Хасида, жившего в Регенсбурге автора «Сефер Хасидим».

Первосвященник Израиля обладал великими духовными силами. Самой важной из них было его служение в Йом Кипур — в самый святой день года он входил в Святая Святых, куда не мог входить ни один другой человек.

В этот день он также произносил сокровенное Имя Всевышнего из 72 букв, обладавшее чрезвычайной силой (мудрецы прекратили передавать это Имя во времена римского завоевания Иерусалима, и оно было утрачено).

Тора опасается следующего: что если первосвященник влюбится в замужнюю женщину? Что он может сделать?

В следующий Йом Кипур, в момент произнесения Божественного Имени, он может использовать эту силу, чтобы вынести смертный приговор ее мужу — подобно тому, как, по одному мнению мидраша, Моше поразил египтянина, бившего еврея (Шмот 2:14; Мидраш Танхума, приведенный у Раши). Тогда женщина станет вдовой, и он сможет на ней жениться.

Именно из-за этой опасности Тора запрещает первосвященнику жениться на вдове. Даже если он избавится от мужа, он все равно не сможет взять ее в жены. Не пытайся провернуть это, — как бы говорит Тора, — это ни к чему не приведет.

Это поразительная мысль. 

Кстати, по аналогии можно привести и обратный пример. Когда-то, еще в детстве, когда я смотрел «Что? Где? Когда?» вместе с отцом, мы даже хотели отправить туда вопрос, связанный с этой поразительной историей.

Известно, что перед новолетием, перед Рош а-Шана, мать первосвященника объезжала города-убежища и раздавала их жителям еду и одежду. Напомню: города-убежища — это места, где укрывались, а в определенном смысле и находились в вынужденной изоляции люди, совершившие непреднамеренное убийство.

И вот она их объезжала и оказывала им помощь. Возникает вопрос — зачем?

Ответ, который меня когда-то поразил, связан со следующим. Когда умирал первосвященник, наступала своего рода амнистия: все эти люди могли покинуть города-убежища и жить где угодно, и никто уже не имел права мстить им. Из опасения мести они, собственно, там и находились.

Следовательно, у них была причина желать смерти первосвященника — ведь его смерть означала для них свободу. И чтобы они не молились о смерти ее сына, мать первосвященника старалась задобрить их.

Но когда речь идет о помыслах обычных людей, тем более людей, совершивших убийство, пусть и непреднамеренное, — это не вызывает особого удивления. Понятно, откуда может возникнуть такое желание.

А вот наш случай — куда более удивителен. В самый святой день года, в самом святом месте мира, человек, занимающий высшее духовное положение в Израиле, произнося самые святые слова, может вынашивать желание устранить невинного человека ради собственной страсти.

Как это возможно?

Теперь сопоставим это с другим утверждением Торы о первосвященнике в Йом Кипур (Ваикра 16:17):
«Ни один человек не должен находиться в Шатре собрания, когда он входит совершать искупление в Святилище, пока не выйдет».

Не только никакой еды не было во время служения, но и никакой коэн или вообще человек не мог находиться там.

Мидраш (Мидраш Раба на Ваикра) задает вопрос: как Тора может говорить, что там не было ни одного человека, если сам первосвященник был человеком?

Ответ: когда первосвященник входил в Святая Святых, он переставал быть человеком — он становился подобным небесному ангелу. В Святилище не входил ни один человек — даже он сам как человек.

Мы сталкиваемся с удивительным  противоречием.

С одной стороны, Тора указывает на потенциальную способность первосвященника опуститься до самых низких и извращенных желаний.
С другой — она говорит о его способности подняться до высочайшего духовного уровня, почти ангельского.

Кто же он — самый святой или самый низкий?

Хотелось бы сказать несколько слов об общем отношении к вопросу: может ли пасть святой человек.

В Вавилонском Талмуде, в трактате Брахот (29а), обсуждается именно эта тема. Там говорится: если человек во время общественной молитвы запинается и не может произнести одно из благословений, благословение против отступников,  ему не дают продолжить молитву. Его останавливают, потому что возникает подозрение: а не пропустил ли он это благословение намеренно? Не является ли он сам одним из тех, против кого оно направлено?

Далее Талмуд обсуждает конкретные случаи. Упоминается, например, Шмуэль а-Катан — великий мудрец, который однажды не смог вспомнить это благословение. И это вызывает особое недоумение, потому что именно он и составил его. Значит, вроде бы невозможно подозревать его в отступничестве.

Но Талмуд задает вопрос: а почему не предположить, что он пал? Что праведник может измениться?

На это отвечает Абая: существует традиция, полученная с Синая, что праведный человек не становится грешником.

Но тут же возникает возражение: разве не становится? Ведь сказано у пророка Иехезкеля (18:24): «Если отступит праведник от своей праведности и совершит беззаконие…» — значит, такая возможность существует.

Талмуд отвечает: этот стих говорит не о человеке, который изначально был праведником, а о том, кто был злодеем, потом исправился и стал праведником — и именно он может снова оступиться. А вот тот, кто изначально был праведником, не может впасть в зло.

Но и это не остается без сомнения. Талмуд возражает: ведь сказано в Пиркей Авот (2:4): «Не полагайся на себя до дня своей смерти». Значит, опасность падения существует для каждого.

И приводится пример: Йоханан-первосвященник служил первосвященником восемьдесят лет — а в конце концов стал вероотступником.

Дальше начинается спор. Абая говорит: речь идет не о нем, а о царе Янае — известном злодее, который был и царем, и первосвященником в эпоху Хасмонеев. То есть он изначально был грешником.

Рава не соглашается: Йоханан не Янай, он был изначально праведником, но потом отступил.

Талмуд пытается разрешить это противоречие, предлагая разные варианты: возможно, он сначала был грешником, потом стал праведником, а затем снова испортился. Но это решение подходит для Абаи, а не для Равы.

И в какой-то момент становится ясно: Рава, по сути, не принимает утверждение, что «праведник не может стать грешником». Он допускает, что даже человек, изначально праведный, может пасть.

И здесь важно остановиться на одном факте, почти вне самой полемики. Этот человек — кем бы он ни был — был первосвященником восемьдесят лет.

А еврейская традиция говорит: если первосвященник был грешен, он не выходил живым из Святая Святых в Йом Кипур. Он умирал там. Поэтому его привязывали веревкой, чтобы можно было вытащить тело — ведь никто другой не имел права войти туда.

Это означает, что человек, который восемьдесят лет входил туда и выходил живым, — это человек, который восемьдесят лет был безупречно чист.

И вот именно такой человек — после всего этого — может вдруг пасть. Причем не в каком-то частном проступке, а в вероотступничестве.

И это, пожалуй, один из самых трезвых и самых трудных уроков, которые дает нам традиция: нет состояния, в котором человек окончательно застрахован от падения.

Но вернемся к нашей теме. Здесь раскрывается глубочайшее понимание природы человека в иудаизме.

Тора описывает создание человека двумя способами:
— в первой главе Берешит он создан «по образу и подобию Б-га»;
— во второй главе он создан «из праха земли» (см. Рамбан к Берешит 2; введение к «Шефа Таль» рабби Шабтая Горовица; Танья, гл. 2).

Образ и пыль вместе выражают двойственность человеческой природы: он создан из самого низкого материала, но по самому высокому образу.

Создатель жизни прекрасно знал, что сексуальное влечение обладает огромной силой и может подчинить себе человека — как священника, так и простого человека. Даже величайшие способны поддаться этому искушению. Даже первосвященник, в самый святой момент, может помыслить нечто ужасное.

В трактате Ктубот (13б) приводится знаменитое высказывание: «אין אפוטרופוס לעריות» — в вопросах запретов интимной сферы нельзя полагаться ни на одного человека.

В Иерусалимском Талмуде приводится брайта: даже «самого благочестивого из благочестивых» не назначают надзирателем в этих вопросах, поскольку в этой области у каждого человека есть йецер а-ра — дурное влечение, и он может оступиться.

Об этом пишет автор книги «Алей Тамар» (трактат Шабат, гл. 1, закон 3) от имени гаона из Радзина, что хотя мудрецы сказали (Йома 38), что если человек прожил большую часть жизни, не согрешив, то он уже не согрешит, тем не менее человеку не позволено на это полагаться. Именно поэтому сказано в трактате Авот (2:4): «Не доверяй себе до дня своей смерти».

Даже если большая часть жизни уже прошла, и воздержание от греха стало привычкой, пока человек жив, в нем остается дурное начало, способное его заставить оступиться. Может возникнуть ситуация, в которой он не сможет устоять перед своим влечением. Слова мудрецов были сказаны как общее правило, но в вопросах арaйот — как сказано в Иерусалимском Талмуде (Ктубот 1:8) — даже самого праведного не назначают надзирателем. И даже тот, кто прожил большую часть жизни, остается лишь «благочестивым из благочестивых», а значит, и в других подобных случаях нельзя полагаться на это правило.

Еще один пример — это соображение, связанная с пирхей кеуна. Пирхей кеуна — одно из самых трогательных и, можно сказать, романтических понятий в талмудической традиции. Это юные коэны, подростки, служившие в Храме, помогавшие старшим и готовившиеся к великому служению. Чистые, возвышенные, почти идеальные образы.

Существует довольно мрачный мидраш: когда Храм горел, эти самые пирхей кеуна поднялись на крышу, достали ключи от храмовых помещений, за которые они отвечали, и бросили их вверх, к небу, говоря: «Мы не смогли сохранить то, что было нам доверено — теперь Ты Сам храни». После этого они бросились вниз с крыши Храма. Святые дети, в буквальном смысле.

И вот в трактате «Сота» (8а), где обсуждается процедура проверки неверной жены, мы встречаем совершенно неожиданный поворот. Сам трактат посвящен сложному обряду, который здесь не будем подробно разбирать. Но среди прочего, женщину приводили в состояние унижения: она стояла с непокрытой головой, «опростоволосенной».

В Талмуде обсуждается вопрос: должны ли быть на ней разорваны одежды, то есть можно ли обнажать части ее тела. И есть мнение мудреца Рабы, что этого делать нельзя. Почему? Потому что, говорит он, есть вероятность, что женщина выйдет из этого испытания оправданной. И тогда может случиться, что молодые люди начнут ее домогаться. И это — про кого? Про тех самых юных коэнов. Про пирхей кеуна.

То есть даже по отношению к этим «святым детям», которые растут внутри Храма, Талмуд не строит иллюзий. Он не говорит: они вне этого, они чисты, они не подвержены.

И еще раньше, в том же трактате, на странице 6б, обсуждается другая, на первый взгляд еще более абсурдная ситуация. Речь идет о законах хлебной жертвы, связанной с процедурой проверки подозреваемой в измене женщины. Детали сейчас не так важны, но там рассматривается гипотетический случай: что будет, если женщина изменила мужу уже после того, как жертва была освящена?

В таком случае, говорят мудрецы, сама проверка «горькой водой» уже не требуется, а жертву нужно просто сжечь.

Но тут возникает вопрос. Рав Мишаршия возражает: как это возможно? Как она могла изменить? Ведь ее сопровождаюи «надзиратели», пирхей кеуна — те самые юные коэны, служители Храма. Как она может совершить измену прямо во дворе Храма, да еще в процессе всей этой процедуры?

Ответ Талмуда звучит так — кто-то назовет его циничным, а кто-то трезвым и честным: с этими самыми юными коэнами она и изменила.

И это снова тот же самый урок. Там, где нам хочется увидеть абсолютную чистоту, Талмуд отказывается строить иллюзии. Он не романтизирует человека — даже самого святого, даже в самом святом пространстве, даже в самый возвышенный момент.

Нет. Он говорит: человек есть человек.

Даже там, где мы хотим видеть абсолютную чистоту — Тора и Талмуд оставляют место трезвому взгляду на человеческую природу.

Рабби Элияу Лопиан (1876 — 1970), известный как Реб Эля, был одним из выдающихся представителей движения мусар — этического направления в иудаизме, сосредоточенного на внутренней работе человека и нравственном совершенствовании. Рассказывают, что  ученик пришел к нему, и попросил разрешения поехать на свадьбу родственников. Рав спросил его: «А как же нескромные сцены, которые ты там увидишь?» Ученик ответил: «На меня это не влияет». Тогда рав сказал: «Если так — поезжай на свадьбу. А потом сходи к врачу». Ученик удивился: «Почему мне нужно идти к врачу?»
Ответил ему рав: «Мне уже за восемьдесят, и на меня такие вещи влияют. А ты молодой парень — и если на тебя это не влияет, значит, у тебя, вероятно, медицинская проблема».

Иудаизм всегда ясно осознавал: в каждом человеке скрыт внутренний «демон». Если его не обуздывать каждый день, он может превратить человека в чудовище. Человек способен на уродство в самых неожиданных обстоятельствах.

Но тот же Создатель знал и другое: человек способен на величие. Душа человека — «частица Б-га» — способна к бесконечному добру и идеализму.

Как сказал раввин  Авраам-Йеошуа Гешель: человек — это полярность Божественного образа и ничтожной пыли; соединение таинственного величия и пустоты, видение Б-га и гора пыли. Именно потому, что он — пыль, его грехи могут быть прощены; и именно потому, что он — образ, от него ожидается святость и идеализм.

Несколько выводов, которые, как мне кажется, следует сделать из всего этого.

Первый вывод состоит в том, что наша склонность идеализировать, создавать себе кумиров — это не безобидная вещь. В ней скрыта серьезная опасность. И дело не только в неизбежном разочаровании, но и в отсутствии понимания человеческой природы.

Мы зачастую легко  судим других людей. Есть те, кто почти радуется падению другого. Есть те, кто не радуется, но судит строго, «по гамбургскому счету»: как же так, мы ведь считали его таким высокоморальным человеком, а он оступился.

И вот здесь еврейская традиция, как ни странно, учит нас не обвинению, а пониманию — а значит, и определенной толерантности, но в подлинном, неиспорченном смысле этого слова. То есть способности поставить себя на место другого.

Любой человек может пасть. И когда это происходит, не обязательно немедленно объявлять его лицемером, двуличным обманщиком. Очень может быть, что до этого момента он действительно был праведным человеком, а сейчас оказался в ловушке.

С другой стороны, такое трезвое отношение к природе человека — без идеализации — позволяет нам не отворачиваться от упавшего человека, а в каком-то смысле сочувствовать ему. Это не означает оправдывать его поступок. Это означает не впадать в духовную гордыню, не смотреть сверху вниз, а понимать: это может случиться с каждым.

Второй вывод — более мистический, но мне он особенно близок. В хасидской традиции, восходящей к Бааль-Шем-Тову, есть мысль: человека судят тем мерилом, которым он судит других.

Иначе говоря, когда вы видите перед собой чье-то нравственное падение, очень возможно, что небеса показывают вам именно тот сценарий, в котором вы сами можете оказаться. И вместо того чтобы сделать выводы о собственной уязвимости, о рисках, которые существуют и для нас, мы начинаем обличать, осуждать, возмущаться.

И тогда может случиться, что этот обличительный пафос обернется против нас самих. Потому что мы уже «постановили», уже решили, как следует относиться к подобной ситуации — и этим же мерилом будем судимы.

И есть еще один вывод, которым хотелось бы поделиться. В следующий раз, когда вас захлестнут тяжелые желания, искушения, зависимости или негативные чувства — не впадайте в отчаяние.

Вы не лучше первосвященника Израиля. Вы тоже можете бороться с демонами.
Но вы также можете войти в Святая Святых.

И в конечном итоге именно вам решать, кем вы являетесь.

Все остальное станет самореализующимся пророчеством.

Что Тора говорит о воспитании детей? Почему ребенка нельзя кормить некошерной пищей? И какие три заповеди являются ключевыми для воспитания? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин читает недельную главу Ахарей-Кдошим.

Краткое содержание 

Глава Ахарей Мот (Ваикра 16:1–18:30; «После смерти») открывается после гибели Надава и Авиу. Вслед за этим Всевышний предупреждает: вход в Святая Святых строго ограничен. Только один человек — первосвященник — имеет право войти туда, и лишь один раз в году, в Йом Кипур, чтобы совершить особое служение и воскурить благовония перед Б-гом.

Одной из центральных частей службы Йом Кипура является жребий над двумя козлами: один приносится в жертву Всевышнему, а второй — «козел отпущения» — уносит грехи народа Израиля в пустыню.

Далее глава предупреждает о запрете приносить жертвы вне Храма — все жертвоприношения должны совершаться только в установленном месте. Также Тора вновь запрещает употребление крови.

Завершается глава подробным изложением законов, запрещающих кровосмесительные связи и другие запрещенные формы отношений, подчеркивая необходимость святости и нравственной чистоты в личной жизни.

Глава Кдошим (Ваикра 19:1–20:27; «Святые») начинается с ключевого утверждения:
«Будьте святы, ибо Я, Господь, Бог ваш, свят».

Далее следует множество заповедей, через которые человек освящает себя и выстраивает свою связь со святостью Всевышнего.

Среди них: запрет идолопоклонства, заповедь цдаки (благотворительности), принцип равенства перед законом, соблюдение Шабата, нормы сексуальной морали, честность в делах, почитание и трепет перед родителями, а также утверждение ценности и святости человеческой жизни.

В этой же главе содержится знаменитое высказывание, которое рабби Акива назвал центральным принципом всей Торы, а Гилель сформулировал как ее суть: «Люби ближнего своего, как самого себя».

***

Есть три места в Торе, где взрослым дается намек быть особенно осторожными и внимательными к поведению детей. Одно — в главе Шмини, одно — в главе Ахарей Мот, и одно — в главе Эмор. Три раза — и только три раза — Тора намекает на то, что гдолим, взрослые, должны следить за поведением ктаним, несовершеннолетних.

В чем это выражается?

Один случай связан с запретом есть шрацим — то есть всяких ползающих существ, насекомых, грызунов. Другой — с запретом употребления крови. Третий — с запретом коэнам оскверняться прикосновением к мертвому телу.

Что я имею в виду, когда говорю «три раза»?

Вообще говоря, в Торе нет прямой библейской заповеди хинуха, то есть воспитания ребенка в исполнении заповедей. Да, есть заповедь учить детей Торе. Есть особая заповедь на Песах рассказывать им историю Исхода. Но ежедневное соблюдение заповедей детьми до возраста бар- или бат-мицвы (12 лет для девочек и 13 для мальчиков) — не является библейской обязанностью.

Мудрецы установили, что родители, в частности отец, должны приучать детей к выполнению заповедей по мере того, как они достигают соответствующего возраста для каждой конкретной заповеди. Но это — постановление мудрецов, не прямая заповедь Торы.

И отсюда возникает вопрос: если это только раввинистическое постановление, означает ли это, что с точки зрения самой Торы родителям разрешено, например, кормить своих детей некошерной пищей?

И вот сама Тора дает на этот вопрос три источника — один в главе Шмини, один в главе Ахарей Мот и один в главе Эмор, — из которых выстраивается ясная картина. Раши прямо цитирует это в начале главы Эмор, опираясь на Гемару в трактате Йевамот (114).

Разберем эти три источника.

В конце главы Шмини сказано: «לא תשקצו… לא תאכלום» — «не ешьте этих ползающих существ, ибо они мерзость» (Ваикра 11:42). Это, конечно, обращено к взрослым — ко всем евреям.

Но Гемара обращает внимание на одну важную вещь. В свитке Торы нет огласовок, нет гласных — только согласные буквы. Значит, само произношение слов передается устной традицией. Например, стих «לא תבשל גדי בחלב אמו» — «не вари козленка в молоке матери его». Но ведь те же буквы можно было бы прочитать иначе — «в жире матери его». И тогда многое в еврейской жизни стало бы, мягко говоря, проще. Но мы знаем правильное чтение из устной традиции.

И мудрецы делают отсюда еще один шаг: если слово можно прочитать двумя способами, то оба возможных прочтения входят в смысл.

Возьмем наш стих: «לא תאכלום» — «не ешьте их». Но те же буквы можно прочитать как «לא תאכילום» — «не кормите ими». Не только не ешьте сами — не кормите ими других.

Кого «других»? Ребенка.

И отсюда вывод: даже если ребенок сам по себе еще не обязан соблюдать заповеди (и даже обязанность воспитания — хинуха — действует только с определенного возраста и носит характер постановления мудрецов), кормить его запрещенной пищей — это уже прямой запрет Торы для взрослого.

Это первый источник.

Второй источник — в нашей главе Ахарей Мот (17:12). Там сказано: «כל נפש מכם לא תאכל דם» — «всякая душа из вас не должна  есть кровь». Но ведь запрет есть кровь уже был сказан раньше. Зачем повторять? И почему добавляется выражение «всякая душа»?

Мудрецы объясняют: это расширение. Это включает и детей. То есть взрослому запрещено давать ребенку кровь, даже если он сам еще не обязан соблюдать этот запрет.

Это второй источник.

Третий источник — это начало главы Эмор, Ваикра, 21 глава. И он тоже строится на очень интересной, на первый взгляд странной формулировке стиха.

Первый пасук звучит так:
«И сказал Всевышний Моше: скажи коэнам, сынам Аарона, и скажи им — пусть не оскверняют себя мертвым среди народа своего».

Речь идет об обязанности коэна сохранять ритуальную чистоту. Обычный еврей может оказаться в состоянии нечистоты — это не запрещено само по себе. Просто тогда возникают определенные ограничения: нельзя входить в Храм, нельзя есть священную пищу, нужно пройти процесс очищения — иногда через микву, иногда через более сложные процедуры, как, например, с пеплом рыжей коровы, о чем говорится в главе Хукат.

Но коэну запрещено самому вводить себя в состояние нечистоты. Если это произошло — он обязан очиститься. Но он не имеет права сознательно оскверняться через контакт с мертвым телом. Поэтому он не может участвовать в похоронах: не может прикасаться к телу, не может нести его, не может находиться под одной крышей с умершим. Исключение — только семь близких родственников: отец, мать, жена, брат, сестра, сын или дочь.

И вот теперь — к формулировке стиха.
«Скажи коэнам, сынам Аарона — и скажи им».

Зачем повторение?
Почему не сказать просто: «скажи коэнам не оскверняться»?

Ничего не сказано «просто так».

Майса о воспититании к недельной главе (ссылка на ролик в комментарии):

Об одном из самых известных хасидов Ребе Раяца – реб Хаче Фейгине. Реб Хаче был известным «ойведом» (служащим)  — так в Любавиче называли тех, кто мог часами изливать душу в горячей молитве. Был он славен и своими глубоким знаниями Устной и Письменной Торы, учения хасидизма. 

Правда, в лихие 20-е все эти таланты ему пришлось оставить. Ребе велел ему взять на себя координацию легальной и подпольной деятельности Хабада. Реб Хаче умолял избавить его от этой «административной» работы, дать возможность учиться и учить. Но в Йом-Кипур, когда Ребе читал мафтир – отрывок из пророков о Ионе, который пытался уклониться от выполнения воли Б-га, повелевшего ему отправиться в Ниневию, — реб Хаче почувствовал, что эта история и о нем. И на исходе святого дня он принял на себя возложенное бремя. 

Это полностью изменило его жизнь. Человек книги превратился в делового человека – там найти деньги, здесь задобрить собаку дворника, чтоб ласковой была… Хедеры, ешивы, миквы… 

Можно сказать, что реб Хаче стал одним из столпов, на котором стояло все российское еврейство. Но его эта доля совсем не радовала, ведь он не мог делать то, без чего, по его убеждению, человек не служит Хозяину, как следует – часами подвергать себя скрупулезному безжалостному анализу, молить Г-спода о милости и прощении, не отдаляться ни на миг от Б-жьей мудрости, святой Торы… Вместо этого – поезда, пьяные попутчики, мерзкие безбожные слуги большевистского Сатаны…

Однажды Ребе попросил его провести фарбренген, хасидское застолье, с учениками своей ешивы. Это было первостатейное событие для ребят! Сам реб Хаче, ближайший помощник Ребе, прославленный машпиа, хасидский наставник, расскажет им, как жить!

Фарбренген начался около 10 вечера. Зал ешивы был забит битком. Реб Хаче запел нигун, потом еще один. После каждого напева зал заполнялся тягучей тишиной, но реб Хаче так и не начинал говорить. Еще напев, и еще, и еще… Тишина, напев, снова тишина и снова нигун. 

В 5 утра реб Хаче произнес послетрапезное благословление, и перед тем как уйти, все-таки сказал несколько слов:

Всю эту ночь я думал, зачем Ребе устроил нашу с вами встречу. И только сейчас я, кажется, понял – Ребе хотел, чтобы вы увидели, как выглядит человек, который не работает над собой. ЕМУ НЕЧЕГО СКАЗАТЬ! 

И ушел. Этот фарбренген ребята запомнили на всю жизнь.

Так вот — в Торе нет лишнего.

Когда мы слышим стих, в котором есть подобная избыточность, мудрецы — люди, чье восприятие текста было настроено с поразительной чувствительностью, — сразу на это реагируют. Любая странность, любая неловкость, любое «что-то не так» — они буквально бросаются на это, чтобы понять: какое Божественное послание здесь скрыто?

Люди читают Хумаш и не всегда чувствуют, насколько внимательно, насколько тонко этот текст читался еврейской традицией — особенно серьезными, вдумчивыми учениками.

И вот когда Всевышний говорит Моше: «скажи коэнам, сынам Аарона, и скажи им», — ясно, что здесь есть добавка. Что-то здесь лишнее — а значит, намеренное.

Что именно добавляется?

Раши, цитируя Гемару в Йевамот, говорит:
להזהיר גדולים על הקטנים — предупредить взрослых относительно малых.

То есть дать указание взрослым — гдолим, старшим — относительно ктаним, малых, детей. Даже младенцев.

Не просто сказать коэнам, что им самим нельзя оскверняться, но и сказать им: вы обязаны следить, чтобы ваши дети тоже не становились нечистыми.

Представим: у коэна есть маленький ребенок, младенец. Он еще не участвует в храмовом служении, он дома с мамой. На нем нет никакой обязанности исполнять заповеди — он еще не достиг возраста бар-мицвы, и даже указание мудрецов о воспитании на него пока не распространяется.

Но Тора говорит: для тебя, взрослого, для отца-коэна, привести этого ребенка в состояние нечистоты — строго запрещено.

И именно поэтому сказано: «скажи коэнам… и скажи им».

Тора говорит им две вещи: одну — о них самих, и вторую — об их ответственности за своих детей.

И из этих трех стихов — о запрете кормить «кишащими»-шрацим,  кровью и о запрете осквернять ребенка — мы получаем общий принцип для всей Торы. Парадигму, биньян-ав: всякий раз, когда Тора что-то запрещает взрослым, даже если ребенок сам не обязан соблюдать, родителям запрещено активно давать ему это.

Например: креветки, омары, любая некошерная рыба, некошерное мясо, свинина — что угодно. Маленький ребенок не обязан. Но я не имею права кормить его этим. Почему? Потому что из этих трех заповедей мы выводим общий закон для всех остальных: даже если ребенок не обязан, даже если он еще не достиг возраста хинуха, я не могу дать ему то, что Тора запрещает. Формально он не нарушает — я нарушаю, потому что делаю это через него. И поэтому это запрещено.

И отсюда возникает очень интересный вопрос. Почему Тора, из всех 613 заповедей, выбрала именно эти три — шрацим, кровь и ритуальную нечистоту — чтобы через них дать этот принцип? Ведь, согласитесь, большинство из нас не испытывает особого соблазна есть насекомых. В остальном — да, кто-то ест больше, кто-то меньше, — я о себе говорю, — но шрацим — это не главный вызов. Тем не менее именно на них Тора строит фундаментальную идею ответственности взрослого за ребенка.

Почему именно эти три?

Если вы посмотрите на любой разговор об образовании, на любую конференцию, на любую беседу — тема детей всплывает везде. Можно сказать, что вся жизнь — это один большой семинар по воспитанию.

Знаете, в детстве моем был такой анекдот.

В Одессе, на пляже Аркадия, сидят четыре еврейские женщины. Сидят, молчат.
Вдруг одна тяжело вздыхает и говорит: «Вейз мир…»
Вторая тут же подхватывает: «Аз ох ун вей…»
Третья, тоже со вздохом: «Ой, Готеню…»

И тут четвертая не выдерживает:
«Мы же договаривались — о детях не говорить!»

И если попытаться обобщить — очень грубо, очень условно — то основные проблемы, о которых говорят родители и учителя, можно свести к трем типам.

Первое — это агрессия.
Дети, подростки — в них есть раздражение, обида, внутренний огонь. Можно назвать это «attitude». Установка (attitude) — это относительно устойчивая система мыслей, чувств и моделей поведения по отношению к людям, предметам или идеям. Обычно она бывает позитивной, негативной или нейтральной. Установка действует как своего рода внутренний фильтр, через который человек воспринимает мир и реагирует на него, влияя на его взгляды, настроение и поведение.
В контексте поведения трудных подростков установки играют ключевую роль: именно они определяют, как подросток воспринимает авторитеты, правила, сверстников и самого себя, и во многом объясняют его реакции — от агрессии и протеста до замкнутости или, наоборот, стремления к признанию. За этим может стоять боль, разочарование — причины могут быть разными, но мы видим эту агрессивность, «колючесть». А агрессивность рождает тревогу, отстраненность, и желание делать наоборот — назло. Это способ восстановить контроль, почувствовать силу, отомстить, уравновесить внутренний дисбаланс.

Вторая проблема — зависимости и дурные привычки.
Человек застревает в поведении, в шаблонах, в действиях, из которых трудно выйти. Сегодня об этом говорят постоянно — особенно в контексте технологий. Люди становятся зависимыми.

Современный еврейский юмор: раввин выступает на похоронах, а подросток в первом ряду спрашивает: «Ребе, прежде чем вы начнете, какой пароль от Wi-Fi на кладбище?» Раввин возмущается: «Уважение к умершим!» — а тот отвечает: «Отлично. Это все строчными буквами?»

Это, конечно, шутка. Но она показывает глубину проблемы.

Иногда это доходит до очень болезненных вещей.

Я часто наблюдаю в общественных местах, вроде ресторанов, такую картину: отец, мать, несколько детей — и все  в телефонах. Никто ни с кем не разговаривает. Полная тишина, но не та тишина, в которой есть близость, а пустота. 

И ведь это не редкость. Я и сам иногда себя ловлю на таком. Бывает, что родители формально проводят время с детьми — сидят рядом, находятся вместе — но каждые несколько секунд нужно проверить сообщение, ответить, посмотреть что-то, зайти на сайт, что-то купить, что-то проверить. И в итоге нет ни внимания, ни присутствия, ни настоящего контакта. Нет отношений.

Я сейчас даже не говорю о содержании того, что люди смотрят. Я говорю о самой зависимости от этих устройств, которая не дает людям просто быть друг с другом.

Поэтому, возможно, сегодня настоящая заповедь — в какой-то момент дня взять телефон, не просто поставить его на беззвучный режим, а выключить и убрать куда-то. И на несколько часов его как будто не существует.

Раввин Джекобсон, на уроке которого построена эта беседа, однажды пошутил в ответ на вопрос: «Заповедь “эвер мин а-хай” — не есть орган от живого животного — все еще актуальна?» —  «Конечно. Забрать у человека его iPhone — это и есть сегодня  эвер мин а-хай». Гаджет — продолжение его руки!

А у детей и подростков — все время экраны, игры, устройства. И когда человек привыкает к такому состоянию, даже если это не называется официально «зависимостью», вытащить его оттуда невероятно трудно. Иногда с ним просто невозможно поговорить — потому что его там нет.

Когда я приезжаю в Нью-Йорк, я всегда стараюсь молиться рано утром в синагоге на Президент-стрит в Бруклине. Там есть полчаса, когда я слушаю урок раввина Ицхака Мушеловина. Это совершенно удивительный старый хасид — хотя, когда я с ним познакомился, он был моложе меня нынешнего. Он из той плеяды хасидских детей, которые учились в Самарканде в самые глухие советские годы. Для меня каждое его слово — это не просто слова. Я иногда просто смотрю на него. Для меня это образ, модель того, как человек сохраняет себя.

И вот недавно, во время молитвы, я, как обычно, молился. Но из-за разницы во времени — семь утра в Нью-Йорке это три часа дня в Москве — ко мне все время приходили сообщения. Рабочий день, много ответственности в общинных делах, семья, дела… И я все время поглядывал: вдруг что-то срочное, важное, на что нужно ответить.

И в конце молитвы реб Иче — так его все называют — человек, который никогда не делал мне замечаний, сказал:
«Извини, Борух, но это не молитва. Так не молятся. Это не по-хасидски. Это плохой пример другим. И это очень плохо для тебя».

Простые слова. Но важно — кто их сказал и когда.

И я тогда принял решение: во время молитвы выключать телефон.

Сейчас, когда я с вами говорю, я понимаю, что не всегда это решение выполнял. Но, может быть, сегодня, в связи с этим разговором, я его обновлю. И буду всегда выключать телефон во время молитвы.

И еще важнее это в отношениях с детьми.

Когда я в гаджете, у них нет отца, который эмоционально присутствует в их жизни. Он физически есть — но его нет.

Мы перегружены, захвачены. У нас нет внутреннего пространства. У нас нет тишины. Когда-то существовало то, что называлось личным пространством. Помните такие места? Туда человек входил один — только он и он сам. Сегодня туда входит весь мир.

Уинстон Черчилль говорил, что именно в таких местах он писал свои лучшие речи. Сегодня он бы там ничего не написал — ему бы туда сразу пришло уведомление, что Германия вторглась, и поток информации не дал бы сосредоточиться. Личного пространства больше нет.

И это вторая большая проблема воспитания — особенно в поколении, где есть сильнейшие зависимости. Я сейчас говорю о технологиях, но есть и другие формы зависимости. И с этим становится невероятно трудно справиться.

И есть третья проблема.
Это уже не гнев и не зависимость — это безразличие. «Мне не интересно».
Депрессия, апатия, равнодушие, внутренняя пустота.

Как-то спросили одного человека: «В чем разница между невежеством и апатией?» Он ответил: «Не знаю и меня это не интересует».

Это состояние омертвления. Не злость — хуже. Полная внутренняя пустота.

И вот, когда Тора хочет говорить о воспитании — о хинухе, — она выбирает три заповеди: шрацим, кровь и ритуальная нечистота.

Почему именно эти три?

Гемара в трактате Орайот (11) говорит: нормальный человек испытывает отвращение к шрацим. Даже если человек голоден, и ему предложат змею — не факт, что он сразу бросится ее есть. То же самое с ящерицей, муравьем, комаром. Даже в отчаянной ситуации это вызывает отторжение.

Так почему ребенок вдруг захочет это есть? Зачем Тора должна говорить: следи, чтобы не давали ему этого?

Ответ — в психологии.

Человек делает вредное для себя, когда он злится. Когда он хочет что-то доказать. Когда ему нужен выход для гнева.

Когда я в гневе — я не думаю о своем благе. Я думаю о том, как «отомстить». Даже если это разрушает меня — это неважно. Главное — восстановить ощущение себя, которое, как мне кажется, было кем-то задето или разрушено.

И даже если это не называется «месть», внутренне это именно она. В состоянии гнева я теряю связь с собой. Я перестаю думать о том, что мне полезно. Я думаю только об одном: как сделать раздражающему меня плохо.

И если для этого нужно сделать что-то отвратительное, вредное для себя — я это сделаю. Помните Оззи Осборна, откусывающего голову крысы? Панки они такие!

Это первая проблема. Первый вызов, с которым сталкиваются родители и учителя: ребенок переполнен гневом. Он настолько зол, что не способен услышать, не способен говорить, не способен принять. Он не хочет разговаривать. Он не хочет слушать. Он просто закрыт в своем гневе.

И поэтому именно этот случай — шрацим — Тора выбирает как первый, когда говорит о необходимости воздействовать на ребенка.

Второй — это кровь.

Сказано в главе Реэ: «רק חזק לבלתי אכול הדם» — «будь сильным, чтобы не есть кровь». Почему нужно «быть сильным», чтобы не есть кровь? Это же не торт, не пирог, не пицца. Сказать: «будь сильным, чтобы не есть сладкое» — понятно. Но «будь сильным, чтобы не есть кровь»?

Сифри объясняет: потому что тогда люди были к этому приучены. Это была привычка, почти зависимость. Культура была такой — ели кровь.

Трудно нам это представить, но были времена, когда это было нормой, почти модой. Как сегодня у у кого-то чипсы, у кого-то десерты — тогда у кого-то была кровь.

И отсюда второй принцип воспитания. Ты смотришь на ребенка, на подростка — и думаешь: до него невозможно достучаться. Он погружен в привычки, в зависимости, в образ жизни, который полностью его захватил. Его сознание и сердце как будто похищены. И кажется — безнадежно.

А Тора говорит: именно здесь — «חזק». Будь сильным. Именно здесь — להזהיר גדולים על הקטנים — взрослый должен воздействовать на ребенка.

Это второй вариант.

И есть третий — טומאת מת, нечистота, связанная с мертвым. Это уже символ не гнева и не зависимости, а мертвенности.

Мэт — это отсутствие жизни. Тумат мэт — это следствие этой безжизненности. Это человек, который внутренне умер: апатия, пустота, отсутствие чувств, отсутствие интереса, отсутствие энергии. Все — скука, монотонность.

Кто-то однажды сказал: лучшее определение сознания — это «неудобное время между двумя снами». Вот для некоторых людей сон — это главное, а все остальное — лишь помеха.

И ты смотришь на ребенка, на подростка — и думаешь: он безжизненный. В нем нет жизни. Нет интереса. Нет желания жить.

И Тора говорит: именно здесь начинается хинух. Именно здесь — «להזהיר גדולים על הקטנים», взрослый должен взяться за дело.

И здесь есть удивительный хасидский образ.

Ученики Бааль-Шем-Това собирались на встречи — то, что позже назвали фарбренгенами. Это не просто пение, это было нечто вроде внутренней работы, честного разговора, почти как то, что сегодня называют «12 шагов». Только это было не для «зависимых» — но, по сути, каждый человек с чем-то борется.

Однажды спросили у «Толдот Яаков Йосеф» — ученика Бааль-Шем-Това: как можно оправдать такие встречи? Ведь это отнимает время от учебы.

Он ответил: в Гемаре (Ктубот 17) сказано, что можно прервать изучение Торы ради двух вещей:
— הוצאת המת — вынос умершего,
— הכנסת כלה — введение под свадебны балдахин невесты.

И он объяснил: это можно понять буквально — а можно духовно. «הוצאת המת», вынос умершего — это вынести мертвое из сердца человека. Есть люди, которые учатся, молятся, делают заповеди — но внутри они мертвы. Все механически. Нет жизни, нет огня. И задача — помочь им снова ожить.

Иногда человек «умирает» сознательно. Потому что если ты жив — это страшно. Тогда тебе приходится сталкиваться со своими внутренними скелетами. А если ты мертв — ты уже и есть этот скелет, и ничего больше не нужно чувствовать.

Марк Твен якобы говорил, что «перед смертью он хотел бы переехать в Манчестер — потому что переход оттуда не будет заметен».

Американцы любят такие региональный шутки: «Почему ньюйоркцы всегда в плохом настроении?» — «Вы бы тоже были, если бы свет в конце вашего тоннеля был Нью-Джерси». (Я, кстати, люблю и Нью-Джерси, и Нью-Йорк — не переживайте.)

Иногда человеку проще «умереть», чем жить, когда впереди нет света.

А теперь вторая часть — הכנסת כלה, невеста.

Что такое «кала» «כלה»? Это слово связано с выражением «כלות הנפש», «клот нефеш» — томление души, стремление души. Это невеста, но в глубоком смысле — это желание, любовь, притяжение, жизнь.

И вот смысл: можно прервать учебу ради двух вещей —  вынести мертвое из сердца  и привнести туда невесту — жизнь, любовь, стремление, связь с Б-гом, с собой, с жизнью.

Потому что если учеба должна быть настоящей, живой — она требует жизни внутри человека. Нужно убрать «мертвечину» и вернуть «Калу», «כלה» — внутреннее желание, любовь, свет.

И теперь все складывается.

У нас есть три источника обязанности воспитания.
Если бы Тора выбрала любые другие заповеди — она не смогла бы передать этот посыл. Она выбрала именно самые трудные случаи — те ситуации, когда люди уже махнули рукой на ребенка.

«Этот слишком злой — держитесь от него подальше».
«Этот слишком зависим — его не спасти».
«Этот слишком пустой — там ничего нет».

И Хумаш говорит: вот где начинается воспитание.

Три типа детей:
тот, кто ест мерзкое — из-за гнева,
тот, кто ест кровь — из-за зависимости,
и тот, кто связан с мертвым — то есть внутренне пуст.

И как к ним обращаться?

Ответ в словах: להזהיר גדולים על הקטנים. «Леазхир» 

Слово «להזהיר» имеет два значения.

Первое — от «אזהרה», азхара — предупреждать, наставлять.
Но есть и второе — от слова זוהר, зохар.

А что такое «зохар»?
Свет. Сияние.
«זוהר הרקיע» — сияние небес.
«Зохар» — книга света, учение рабби Шимона бар Йохая.

И тогда смысл меняется.

Не только «предупреди взрослого о ребенке».
А — освети ребенка светом взрослого.

Принеси туда свет.
Даже туда.

Нужно уметь внести свет.

Я не могу быть мрачным. Чем больше мрачности  — тем больше токсичности, депрессии. Нужно привнести свет в «катан», в ребенка, в того, кто сейчас в состоянии малости.

И когда есть свет — можно достучаться до самых глубоких слоев души.

Хасидские учители  говорили: «גדולים וקטנים» — это не только про взрослых и детей. Это про состояния внутри каждого человека.

Есть состояние мо́хин де-гадлут — расширенного сознания. Когда ты чувствуешь силу, ясность, цельность, принимаешь решения из полноты.
А есть состояние мо́хин де-катнут — суженности. Когда ты действуешь из слабости, страха, мелочности, отчаяния.

Мы все колеблемся между этими состояниями. Бывают моменты, когда ты чувствуешь себя живым, цельным — и моменты, когда ты чувствуешь себя ничтожным.

И вот принцип: моменты «гадлут» должны освещать моменты «катнут».
Даже если я сейчас в узком, слабом состоянии — я должен вспомнить себя в состоянии силы, и это должно повлиять на мое решение.

И теперь — как осуществляется воспитание в этих трех областях?

Ответ: леазхир להזהיר — нужно внести свет, «זוהר», зохар.

Но это возможно только при одном условии.
Я не привношу свой свет.
Я помогаю человеку открыть его собственный свет.

Царь Соломон говорит:
«Слушай, сын мой, наставление отца твоего и не оставляй учения матери твоей».

Заметьте разницу.
Отец — наставление, укор, указание.
Мать — Тора, учение.

Почему не сказано: «слушай наставление отца и наставление матери»?
Почему про мать сказано иначе — «не оставляй»?

Потому что есть два вида знания.

Есть знание, которому тебя учат.
А есть знание, которое уже внутри тебя.

Вот правило: если тебе говорят настоящую Тору — ты это уже знаешь.
Ты слышишь — и говоришь: «Да! Это оно!»

Как песня, которую ты когда-то знал, забыл — но когда ее начинают петь, ты сразу узнаешь: это моя песня.

Гемара в трактате Нида (30) говорит: в утробе матери ребенок учит всю Тору. А потом ангел дает ему легкий щелчок по губе — и он все забывает.

Зачем?
Потому что он не забывает до конца.
Это остается внутри.

И когда он слышит истину — он узнает ее.

Поэтому настоящее обучение — это не говорить к человеку.
И даже не говорить с человеком.
Это говорить внутри человека.

Настоящее обучение — это зеркало.
Ты не вкладываешь — ты показываешь ему, что уже есть внутри него.

И поэтому:
«Слушай наставление отца» — это внешнее знание.
«Не оставляй Тору матери» — это внутреннее знание, которое уже в тебе.

И вот это и есть смысл:
להזהיר גדולים על הקטנים — раскрыть свет «гадол» в «катан».

Если нет этой веры — что в человеке есть свет — тогда гнев, зависимости, апатия действительно выглядят безнадежными.

Но если я знаю, что внутри есть свет — моя задача его раскрыть. Тогда я не сдамся ни на одном человеке. Никогда.

И именно это — основа воспитания.

Зачем женщина после родов должна приносить жертву? Когда Тора говорит о верности? И как идеология становится бесчеловечной? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин читает недельную главу Тазриа-Мецора.

СМОТРЕТЬ В VK ВИДЕО

«Глаза твои — голуби»

Краткое содержание главы Тазриа

Глава Тазриа (Ваикра 12:1–13:59; «зачатие») продолжает обсуждение законов ритуальной чистоты и нечистоты — тума и таара.

Женщина после рождения ребенка проходит процесс очищения: он включает погружение в микву (естественный водоем) и принесение жертв в Храме. Мальчики обрезаются на восьмой день жизни.

Далее Тора описывает явление цараат — особое, сверхъестественное поражение, которое может затронуть не только человека, но также одежду и даже дома (часто ошибочно переводится как проказа). Если на коже появляются белые или розоватые пятна (а на тканях — красноватые или зеленоватые), вызывается коэн. После осмотра и наблюдения — например, увеличивается ли пораженный участок после семидневного карантина — коэн объявляет человека либо нечистым (таме), либо чистым (тахор).

Человек, пораженный цараат, должен жить отдельно, вне стана (или города), до полного исцеления. Если поражение появляется на одежде или в доме, пораженные части удаляются; если болезнь возвращается, одежда или дом подлежат уничтожению.

***

Пожалуй, начнем с анекдота про пол компьютеров.

Почему компьютеры следует считать существами мужского пола:

1. У них много данных, но они все равно ничего не понимают.
2. Они должны помогать вам решать проблемы, но половину времени сами и есть проблема.
3. Как только вы сделали выбор в пользу одного, вы тут же понимаете, что, подождав еще немного, могли бы получить модель лучше и гораздо дешевле.

Почему компьютеры следует считать существами женского пола:

1. Никто, кроме их создателя, не понимает их внутреннюю логику.
2. Их родной язык, на котором они общаются с другими компьютерами, непонятен всем остальным.
3. Даже самые маленькие ваши ошибки сохраняются в долговременной памяти, чтобы потом их можно было извлечь.
4. Как только вы связываете себя с одним из них, обнаруживается, что вы тратите ползарплаты на аксессуары к нему.

Евреи давно знали, что Еврейскую Библию можно по-настоящему оценить только тогда, когда внимание уделяется не только явному повествованию и смыслу, но и кажущимся несоответствиям текста, грамматическим сбоям и необычному синтаксису. Более того, одной из выдающихся особенностей еврейской библейской учености, созданной за последние две с половиной тысячи лет, является необыкновенно богатое толкование кажущихся ошибок Библии — область, почти полностью ускользнувшая от внимания многих библейских критиков последних двух столетий.

Сегодня я хочу обратить внимание на одну такую небольшую аномалию в недельной главе Тазриа. 

В начале недельной главы Тазриа говорится о жертве, которую каждая еврейская женщина приносила во времена Храма после рождения ребенка. Эта жертва, символизировавшая послеродовое исцеление и посвящение, приносилась через сорок дней после рождения мальчика и через восемьдесят дней после рождения девочки.

Проблемы очевидны. Почему она должна приносить жертву? Мы могли бы понять благодарственную жертву — за выздоровление и за ребенка. Но этого не требуется. Вместо этого она приносит всесожжение — обычно связанное с серьезным проступком — и жертву за грех. Но в чем ее проступок? Какой грех она совершила? Она только что исполнила первую заповедь Торы: «плодитесь и размножайтесь» (Берешит 1:28). Она не сделала ничего дурного. Почему ей нужно искупление?

Ибн Эзра, опираясь на Талмуд (Нидда 31б), предполагает, что во время родов женщина могла подумать или сказать нечто греховное — например, дать обет больше не быть с мужем — о чем потом сожалеет.

Рамбан объясняет, что это своего рода «выкуп» или облегчительная жертва за спасение от опасности родов, а также молитва о полном восстановлении.

Сфорно говорит, что женщина была полностью погружена в физическую сторону процесса рождения, и ей нужно время и жертва, чтобы вновь направить мысли к Б-гу и духовному.

Бахья: Женщина должна принести жертву за грех — вследствие греха Хавы с деревом познания, ибо «когда повреждены корни, пострадают и ветви».

Сефер ѓа-хинух: Это благодарственные жертвы Богу за чудо безопасно прошедших родов.

Я нашел чрезвычайно глубокий и заставляющий задуматься ответ на этот часто задаваемый вопрос — он приводится от имени одного из самых проницательных хасидских учителей, рабби Менделя из Коцка.

Он ссылается на известное место в Талмуде, где говорится, что «ключи рождения» находятся в руках самого Всевышнего — именно Он присутствует при процессе родов и управляет им.

Но в тот момент, когда ребенок появляется на свет, это особое Божественное присутствие отступает. И точно так же, как при уходе души человека наступает состояние нечистоты, так и здесь — когда Божественный дух отходит, возникает состояние нечистоты.

Коцкер Ребе преподает здесь урок удивительной глубины — хотя и окрашенный в экзистенциально строгие, почти мрачные тона. Возможно, действительно нужно быть Ребе Менделе из Коцка, чтобы понять, почему он заставляет нас столкнуться с тенью даже в самый радостный момент — момент рождения.

С другой, куда более светлой стороны рассматривает этот вопрос Любавичский Ребе. Он приводит слова великого марокканского мудреца рабби Хаима ибн Аттара (автора комментария «Ор а-Хаим» к Торе, 1696–1743), который предлагает иной способ прочтения этого текста. Подобно тому, как в «Песни песней» и у пророка Ишаяу (см. Ишаяу 50:1; 54:5–8; Ошия 2:21–22, где народ Израиля уподобляется женщине), женщина здесь символизирует еврейский народ. В результате полноценной связи между еврейским народом и Всевышним рождается «ребенок».

Рабби Хаим объясняет, что рождение символизирует Избавление. То чувство полноты и завершенности, которое испытывает человеческая пара при рождении ребенка, отражает более высокую духовную реальность — состояние свободного и независимого еврейского народа, который наконец может служить Б-гу в полной мере.

Наша история знает множество примеров избавления. Около 3300 лет назад произошло Исход из Египта. Позднее, уже в Земле Израиля, мы не раз подвергались нападениям и гонениям со стороны соседей, и Всевышний спасал нас. Было чудесное избавление от угрозы уничтожения во времена Пурима. Мы вернулись из Вавилона и построили Второй Храм. Через несколько столетий произошло освобождение от сирийско-греческого гнета во времена Хануки — и так далее.

Но проблема всех этих избавлений заключалась в том, что за ними следовали новые изгнания. Наша надежда и вера устремлены к окончательному Избавлению — полному и окончательному, которое положит конец всякой борьбе, как для еврейского народа, так и для всего мира. Рабби Хаим объясняет, что именно это окончательное Избавление символизируется рождением мальчика. Мужское начало, обладая большей физической силой, символизирует устойчивость и окончательность этого избавления.

Как же достигается это избавление? Когда женщина — то есть еврейский народ — «дает семя». Семя сажают в землю, и это «посев» символизирует наше служение Всевышнему в материальном, практическом мире. Да, существуют возвышенные идеи, чувства и состояния сознания, к которым следует стремиться. Но основа всего — это практическое исполнение заповедей Торы в повседневной жизни: соблюдение кашрута, цдака, соблюдение Шаббата.

Именно эта практическая сторона создает реальную связь с Всевышним, которая приводит к «рождению» — и, как следствие, к возможности приносить жертвы в Храме и к осуществлению цели Творения для всего человечества (по «Ликутей Сихот», том 1, стр. 236–239).

Итак, надо принести жертву. Вид этой жертвы в значительной степени зависел от материального положения семьи. Вот как описывает ее Тора (Ваикра 12:6, 8):

«И принесет она однолетнего ягненка во всесожжение и молодого голубя или горлицу…»

«Если же она не в состоянии принести ягненка, то пусть возьмет двух горлиц или двух молодых голубей… и очистится» (см. также комментарий Раши там, что горлица должна быть взрослой, в отличие от молодого голубя).

Эти голуби были одними из самых распространенных жертвоприношений, приносившихся в Иерусалимском Храме.

Почему именно голуби? Не перепела, не куры, не гуси…

Талмуд говорит (Эрувин 100б), что если бы Тора не была дана, мы бы учились верности у голубей.

В Песни Песней сказано (4:1): «Глаза твои — голуби». Мидраш (Шир а-Ширим Раба 1:15; 4:2) объясняет: как голубь, узнав своего партнера, не меняет его, так и еврейский народ, узнав Всевышнего, не заменил Его.

Рамбан (Нахманид) в главе Ваикра пишет, что Тора выделила торим (горлиц) как подходящий вид для жертвоприношений именно из-за их взаимной верности. Это особое качество делает их наилучшим выбором для духовного возвышения человека, приносящего жертву из птиц.

Рамбан добавляет, что хотя бней-йона (молодые голуби) не обладают этим качеством в той же степени, у них есть другое свойство, делающее их пригодными. Молодой голубь (а именно такой и может быть принесен) обладает тем, что всегда возвращается в свое гнездо. Большинство птиц не возвращаются в гнездо, если к нему прикоснулся человек. Голуби же — исключение: их привязанность к гнезду настолько сильна, что они возвращаются даже после вмешательства человека.

И Рамбан заключает: так же и Израиль никогда не отступит от верности своему Творцу и Его Торе. Поэтому именно торим и бней-йона используются в служении Храма — потому что они воплощают качество верности, присущее еврейскому народу.

Теперь мы можем спросить: а где вообще в Торе сказано, что верность — это нечто хорошее? Где среди 613 заповедей есть повеление: «Будь верным»? Мы привыкли думать о качествах, которые Тора явно ценит: хесед — доброта, эмет — правдивость, шалом — миролюбие. Но где в этом списке верность?

В Торе действительно прямо названы многие ценности, черты характера и установки. Но у Торы есть и одна всеобъемлющая заповедь: «וְעָשִׂיתָ הַיָּשָׁר וְהַטּוֹב» — «И делай то, что прямо и хорошо в глазах Всевышнего» (Дварим 6:18).

Откуда мы знаем, например, что нельзя подрезать другого водителя на дороге? Где это написано? Мы понимаем, что если человека легко узнать как религиозного еврея, такое поведение запрещено уже потому, что это хилуль а-Шем, осквернение Имени Б-га. Но что, если человека нельзя распознать как еврея? Почему все равно Тора запрещает ему вести себя так?

И таких вещей множество. Где написано, что человек должен косить газон? Где Тора запрещает превращать свой участок в безобразие, режущее глаз? Рамбан говорит: все это входит в стих «И делай то, что прямо и хорошо в глазах Всевышнего», что в свободном переводе означает: будь порядочным человеком.

Рамбан пишет: даже в тех вещах, которые не сформулированы прямо, нужно быть внимательным и уметь выводить из Торы то, что является прямым и добрым в Его глазах, потому что Он любит прямое и доброе. И это, пишет Рамбан, великая вещь, потому что невозможно было бы записать в Торе все правильные формы человеческих отношений — между человеком и его друзьями, соседями, ближними.

Тора перечисляет множество конкретных поступков: не мсти, не затаивай обиду, не злословь и так далее. А затем дает одну общую заповедь, включающую все остальное, слишком многочисленное, чтобы перечислить по пунктам: «Ве-асита а-Яшар ве-а-Тов».

Наша задача — распознавать качества, которые дороги Всевышнему. И Рамбан говорят здесь, что Тора ценит верность. Это послание может быть очень тонким. Наша задача — читать между строк, улавливать все качества, которые ценит Владыка мира, и воплощать их в собственной жизни.

Читая между строк законов Торы, мы глубже понимаем и саму Тору, и то, что Всевышний считает прямым и добрым — яшар ве-тов.

На первый взгляд все ясно и просто.

Но вдумчивый читатель Библии заметит здесь сбой.

Тора уже несколько раз обсуждала возможность того, что определенные люди приносят горлиц или молодых голубей в жертву Б-гу (например, Ваикра 1:14; 5:7; 5:11). И далее Хумаш еще не раз возвращается к этому виду жертвы (например, Ваикра 14:22; 14:30; 15:14; 15:29; Бемидбар 6:10). Во всех этих случаях Тора сначала упоминает горлицу (тор), а затем молодого голубя (бен йона). И здесь тоже, когда речь идет о жертве женщины скромного достатка, Тора говорит: «Пусть возьмет двух горлиц или двух молодых голубей», — сначала горлиц, потом голубей.

Во всех девяти местах Писания, где упоминается эта жертва, горлица предшествует молодому голубю.

И все же здесь есть одно, к удивлению, исключение. В нашей главе, когда речь идет о женщине более состоятельной, Тора говорит: «Пусть принесет ягненка… и молодого голубя или горлицу». Здесь порядок меняется: сначала молодой голубь, затем взрослая горлица. Почему?

Рабби Яаков Ашкенази (Бааль а-Турим) объясняет: везде, где в Торе говорится о птичьей жертве, речь идет о паре — двух горлицах или двух голубях. Птицы приносятся парами.

Единственное исключение — женщина более обеспеченная, которая приносит одного ягненка и одну птицу. Именно поэтому здесь Тора меняет порядок, сначала упоминая молодого голубя, а затем взрослую горлицу.

Тора тем самым учит: если приносится одна птица, предпочтение следует отдавать молодому голубю. Взрослую горлицу можно принести только если нет другой возможности. Это правило не действует, когда приносятся две птицы.

Логика этого поразительно трогательна. 

Большинство животных не живут в моногамии. Самцы многих видов постоянно меняют партнеров. Например, шимпанзе приглашает самок к спариванию простым жестом. Рыбы и морские существа выбрасывают икру и семя в воду, надеясь на случайное соединение.

Но есть исключения — и среди них голубь. Многие голуби сохраняют верность партнеру на протяжении долгого времени.

Есть даже голуби, которые скорбят по умершему партнеру.

Поэтому, если женщина приносит только одну птицу, Тора избегает выбора взрослой горлицы — чтобы не лишить ее пару. Предпочтение отдается молодому голубю, который еще не создал связь. Когда же приносятся две птицы, ни одна пара не разрушается, и такого предпочтения нет.

Это учит нас глубокой чувствительности, которую Тора требует даже по отношению к животным — к птице, оставшейся без пары.

Тем более это говорит о том, как мы должны относиться к людям. Насколько бережно мы обязаны относиться к чувствам другого человека — и тем более к чувствам тех, с кем мы делим жизнь.

Мы говорим об этой жертвенности. История к недельной главе.

В свое время меня поразила одна история — кажется, я ее уже рассказывал, но повторю.

Был такой великий еврей — Марек Эдельман, один из руководителей восстания в Варшавском гетто. Он, в отличие от многих других лидеров, выжил и дожил до очень преклонного возраста. После войны он остался в Польше, стал хирургом, врачом, и продолжил, по сути, тот же героический путь. Книга о нем называлась «Опередить Господа Бога» — в том смысле, что даже когда, как ему казалось, человеку уже вынесен смертный приговор, врач должен пытаться вырвать его из лап смерти. Он занимался этим и во время восстания, и потом — уже как врач.

Когда в Польше началось движение «Солидарность», он к нему присоединился. Но объяснял это поразительно — к тому времени он развелся и жена с детьми уехала в Париж. Он объяснял это так: когда он был в гетто, он был молод — ему нечего было терять. Но когда у него появилась семья, появилась и другая мера ответственности. Он уже не мог бы  распоряжаться собой так же свободно. 

Эта мысль меня тогда поразила. Помните стихотворение Евтушенко об «ученом сверстнике Галилея»: он знал, что вертится земля, но у него была семья? Поэт обвиняет его в недостатке мужества. Мне кажется, это не вполне справедливо. Потому что ответственность — это ограничение. Человек уже не принадлежит себе так, как в одиночестве.

И в этом смысле мы можем вернуться к нашему сюжету о жертве птиц. Когда приносятся две птицы — пара не разрушается. Они оба, так сказать, идут на жертву, и с точки зрения логики Торы здесь нет трагедии разрыва. Это высшая точка — когда жертва не разрушает связь. И поэтому там нет предпочтения — голубь или горлица. Это не принципиально, потому что не разрушается пара.

Отсюда можно, конечно, идти дальше — к идее важности сохранения семьи даже в контексте Храма. Но оставим это как направление для дальнейшего размышления.

Здесь же Тора учит нас глубочайшей чувствительности. Даже к птице, которая будет тосковать, оставшись без своей пары. Если Тора настолько учитывает чувства птицы — насколько же более осторожными мы должны быть по отношению к людям.

Я до этого пытался говорить о жертвенности вообще — о том, как мы относимся к самопожертвованию. Но здесь есть еще один урок — со стороны того, кто приносит жертву. Не себя приносит, а другого.

Если мы так заботимся о чувствах птицы — насколько более бережно мы должны относиться к чувствам другого человека. И тем более — к чувствам тех, с кем мы делим жизнь.

Да, Тора признает: принесение этой птицы — это, в каком-то смысле, высшая реализация ее существования. Но она тут же говорит о «слезинке ребенка». О тоске другой части пары.

И тогда возникает вопрос: какие цели вообще могут оправдать попрание чувств другого человека, если даже самая высокая цель — служение Всевышнему — этого не оправдывает?

Мы ведь чаще всего раним друг друга не ради Бога, а ради куда более мелких вещей: обиды, чувства неуважения, неблагодарности. Но, положа руку на сердце, никто из нас не считает себя Богом. А Бог говорит: даже ради Меня — не надо.

И здесь возникает еще один важный вывод. Мы часто видим, как идеологии — а идеология всегда начинается с идеала — превращаются в бесчеловечность. Потому что ради высоких идей начинают приносить в жертву людей.

Коммунизм, например. Сегодня мы легко говорим: это зло. Но ведь в основе были идеалисты, люди, готовые жертвовать собой ради свободы, равенства, братства — прекрасных идей. Но момент, когда идеология становится бесчеловечной, — это момент, когда она начинает жертвовать не собой, а другими.

Когда человек становится винтиком. Когда идея — Родина, Бог, справедливость — становится важнее конкретного человека. Когда ради идеи можно растоптать чувства другого — это уже не дух Торы.

Потому что дух Торы — считаться с жизнью. И не только с жизнью — даже с чувствами.

И здесь птица становится лакмусовой бумажкой. Если ты не готов разрушить ее пару — как ты можешь разрушать другого человека?

Конечно, есть крайние ситуации, «момент истины». Мы не об этом говорим. Мы говорим о повседневных ситуациях, где на одной чаше весов — наше «белое пальто», наша правота, наша чистота, а на другой — другой человек.

Да, есть ситуация, когда действительно нет выбора. И все равно надо идти до конца. И ты должен принести себя в жертву. Но себя! Мы обязаны искать такие формы, такие способы, при которых наши самые высокие идеи, наши самые благородные устремления и даже самые правильные поступки не будут топтать чувства других людей.

Потому что если происходит так, что эти чувства все-таки оказываются растоптаны — если нам безразлично это разрушение, значит, есть смысл проверить саму нашу идеологию.

Почему законы о кошерной пище были даны еврейскому народу только год спустя после дарования Торы? Чем некошерна птица, которая могла разглядеть из Вавилона падаль в земле Израиля? И когда критикующий современное еврейское государство сам становится падалью? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин читает недельную главу Шмини.

Краткое содержание главы Шмини

Глава Шмини продолжает предыдущую главу Цав, где описывалось семидневное освящение Скинии. События разворачиваются на восьмой день, когда начинается служение Аарона и его сыновей, и Божественное присутствие нисходит на Скинию. 

Моисей собирает весь народ у Скинии, чтобы они стали свидетелями схождения Шхины. Аарон приносит различные жертвы в подготовке к этому откровению. После завершения жертвоприношений он благословляет народ священническим благословением. Затем Моисей и Аарон благословляют Израиль, чтобы Божественное присутствие пребывало в деле их рук — и действительно, Шхина явно нисходит на Скинию.

После этого с небес сходит огонь и пожирает жертвы на жертвеннике. Однако старшие сыновья Аарона, Надав и Авиу, приносят неразрешенное воскурение, и небесный огонь поражает их. Моисей велит вынести их тела из Скинии и приказывает Аарону и его двум оставшимся сыновьям не соблюдать обычные законы траура, поскольку они должны продолжать служение ради всего народа. Священникам также запрещается употреблять вино перед служением.

Далее Моисей обращается к Аарону и его сыновьям с указаниями относительно употребления жертв этого дня, несмотря на их личную утрату. Затем выясняется, что одна из жертв за грех была сожжена, а не съедена, как следовало. Моисей выражает недовольство, но Аарон объясняет свое решение, и Моисей принимает его слова.

Затем Всевышний дает законы кашрута, объясняя, как отличать кошерных животных, рыб и птиц от некошерных. Кошерные животные должны жевать жвачку и иметь раздвоенные копыта. Тора перечисляет четыре животных, обладающих лишь одним из этих признаков, и потому некошерных. Кошерная рыба должна иметь плавники и чешую. Также приводится список некошерных птиц и разрешенных видов саранчи.

Далее обсуждаются законы ритуальной нечистоты, возникающей при соприкосновении с тушами некошерных животных, а также с некоторыми видами пресмыкающихся и мелких существ. Указывается, что пища и сосуды могут стать нечистыми при таком контакте. Кроме того, говорится о нечистоте, возникающей при соприкосновении с тушей кошерного животного, которое не было зарезано надлежащим образом. Глава завершается призывом к святости через воздержание от всякой запрещенной пищи.

***

В недельной главе Шмини содержится Б-жественный «список кошерности» — перечень млекопитающих, рыб и птиц, разрешенных евреям в пищу. 

«Г-сподь сказал Моше [сказать] и Аѓарону, [который потом передаст это Эльазару и Итамару]: «[все вы] передайте сынам Израиля: “вот каких животных вам можно есть из всех существ на земле».

Почему, кроме Моше, с народом должны были говорить Аѓарон, Эльазар и Итамар? 

Раши:

Всех их [Моше, Аѓарона, Эльазара и Итамара Всевышний] уравнял, сделав посланниками при передаче этих слов, потому что были они равны в молчании (см. 10:3) и [равно] приняли приговор Вездесущего [относительно Надава и Авиѓу] с любовью.

Ребе в своей беседе к главе «Шмини» в 1984 году задается вовпоосом: Почему только после открытия мишкана первого нисана, почти через год после дарования Торы (которое состоялось, как мы помним, в сиване предыдущего года), еврейскому народу были переданы законы о кошерной и некошерной пище? Ведь любые вопросы, касающиеся еды и питья, стали бы актуальны сразу после дарования Торы — излишне говорить, что люди ежедневно нуждаются в еде и питье. По какой причине эти законы тогда еще не были даны народу? Сразу напрашивается возражение: мы знаем, что Тора не следует хронологии, значит, вполне могло быть, что сразу после дарования Торы народ получил законы о том, какая пища кошерна. Просто записаны эти законы именно здесь. Однако Раши не согласен с подобным возражением — из его комментария можно сделать вывод, что эти законы были адресованы не только Моше, но и Аѓарону, Эльазару и Итамару и даны им как награда за принятие Божественного приговора в отношении Надава и Авиѓу. Очевидно, Раши считал, что законы о кошерной пище были даны именно в то время, о котором говорит Тора, не раньше. Чем это можно объяснить?

Раши не ответил на наш изначальный вопрос, потому что считал ответ на него очевидным: ни один из законов о кошерной и некошерной пище не имел для евреев практического значения в пустыне. Народ находился на территории, где полностью отсутствовали животные и птицы, не говоря о рыбах. Единственными — некошерными — видами являются в пустыне змеи и скорпионы (см. ниже, стих 42), но в то время народ был защищен от них облаками Славы (см. Шмот, 13:21; Раши к Бемидбар, 10:34), так что и этот закон не был актуален. Сразу после дарования Торы еврейскому народу были даны указания, имевшие для них на тот момент первостепенную важность — связанные с постройкой мишкана. Только затем появляются законы о запрещенных животных, которые обретут практический смысл позже, как только евреи достигнут обитаемых земель.

В разделе о птицах Тора перечисляет двадцать четыре вида некошерных птиц. Потом этот список повторяется в Дварим, 14:13. 

Ни один из переводов названий птиц не является несомненным. Хотя название птицы, именуемой в оригинале «нешер», переводится у нас как «орел», данный перевод следует считать условным, поскольку у пророка (Миха, 1:16) нешер — это лысая птица, в Мишлей (30:17) — птица, питающаяся падалью, у Ибн-Эзры (комментарий к Шмот, 19:4) — птица, летающая выше остальных (также см. комментарии Ибн-Эзры, Мецудат Давид и Мальбима к Иов, 39:27). Все эти признаки более соответствуют птице, известной нам под названием «белоголовый гриф», но не «орел». Перес, в переводе «гриф» (известный и как «бородач»), также идентифицирован не со стопроцентной вероятностью; слово «перес» означает «куски» или «крушитель», что может относиться к привычке бородача разбивать кости, которыми он питается, сбрасывая их с большой высоты. Озния («морской орел») — возможно, скопа или орлан-белохвост. Возможно, птица под названием «бат ѓа-яана» — это страус, но также возможно, что это разновидность совы. Тахмас — идентификация затруднена; возможно, это разновидность совы или кукушки. Кос, переводимый как «сыч», — это, вероятно, разновидность совы. Тиншемет — возможно, амбарная сова (не исключено, что и летучая мышь). Каат, «пеликан», и многие комментаторы действительно пишут об этой птице как о водоплавающей, но в Теѓилим (102:7) эта птица представлена как обитающая в пустыне. Рахам (сип) отождествлен Талмудом (см. Хулин, 63а) как птица шракшрак, называемая так из-за звуков, которые она издает.

Ая — «сокол», описан в Талмуде как птица, обладающая превосходным зрением; вероятно, это канюк или сарыч. Талмуд в трактате Хулин 63б, а вслед за ним и Раши к этому стиху в Дварим, объясняют, что она названа сразу тремя именами — раа, дая и ая. Тора приводит все три названия потому, что если бы было упомянуто только одно из них, человек, знающий эту птицу под другим именем, мог бы ошибочно решить, что она кошерна.

Что это за птица — раа / ая / дая? Многие переводили это название как гриф или ястреб. Однако, насколько можно судить после всех исследований, наиболее точный перевод слова раа — это коршун, по-научному milvus. И действительно, по-арабски коршун называется хаддаа — חדאא, что очень похоже на библейское дая. Кстати, эта птица еще дважды упоминается в Танахе: в Йешаяу 34:15 — «там и коршуны соберутся, каждая со своей парой», — и в Иове 28:7, где встречается близкое слово ая.

Почему одной и той же птице даны три имени?

Раа происходит от глагола «видеть».

Дая — от глагола «летать, парить, скользить в воздухе».

Ая — от глагола «кричать, вопить, издавать жалобный звук».

Все эти имена описывают свойства этой птицы. Этот коршун действительно распространен по всему Ближнему Востоку и питается главным образом мелкими птицами, мышами, рептилиями и рыбой. В ловле рыбы он почти так же искусен, как скопа — библейский шалах: он стремительно бросается с большой высоты в воду и уносит рыбу в когтях. Крылья коршуна длинные и мощные, и его полет отличается необыкновенной грацией. Именно поэтому его и называют птицей скользящего полета.

Зрение у него поразительно острое и пронзительное. С огромной высоты, на которую он поднимается в поисках пищи, он способен обозревать землю под собой и различать куропатку, перепелку, курицу или другое существо, которое станет его добычей.

Если коршун подозревает опасность возле своего гнезда, он мгновенно взмывает в воздух, поднимаясь высоко над деревьями, среди которых расположено его жилище. Оттуда он может действовать как часовой благодаря своему невероятному зрению и не спускается, пока не убедится, что опасность миновала.

Особенно поразительно то, что за семнадцать столетий до всех научных исследований Талмуд описал эту птицу несколькими словами. В Хулин 63б сказано:

אמר רב אבהו, ראה זו איה, ולמה נקרא שמה ראה? שרואה ביותר. וכן הוא אומר: נתיב לא ידעו עיט, ולא שזפתו עין איה. תנא עומדת בבבל ורואה נבלה בארץ ישראל.

«Рабби Абау сказал: птица раа — это та же самая ая. Почему она называется раа? Потому что она видит особенно хорошо. И так же сказано в книге Иова 28:7: “Есть путь, которого не знает хищная птица, и глаз аи не видел его”. Мы учили: она стоит в Вавилоне и видит падаль в земле Израиля».

Талмуд тем самым доказывает это свойство стихом из Иова 28:7:

«Есть тропа, которой не знает хищная птица, и которую не видел глаз коршуна».

Сам тот факт, что стих подчеркивает: «глаз коршуна ее не видел», указывает на то, что обычно глаз этой птицы отличается чрезвычайной зоркостью.

Далее Талмуд иллюстрирует эту зоркость удивительным образом:

«Эта птица стоит в Вавилоне и видит падаль в земле Израиля!»

А это действительно впечатляет, если помнить, что расстояние между Вавилоном — то есть современным Ираком — и Израилем составляет около 800 километров. Маараль из Праги в своей книге «Беэр а-Гола» объясняет это двояко: либо буквально, как указание на исключительное зрение этой птицы, либо как намек на ее идеальную, совершенную форму — цура, в отличие от ее конкретного, материального и всегда несовершенного воплощения — хомер. Это различие между идеальной формой и физической реализацией является важной темой как в еврейской философии, так и у Маараля, и в каком-то смысле напоминает платоновскую мысль.

Первый и очевидный вопрос: почему Талмуд приводит именно такой странный пример — «эта птица стоит в Вавилоне и видит падаль в земле Израиля»? Можно было бы привести множество других примеров того, что именно эта птица способна разглядеть и на каком расстоянии.

Второй, более глубокий вопрос: причина, по которой некоторые животные не являются кошерными, состоит в том, что отрицательные свойства этих животных могут отрицательно сказаться на человеке, который их ест. «Ты — то, что ты ешь» — это не просто банальность. Именно поэтому нам велено воздерживаться от животных, чьи качества мы не хотели бы встроить в свою психику. Об этом пишет, в частности, Рамбан к Ваикра 11:12, а также Шулхан Арух, Йоре Деа, конец 81-го раздела. Кошерные животные, напротив, отличаются мирными качествами, которым стоит подражать.

Но тогда почему эта птица некошерна? Ведь острое зрение и проницательность — а именно это, судя по самому имени, является ее главной чертой — кажутся качествами прекрасными. Разве такая птица не должна быть кошерной?

Талмуд не просто иллюстрирует выдающееся зрение коршуна, птицы раа. Он одновременно объясняет, почему она некошерна:

«Эта птица стоит в Вавилоне и видит падаль в земле Израиля».

Когда ты смотришь на землю Израиля, ты можешь увидеть множество вещей, включая много хорошего и трогательного. Но что видит эта птица? Трупы. Будучи хищной птицей, которая убивает, пожирает и питается мясом других существ, она устремляет взгляд к Эрец-Исраэль — и замечает там только одно: падаль.

Вот что делает ее некошерной. Потому что такое качество встречается и у некоторых людей, а мы не хотим «съесть» и впитать в свою душу такой образ поведения. Иными словами, у этой птицы два отрицательных качества: она хищная и она видит только трупы.

Некоторые люди — просто хронические жалобщики. Они смотрят на жену, детей, родственников, членов своей общины — и все, что они видят, это недостатки, провалы, ошибки и отрицательные черты.

Есть люди, которые никогда не прекращают критиковать всех и все. Пока одни умеют видеть хорошее в каждом — даже в самой тяжелой ситуации или в самом сложном человеке, — эти люди каким-то образом умудряются видеть зло во всех и во всем. Они всегда могут объяснить, у кого какая «повестка», кто какими скрытыми мотивами движим; везде — вонючие трупы.

Правы ли они? Возможно, частично. А иногда и полностью. У каждого человека есть недостатки. Даже у величайшего святого есть свои демоны; даже у великого человека обычно найдется какой-то скелет — падаль — в шкафу. Именно поэтому нам нужна Тора, чтобы направлять нас. Именно поэтому Тора требует от нас не переставать работать над собой, ставить под сомнение свои шаблоны, анализировать свои мотивы, очищать свое поведение и исправлять свои ошибки.

Я не могу поручиться за подлинность каждой детали следующей истории, потому что не знаю ее первоначального источника. Но урок ее, безусловно, истинен. 

Однажды в город, где жил реб Шмуэль Мункес — известный ученик рабби Шнеура-Залмана из Ляд, человек глубоко набожный и с поразительным чувством юмора, — прибыл знаменитый магид, странствующий проповедник. Прочитав его рекомендательное письмо, в котором он превозносился как праведник, путешествующий из города в город исключительно ради того, чтобы вдохновлять евреев, жители местечка — простые, богобоязненные, чистые люди — пригласили его выступить.

Во время своей проповеди магид обрушился на слушателей, обличая их за «ужасные грехи». Он укорял их за то, что они такие низкие, ужасные, отвратительные евреи, навлекающие на себя гнев Б-жий. Затем он красочно описал суровое наказание, ожидающее их за их злые пути. Закончив, гордый проповедник быстро удалился в свою комнату, оставив свою подавленную аудиторию рыдать над собственным нравственным падением и над Б-жественным возмездием, которое теперь должно было на них обрушиться.

Не успел он как следует устроиться, как в комнату вошел человек. Это был сам реб Шмуэль.

Реб Шмуэль достал длинный нож и точильный камень и начал точить нож.

После нескольких напряженных и молчаливых минут магид первым нарушил тишину:

— Что все это значит? — спросил он с изумлением.

Не отрывая глаз от точильного камня, реб Шмуэль Мункес ответил с притворной искренностью:

— Как достопочтенный магид знает, мы, простые люди, никогда не удостаивались того, чтобы среди нас жил настоящий праведный мудрец. Кто знает, быть может, это из-за тех наших ужасных грехов, которые вы только что описали.

Не понимая, к чему все это клонится, магид ответил:

— Да, да, но при чем тут нож, который вы точите?

— Все довольно просто, — спокойно сказал рабби Шмуэль. — Нас учили родители, что перед Рош а-Шана следует молиться на могилах праведников. А у нас, к сожалению, на кладбище никогда не было могилы праведника. Все наши жители — как вы так красноречиво только что объяснили — были совершенно нечестивы.

— Конечно, конечно, — кивнул магид. — Но зачем нож?

— Очень просто, — продолжал рабби Шмуэль. — Ближайшая могила цадика находится слишком далеко от нашего города. Жителям очень трудно каждый год проделывать это путешествие. Поэтому мы решили, что нам наконец нужен праведник, похороненный у нас.

— Услышав вашу речь, — продолжил он с совершенно серьезным лицом, — я понял, что во всей округе нет никого более святого и праведного, чем вы. Поэтому я решил… зарезать вас и похоронить прямо здесь, на нашем кладбище. Наконец-то перед Рош а-Шана мы сможем приходить молиться на вашей святой могиле.

Когда до магида начал доходить весь ужас происходящего, он поспешно сменил тон.

— Если подумать, — пробормотал он, — я не так уж праведен. Есть у меня некоторые грехи… хотя, конечно, по недоразумению, случайно…

Реб Шмуэль только отмахнулся от этого признания:

— Достопочтенный магид! Вы все равно очень праведны и учены. А что до этих проступков — они настолько незначительны, что кто вообще сочтет их грехами? Ваша скромность — лишь еще одно доказательство вашей исключительной праведности. И потом, по сравнению с нашими чудовищными грехами, которые вы только что описали в своей проповеди, вы, поверьте, настоящий цадик. Вы — тот самый человек, который нам нужен здесь похороненным.

К этому времени реб Шмуэль уже закончил точить нож. «Святой проповедник» начал паниковать.

— Если подумать еще раз, — заикаясь, сказал магид, — некоторые мои грехи были посерьезнее, например…

И он начал рассказывать о некоторых весьма сомнительных поступках своей жизни, которые, безусловно, делали его недостойным звания цадика.

Реб Шмуэль и это отмел:

— Для нас вы все равно великий праведник. Вы гораздо лучше всего, что у нас было.

Наконец магид признался уже в действительно постыдных грехах. Он признал, что на самом деле очень далек от того великого цадика, каким себя изображал. На самом деле он был человеком нравственно позорным.

Теперь пришла очередь реб Шмуэля проповедовать:

— Как вы смеете обличать этих прекрасных, невинных и чистых евреев, когда вы сами — презренный, развращенный шарлатан? Как вы смеете причинять стольким добрым, красивым, благонамеренным людям такую боль? Это вы должны изменить свою жизнь; это вы должны каяться во всех своих грехах.

Магид понял намек. Он покинул город в глубоком внутреннем стыде. И больше никогда не обрушивал на свои аудитории суровых, жестоких обличений.

Откуда реб Шмуэль знал, что этот человек играет роль и в действительности далек от святости?

Ответ прост: когда ты чист и свят, ты видишь невинность и чистоту в других. Когда ты соприкасаешься со своей собственной душой, ты чувствуешь душу в других. Когда у тебя есть подлинные отношения с Б-гом, тогда Б-жественность, присутствующая в каждом человеке, становится для тебя гораздо более осязаемой. Когда ты не страдаешь от раздутого эго или страшной неуверенности в себе, ты по-настоящему способен видеть добро в других.

Да, конечно, почти в каждом человеке есть падаль, скелеты, демоны и призраки; именно это и делает нас людьми. Даже у Святой Земли есть свои трупы — физические и психологические.

Но если это единственное, что ты видишь, — значит, ты сам человек некошерный. Тебе самому нужно очищение.

Это наблюдение наших мудрецов о некошерной птице раа невероятно актуально сегодня, когда речь заходит об Израиле.

Является ли Израиль совершенной страной? Ответ всем известен. У Израиля множество вызовов и проблем. Совершенно ли правительство? Так может думать только глупец. За последние три десятилетия израильское руководство совершило ряд исторических ошибок, приведших к катастрофическим последствиям.

Но есть люди, которые, глядя на Израиль, видят только трупы.

В наш век технологий все мы, по сути, получили зрение коршуна. Мы сидим у себя дома в Вавилоне — или в России, США, Канаде, Европе, Австралии, Южной Африке или где угодно еще — и с помощью RT, CNN, BBC или других камер можем видеть Израиль. Но очень часто все, что репортеры, журналисты, блогеры, академики и политики видят в Израиле, — это вонючие трупы. Когда они рассказывают об Израиле, можно подумать, что эта страна не делает ничего, кроме как производит палестинские детские трупы. Никогда бы не догадаться, что она окружена миллионами соседей, которые были бы рады видеть мертвым каждого еврея, не дай Б-г.

И именно по этому можно понять, насколько они предвзяты и несправедливы. Когда кто-то критикует Израиль — это законно. Есть о чем спорить, есть что обсуждать. Но когда у человека нет ничего, кроме критики Израиля, когда ему нечего сказать об Израиле хорошего, когда Израиль изображается как самая расистская страна, совершающая геноцид, — тогда ясно, что дело не в Израиле. Просто сам человек, извергающий эту ненависть, — падаль.

В конечном счете все сводится к точке зрения. Каждый из нас должен решить, что именно он будет видеть — в себе и в окружающем мире. Вопрос не только в том, что мы видим, но и в том, каким взглядом мы вообще смотрим на мир.

Как видение Йехезкеля о сухих костях связано с Песахом? Что не поняли о еврейском народе Гитлер и Эйхман? И когда оживут мертвые? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин об историческом и психологическом смысле видения Йехезкеля.

Видение Йехезкеля

Афтара ближайшего Шабата, Холь а-Моэд Песах, — одно из самых пронзительных пророчеств в Танахе: первые четырнадцать стихов 37-й главы книги Йехезкеля, известные как видение «сухих костей».

Согласно традиции, это‌ были кости евреев из колена Эфраима, попытавшихся уйти из Египта за тридцать восемь лет до Исхода и‌ убитых филистимлянами‌ — отсюда, собственно, и‌ связь с‌ Песахом (Раши к‌ Мегила, 31б; Санѓедрин, 92б). Дополнительная связь ѓафтары с‌ праздником‌ — тема воскрешения мертвых. Р. Ѓай‌ Гаон свидетельствовал об устной традиции, согласно которой конечное воскрешение мертвых произойдет в‌ нисане‌ — месяце, на‌ который выпадает праздник Песах (Тур, Орах хаим, 490). Можно утверждать, что‌ учение р. Ѓая‌ Гаона также опирается на Талмуд, точнее, на‌ приведенные там слова царицы Клеопатры: «Знаю я, что‌ мертвые воскреснут, ибо‌ сказано: “И‌ цвести будут в‌ городе люди, как‌ трава из земли” (Теѓилим, 72:16)» (Санѓедрин, 90б). Поскольку нисан‌ — «весенний месяц» (Шмот, 13:4), сравнение в‌ Талмуде воскрешения с‌ появлением травы‌ — а‌ как мы знаем, аналогии Торы точны во всех деталях‌ — указывает, что‌ воскрешение произойдет весной, т. е. в‌ нисане. Однако в‌ нисане тридцать дней. Чем‌ же воскрешение связано именно с‌ Песахом? Ответ мы также находим в‌ приведенной выше цитате из Талмуда. Трава прорастет, даже если не будет дождя, но‌ только роса, а‌ Песах‌ — время, когда начинают читать молитву о‌ росе, ибо‌ в‌ этот момент «открываются хранилища росы» (Пиркей де-рабби Элиэзер). Кроме того, роса связана с‌ воскрешением, ибо, согласно традиции, Бог‌ воскресит мертвых с‌ помощью росы (Шабат, 85б). Почему для этого чтения была выбрана именно суббота, приходящаяся на холь а-моэд? Все‌ чтения Песаха отмечают события, связанные с‌ днем чтения, эти‌ темы повторяются в‌ этот день из года в‌ год. Однако воскрешение не повторяющаяся тема; это‌ уникальное событие, не‌ связанное с‌ конкретным временем. Поэтому была выбрана суббота, приходящаяся на холь а-моэд, поскольку в‌ год, когда первый день Песаха выпадает на субботу, такой субботы нет. Это‌ лишний раз подчеркивает: воскрешение не повторяющаяся тема, связанная с‌ конкретным днем, к‌ которой мы возвращаемся из года в‌ год. 

Ветер поднимает Йехезкеля и переносит его в долину. Долина наполнена костями — множеством костей, очень сухих костей. Б-г спрашивает Йехезкеля:

«Сын человеческий, оживут ли эти кости?»

Йехезкель отвечает:

«О Б-г, только Ты знаешь».

Тогда Б-г повелевает Йехезкелю говорить к костям:

«О сухие кости! Услышьте слово Б-га».

Он велит ему сказать костям, что в них войдет дух, и они оживут; плоть, сухожилия и кожа снова покроют кости, и они снова будут жить.

Йехезкель говорит сухим костям:

«И возник шум, когда я пророчествовал — и вот, движение: кости сходились, кость к кости. И я увидел — появились на них сухожилия, и плоть поднялась на них, и кожа покрыла их сверху. Но духа в них еще не было».

Б-г говорит Йехезкелю:

«Пророчествуй, сын человеческий, и скажи духу: так говорит Б-г — приди с четырех сторон и вдохни жизнь в этих убитых, чтобы они ожили».

Йехезкель вновь исполняет повеление, и дух входит в безжизненные тела. Они оживают и встают на ноги — «великое, огромное воинство людей».

И сказал мне Б-г:

«Сын человеческий, эти кости — весь дом Израиля. Они говорят: “Высохли наши кости, погибла наша надежда, мы отсечены”. Поэтому пророчествуй и скажи им: так говорит Б-г — Я открою ваши могилы, и подниму вас из могил, народ Мой, и приведу вас в землю Израиля… Я вложу дух Мой в вас, и вы оживете, и поставлю вас на вашей земле…»

Почему мудрецы установили читать это видение именно в Шабат Холь а-Моэд Песах? Какова связь с Песахом?

И что символизирует это пугающее видение?

Этот отрывок уже у мудрецов Талмуда вызывал споры.

В трактате Сангедрин, лист 92б, мы находим следующий спор.

Один из мудрецов полагал, что это была притча.

Как сказано в барайте: Рабби Элиэзер говорил, что мертвые, которых воскресил Йехезкель, встали, воспели песнь — и снова умерли.

Рабби Йеуда сказал:

«Это действительно была притча».

Рабби Нехемия возразил:

«Если это правда — зачем называть это притчей? А если притча — почему говорить, что это правда?»

То есть либо это было реальное событие, либо аллегория.

Рабби Элиэзер, сын рабби Йоси Галилеянина, сказал:

«Эти мертвые вошли в землю Израиля, женились и родили детей».

Услышав это, рабби Йеуда бен Батера встал и сказал:

«Я — один из их потомков, и у меня есть тфилин, переданный мне от предков».

Кто же были эти мертвые?

Рав сказал: это были потомки Эфраима, которые ошиблись в расчете конца египетского рабства.

Всевышний сказал Аврааму:

«Пришельцами будут твои потомки… и будут угнетать их 400 лет» (Берешит 15:13).

Но не было сказано, откуда начинать отсчет.

Потомки Эфраима начали считать от момента пророчества — и ошиблись. На самом деле отсчет начинался с рождения Ицхака.

Они преждевременно покинули Египет и были убиты жителями Гата, как сказано в книге Диврей а-Ямим (I, 7:20–21).

И далее:

«И горевал по ним Эфраим, отец их, многие дни» (там же, 7:23).

Шмуэль сказал: это были люди, отрицавшие воскресение мертвых, как сказано:

«Наши кости высохли, и надежда наша исчезла» (Йехезкель 37:11).

Рабби Ирмия бар Або сказал: это были люди, лишенные живительной силы заповедей.

Маарша объясняет: пророк воскресил именно их, чтобы показать, что даже грешники удостоятся воскресения.

Рабби Йоханан сказал: это были убитые в долине Дура (Даниэль 3:1).

Он добавил: когда Навуходоносор изгнал евреев, среди них были юноши необыкновенной красоты.

Халдейки возжелали их. Мужья донесли царю, и он приказал их убить. Но страсть женщин не исчезла, и тогда он приказал растоптать тела, чтобы их невозможно было узнать.

Именно эти останки, по его мнению, и были воскрешены Йехезкелем.

Но вернемся к главному: Талмуд приводит два мнения: было ли это видение метафорой, аллегорией, или реальным событием. Но ясно одно: «эти кости — весь дом Израиля», как говорит Б-г Йехезкелю*.

Иными словами, это видение отражает судьбу еврейского народа.

Попробуем рассмотреть его с двух точек зрения — исторической и психологической.

Груды сухих костей

Трудно не увидеть, насколько пророчество Йехезкеля — произнесенное в VI веке до н. э., после разрушения Первого Храма и изгнания в Вавилон — актуально и в наше время.

Менее восьмидесяти лет назад шесть миллионов наших братьев и сестер были превращены в пепел, смешанный с частицами сухих костей.

Многие лагеря уничтожения нацистов были наполнены горами сухих костей.

С момента создания Освенцима в январе 1940 года до его освобождения 27 января 1945 года было убито более миллиона человек, включая 900 000 европейских евреев — крупнейшее массовое убийство в истории.

По всей Европе еврейские кости были поглощены землей, не оставив следа миллионов жизней:

Бабий Яр — 40 000,

Треблинка — 800 000,

Хелмно — 150 000,

Майданек — 60 000,

Собибор — 250 000,

Бухенвальд — 56 000,

Бергена-Бельзен — 100 000,

Белжец — 600 000,

Маутхаузен — 320 000,

Дахау — 35 000,

и многочисленные массовые захоронения в лесах Восточной Европы, где еврейские дети и их родители были расстреляны в «Холокосте пуль».

Могут ли эти кости ожить?

Все задавали один и тот же вопрос, перефразируя слова Б-га Йехезкелю:

«Могут ли эти кости ожить?»

Есть ли будущее у народа, обреченного Третьим рейхом на уничтожение, оставленного цивилизованным миром на виселицах Германии?

Есть ли у этого народа место в этом проклятом мире, который почти не протестовал, когда полтора миллиона детей были задушены газом — многие из них младенцы на руках матерей?

Где найти перо, способное выразить, что чувствовал наш народ, когда тысячелетняя жизнь в Восточной Европе была уничтожена, когда сотни общин исчезли за несколько лет, а народ, полный жизни, превратился в тень, и даже выжившие чувствовали себя ходячими скелетами?

Рудольф Хесс, комендант Освенцима, был судим в Нюрнберге в 1946 году. Он сказал, что Эйхман и Гитлер были убеждены: если им удастся уничтожить биологическую основу еврейства на Востоке, то еврейский народ никогда не оправится от этого удара, и после трех тысячелетий его история закончится.

А как же миллионы евреев в Америке? — его спросили.

«Ассимилированные евреи Запада, — ответил Хесс, — не смогут и не захотят восполнить эту потерю, и у еврейского народа не будет будущего».

С точки зрения статистики Эйхман и Гитлер были правы. После такого удара отчаяние и ассимиляция казались естественным исходом.

Чего они не поняли — это того, что еврейский народ живет по другим законам — законам видения Йехезкеля, где сухие кости несут в себе тайну возрождения.

Шум, доставляющий радость

Мне довелось однажды брать интервью у Исаака Каннера — отца Юрия Исааковича Каннера, который в то время был президентом Российского еврейского конгресса.

Исааку Каннеру на тот момент было за девяносто, и он жил в Нью-Йорке, в районе Боро-парк, населенном преимущественно хасидами.

Интервью оказалось очень интересным. Он вспоминал свое детство, молодость. Он происходил из семьи хасидских цадиков, вырос в известной семье: его мать была одной из внучек ребе из династии Чернобыльских цадиков.

Собственно, именно поэтому я с ним и встретился — в архивных документах обнаружил, что в детстве он жил в доме в Бердичеве, связанном с людьми, о которых я тогда делал исследование.

Оказалось, что он прекрасно все помнит, свободно говорит на идише и вообще производит впечатление человека необычайно ясного, сильного и умного.

Жил он в многоквартирном доме, где стоял невероятный шум: по лестничным пролетам бесчисленные хасидские дети катались на велосипедах, бегали, играли, кричали.

Когда он уже провожал меня, я открыл дверь и спросил его — не мешает ли ему этот шум. Но на самом деле я имел в виду другое: зачем он живет в таком доме, ведь у его семьи, очевидно, были возможности для совершенно других условий.

Он посмотрел на меня очень внимательно и сказал:

«Я никогда не думал, что доживу до дня, когда снова увижу еврейских детей, играющих и разговаривающих на идише. И сейчас, когда я слышу, как они шумят на моем родном языке, это приносит мне такое счастье и такую радость, о которых я даже не мечтал.

Это значит, что Гитлер ошибся. Ничего у него не получилось. Слышать смех детей и видеть их сияющие лица — для меня это величайшая победа добра над злом, чистоты над мерзостью».

7 октября 2023 года мир снова с ужасом увидел, как наших братьев и сестер убивали, сжигали и похищали. Многие тела были сожжены настолько сильно, что в некоторых случаях остались лишь обугленные кости.

Боль — осязаемая, ужасы — невыразимы.

Хотя мы не понимаем, мы тоже находим утешение в видении Йехезкеля: мы видим лишь малую часть более широкой картины жизни и истории. Каждая из этих сухих костей еще вернется к жизни, добро победит зло, и Израиль будет жить вечно.

Огонь продолжает гореть

В канун Песаха в этом году завершилась шива — семь дней траура по очень светлому молодому человеку, которого я могу назвать своим другом. И я не одинок — тысячи людей по всему миру с полным правом считали его своим другом.

Миша Либкин ушел от нас седьмого Ниссана, на 43-м году жизни.

Это стало страшным шоком не только для его замечательной семьи — его жены Ани, его детей Хаи, Яши и Гени, его родителей, его брата — но и всколыхнуло огромное количество людей буквально на всех континентах.

Миша был из тех людей, о которых говорят: он спешит делать добро.

И это не была фигура речи — он действительно помогал огромному числу людей, горел невероятными идеями и доводил их до конца.

Он был организатором, как я убежден, лучшего в мире «Лимуда» — я бывал на многих, и московский «Лимуд» был особенным.

Он возглавлял российский ОРТ — образовательную организацию с сетью школ. Московская школа ОРТ была и остается одной из самых известных в Москве, с особой атмосферой. Я бы назвал ее атмосферой Миши Либкина.

Кроме того, Миша был невероятно увлеченным человеком. В частности, он превратился в настоящего исследователя истории ОРТ.

ОРТ — это ведь организация, возникшая еще до революции. И хотя сегодня, да и на протяжении большей части своей истории, учебные заведения ОРТ существовали в основном за пределами России, само название означает «Общество ремесленного труда».

Эта организация действовала чрезвычайно активно в дореволюционной России и некоторое время — в первые годы советской власти.

Миша занимался архивными исследованиями истории ОРТ и однажды выяснил трагическую судьбу одного из руководителей московского, российского ОРТ. После революции он был репрессирован, и мне довелось участвовать в церемонии установки памятной таблички на доме, из которого Якова Цегельницкого увели навсегда в 1938 году.

Но помимо этих масштабных, «кабинетных» дел, Миша был совершенно замечательным другом в личном смысле.

За эти годы мне очень часто выпадала честь участвовать в его добрых делах. Он писал мне о людях, которым нужно помочь — в Аргентине, в Австралии, в Нью-Йорке. Я не уверен, что эти люди до сих пор знают, что помощь пришла благодаря Мише.

Но и я сам был адресатом его помощи. Он очень помогал мне в образовании одного из моих детей — ребенок пошел в первый класс в ОРТ и получил все то тепло, которое там было.

Эта готовность помогать была ему невероятно свойственна.

И, кроме всего прочего, он был совершенно уникальным человеком. Он был совершенно уникальным человеком в том, что касалось его национального самоощущения.

Будучи, как он сам говорил, совершенно нерелигиозным, Миша был настоящим фанатом будущего еврейского народа.

Именно из этого ощущения он дал своим детям такие имена: Хая, Геня и Яша. Именно поэтому он устраивал пасхальные седеры, зажигал ханукальные свечи. Для него было важно, чтобы ханукальные свечи горели в домах его учеников.

И именно из этого внутреннего чувства он поставил хупу, когда женился на своей прекрасной Ане.

Иными словами, человек, который называл себя нерелигиозным, на самом деле обладал уникальным еврейским внутренним стержнем.

И я бы сказал, что, не вдаваясь в определения «религиозный» и «нерелигиозный», можно вполне уверенно сказать: Миша был человеком Б-жьим — и нес в себе не просто искру, а настоящий огонь еврейства.

Я знал Мишу с его десяти лет. Иногда мы общались очень часто, иногда реже, но всегда было ощущение, что он где-то рядом.

И поэтому его смерть стала для меня страшным потрясением.

Когда уходят молодые люди в самом расцвете сил — такие яркие, такие прекрасные — кажется, что вместе с ними уходит и тот огонь, и те дела, которые они создавали.

И здесь снова возникает Йехезкель.

Эти кости оживут.

Люди, которые оставляют после себя такой огромный след, оставляют не только память — они оставляют живые дела. И именно эти дела становятся их плотью и кровью.

И кроме нашей веры в окончательное избавление, когда мертвые оживут, есть еще одно — в этом не нужна особая вера. Достаточно просто посмотреть вокруг, чтобы увидеть, насколько они продолжают жить: в своих делах, в своих детях, в своих учениках, в своих друзьях.

Есть также видение «сухих костей» и в нашей личной жизни.

В какой-то момент своей жизни каждый из нас мечтал о великих вещах, стремился покорять вершины, хотел достичь возвышенных целей. Мы стремились жить полной жизнью, раскрыть свой потенциал, повлиять на жизни других, быть посланниками любви, света и надежды.

Но по мере того как жизнь идет, «реальность» берет свое. Стресс повседневности захватывает нас, боль и трудности нашего пути начинают преобладать. Наш идеализм тускнеет, если не умирает, наши стремления подавляются, и наша внутренняя энергия угасает, когда мы смиряемся с тихим отчаянием.

Некоторые из нас были настолько сильно ранены, что части нашего сознания просто «отключились». Творчество, любопытство, забота, сострадание, уверенность, спокойствие, ясность и мужество превращаются в ежедневную борьбу за выживание.

Мы смотрим в зеркало — и видим иссохшие кости и иссохший дух. Мы страдаем от тревоги, путаницы, отстраненности. Депрессия заменяет доверие, страх заменяет страсть. Мы чувствуем себя безжизненными и онемевшими.

И приходит Йехезкель и говорит нам от имени нашего любящего Творца:

«Говори со своими сухими костями! Скажи им: “О мои дорогие сухие кости, можете ли вы услышать слово Б-га?”»

Ни одна мечта не умирает полностью. Ни один огонь не гаснет окончательно. Ни одна страсть не исчезает до конца.

Внутри сухих костей все еще есть скрытая сила жизни. Там есть тлеющие угли.

Никакой жизненный опыт и никакой злодей не могут окончательно уничтожить подлинное «я», которое является выражением бесконечного сознания.

Истинное «я» не связано и не ограничено. Говори с ним, обратись к нему, верь в него — и твои сухие кости оживут.

Покажи мне свое прекрасное лицо

Возможно, именно поэтому эта афтaра читается на Песах.

«Песнь Песней», которую читают во многих общинах после седера или в субботу Холь а-Моэд Песах, описывает весну — время Песаха:

«Возлюбленный мой заговорил и сказал мне: “Встань, любовь моя, прекрасная моя, и иди. Ибо зима прошла, дождь прекратился; цветы появились на земле, пришло время пения, и голос горлицы слышен в нашей земле; смоковница дала свои плоды, виноградные лозы источают аромат. Встань, любовь моя, прекрасная моя, и иди. Голубка моя скрывается в расщелинах скалы… дай мне увидеть твое лицо, дай мне услышать твой голос, ибо голос твой сладок, и лицо твое прекрасно”».

Разве это не описание происходящего с человеком?

Наша страсть, наша любовь, наша радость скрылись в трещинах твердой скалы; наши голоса замолкли — возможно, еще в детстве; наши лица скрыты — возможно, из-за боли и разочарования прошлого.

Мы иссохли.

И приходит Песах и говорит: долгая зима закончилась — холод, дождь и мороз остались позади. И как меняется природа, так и мы должны изменить свое внутреннее состояние.

Цветы начинают цвести, приходит время пения, и голос голубя снова слышен.

«Встань, любовь моя… покажи мне свое лицо, дай мне услышать твой голос», — говорит Б-г.

Выйди из своего укрытия, из трещин скал. Я хочу видеть тебя. Я хочу слышать тебя. Твой свет и твоя любовь слишком драгоценны, чтобы оставаться скрытыми.

Песах — это праздник обновления: от рабства к свободе, от угнетения к освобождению, от зимней печали к весеннему возрождению.

Из сухих костей пусть родится жизнь.

Выйди, любовь моя, дай мне увидеть тебя.

«Дай мне увидеть твое лицо, дай мне услышать твой голос, ибо голос твой сладок, и лицо твое прекрасно».

Я никогда не отказался от тебя — просит Б-г — пожалуйста, не отказывайся от себя. Не позволяй боли и пренебрежению навсегда закрыть твой свет.

Еврейское возрождение

Наконец, есть еще одно важное послание, заключенное в пророчестве о сухих костях для еврейского мира сегодня — мысль, которую мы услышали от Любавичского Ребе в его выступлении в Шабат после Песаха, 24 Нисана 5746 года (3 мая 1986 года).

С незабываемой страстью Ребе повторял слова Йехезкеля. Казалось, что стены «770» дрожали, когда Ребе восклицал:

«Сухие кости! Услышьте слово Б-га!»

И до сих пор, в своем воображении, многие слышат его голос — искренний и полный силы — и это по-прежнему зажигает надежду в раненом сердце.

Иногда, говорил Ребе, мы оглядываемся вокруг и видим множество «сухих костей».

Глядя на мир, можно заметить, что многие из нас пропитаны эмоциональной токсичностью. Ложь, насилие, сокрытие правды, коррупция, поверхностность и глупость проникли в наше общество так глубоко, что большинство даже не осознает этого.

Совсем молодые люди, проявляющие отчаяние, лишь показывают нам, что происходит под поверхностью.

На нравственном и духовном уровне многие из наших дорогих братьев и сестер, кажется, забыли мелодию близости, единства, Божественной любви и связи. И многие из нашего народа стали апатичными или даже ненавидящими себя.

Легко впасть в отчаяние, стать циничным и отступить.

Но приходит ветер, который вырывает Йехезкеля из его возвышенного духовного состояния и переносит его в долину, полную сухих костей.

И Всевышний говорит ему:

«Обратись к ним и скажи: о сухие кости, услышьте слово Б-га!»

Не отказывайся от этих сухих костей. Ты никогда не знаешь, какая сила заключена в их душах; ты никогда не знаешь, какие угли тлеют под холодной поверхностью.

Поделись с ними надеждой, обещанием Б-га, что они способны к обновлению — или, если угодно, к возрождению — и чудо произойдет.

Интересно, что во всем этом пророчестве Всевышний обращается к Йехезкелю как «בן אדם» — «сын человеческий».

Всевышний говорит ему:

«Йехезкель! Даже если ты всего лишь человек, даже если ты просто “сын человека”, не оставляй эти сухие кости забытыми и покинутыми».

Верь в их будущее, в их предназначение, в их потенциал — и они поразят тебя глубиной жизни, которую способны принять.

И не думай, что можно повлиять только на одного человека за раз.

Нет. Всевышний дал пророку силу оживить целый народ костей.

Мы можем изменить мир. Мы можем изменить парадигмы нашей культуры, преобразовать основы общества, внести жизнь вместо смерти, истину вместо лжи.

И если мы это сделаем, мы сами увидим чудо: кости оживут.

Зачем нужны две отдельные заповеди для очищения жертвенника и выноса пепла из Храма? Что символизирует пепел? И почему праведник падает чаще? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин читает недельную главу Цав.

СМОТРЕТЬ В VK ВИДЕО

Краткое содержание 

Глава Цав продолжает описание различных жертвоприношений, приносимых в Мишкане и в Храме, тему, начатую в предыдущей главе. Также она описывает процесс семидневного посвящения Мишкана и коэнов.

Тора начинает с заповеди о ежедневном удалении пепла с жертвенника — это было первое действие храмовой службы каждое утро. Затем повторяются законы мучных приношений с дополнительными деталями.

Далее говорится о мучном приношении коэнов: первосвященник приносил его дважды в день, а каждый коэн — в день своего вступления в служение. Повторяются также законы жертв за грех и за вину, с уточнениями. Обсуждается важный принцип впитывания жертвенного мяса посудой и способы ее очищения — тема, имеющая прямое отношение к законам кашрута. Упоминаются части жертв, которые полагаются коэнам.

Затем Тора описывает благодарственную жертву, которую приносит человек, переживший опасность. Перечисляются причины, по которым жертва может быть признана недействительной, например, ритуальная нечистота или неправильное намерение. Запрещается употреблять кровь и определенные жиры животных — этот запрет распространяется на всех домашних животных. Также описываются части мирной жертвы, передаваемые коэнам.

Далее приводится описание посвящения коэнов и освящения Мишкана. Моше, перед всем народом, облачает Аарона и его сыновей в священнические одежды и помазывает их, а также Мишкан и его принадлежности, святым маслом.

Процесс посвящения продолжается: Моше приносит жертвы — быка и барана, затем второго барана, чьи части сжигаются на жертвеннике вместе с хлебами.

В завершение Моше помазывает коэнов святым маслом, смешанным с кровью жертвенника, и дает им указания относительно употребления жертвенного мяса. Он сообщает, что этот процесс будет продолжаться семь дней, и в течение этого времени коэны не должны покидать пределы Мишкана.

***

Очень интересная заповедь открывает главу Цав. Это начало, и на самом деле во многих общинах, во многих сидурах, мы ее видим как часть утренних молитв, в разделе перед началом самой молитвы, которая называется Биркот а-Шахар и Корбанот.

Этот отрывок из начала главы Цав читается буквально каждый день, 365 дней в году, во многих общинах.

Он известен как паршат трумат а-дешен — отрывок о отделении пепла. 

וידבר ה’ אל משה לאמר — «И говорил Всевышний Моше, сказав».

И дальше:

צו את אהרן ואת בניו לאמר זאת תורת העולה — «Повели Аарону и его сыновьям, сказав: вот закон ола».

Ола — это всесожжение, жертва, которая полностью сгорает. Слово «ола» означает «поднимающаяся», «возносящаяся».

היא העולה על מוקדה על המזבח כל הלילה עד הבוקר — «Это жертва, которая горит на жертвеннике всю ночь до утра».

ואש המזבח תוקד בו — «И огонь жертвенника будет гореть в ней».

Это жертвы, которые приносились днем, а затем последняя жертва — ола — могла гореть всю ночь.

Далее сказано:

ולבש הכהן מדו בד ומכנסי בד ילבש על בשרו — «И наденет коэн свою льняную одежду и льняные штаны наденет на свое тело».

והרים את הדשן אשר תאכל האש את העולה על המזבח ושמו אצל המזבח — «И поднимет пепел, который огонь съел от жертвы на жертвеннике, и положит его рядом с жертвенником».

Очень интересные слова.

Коэн должен надеть льняную одежду и льняные штаны. Затем он должен взять пепел, оставшийся от жертв, и положить его рядом с жертвенником.

Затем он должен снять эти одежды, надеть другие одежды и вынести пепел за пределы стана, в чистое место.

Давайте объясним, что это означает.

Всегда полезно изучать то, что мы говорим каждый день, потому что часто мы привыкаем к словам и не задумываемся об их смысле.

Существовала особая служба, которая выполнялась каждое утро. Это была первая служба, выполняемая еще до восхода солнца — после рассвета, примерно за час до восхода.

Это называлось трумат а-дешен — отделение пепла.

Слово «дешен» означает пепел. «Трума» — поднятие, отделение.

То есть коэн должен был поднять, отделить пепел.

Как это происходило на практике?

Каждое утро коэн поднимался на жертвенник. Жертвенник был полон пепла, потому что все жертвы, которые сжигались, оставляли пепел — жир животных, мучные приношения, дрова, которые поддерживали огонь.

Пепел накапливался. Иногда больше, иногда меньше, но его всегда было много.

Каждое утро коэн поднимался по специальному пандусу (кевеш), который находился с южной стороны жертвенника.

У него в руках была серебряная лопата.

Он убирал верхние слои пепла и углей, пока не доходил до нижнего слоя — где еще оставались тлеющие угли, насыщенные огнем.

Именно этот пепел он брал — тот, который был глубоко внутри и пропитан огнем, который горел всю ночь.

Он наполнял лопату этим пеплом, спускался по пандусу, поворачивал налево, затем еще раз налево.

И рядом с жертвенником, у подножия пандуса, было место, куда он высыпал этот пепел — одну лопату каждое утро.

То есть он поднимался, набирал пепел, спускался, поворачивал налево и высыпал его рядом с жертвенником.

Итак, это называется трумат а-дешен — поднятие и отделение пепла. 

Но есть и вторая заповедь. Вторая заповедь называется оцаат а-дешен — вынос пепла.

Это уже другая заповедь. Как сказано: он снимает свою одежду, надевает другую одежду и выносит пепел за пределы стана.

В чем заключается эта заповедь?

Раз в несколько дней, когда место возле жертвенника было покрыто большим количеством пепла — от всего сгоревшего дерева и всех жертв — наступало время его очистить. Нужно было освободить место на жертвеннике.

Тогда коэн поднимался, собирал весь пепел в большой сосуд, спускался по пандусу и выносил его за пределы стана.

Это означало — вне Храма, вне Храмовой горы, вне Иерусалима. Во времена Мишкана — за пределы всех лагерей Израиля.

Было специальное место, чистое место — маком тахор — куда складывали этот пепел.

Раши объясняет, что есть различие между двумя заповедями: Трумат а-дешен — выполнялась ежедневно: одна лопата каждое утро.
Оцаат а-дешен — выполнялась по необходимости: когда пепла становилось слишком много. Есть мнение Рамбама, что второе действие тоже выполнялось ежедневно, но это предмет обсуждения.

В любом случае, это две разные заповеди:

первая — взять одну лопату пепла и положить рядом с жертвенником;

вторая — собрать большое количество пепла и вынести его за пределы стана.

И обе заповеди упомянуты в стихе:

сначала — «והרים את הדשן ושמו אצל המזבח» — взять пепел и положить рядом с жертвенником;

затем — сменить одежду и вынести пепел наружу, в чистое место.

Поэтому этот отрывок читается каждый день — потому что это действие происходило ежедневно в Храме.

Теперь возникает очевидный вопрос.

Тора обычно не является инструкцией по хозяйственному обслуживанию.

Понятно, что время от времени нужно очищать жертвенник от пепла. Но Тора, например, не дает заповеди мыть пол в Храме, хотя это очевидно необходимо.

Почему же здесь Тора делает это отдельной заповедью?

Значит, это не просто уборка. Это часть аводы, служения в Храме.

И поэтому коэн выполнял это действие в священных одеждах.

Но тогда возникает еще более серьезный вопрос.

Почему две заповеди?

Если есть вторая — выносить весь пепел — зачем первая?

Первая заповедь, казалось бы, недостаточна: одна лопата пепла не очищает жертвенник.

Можно было бы сказать: когда пепла много — вынеси его наружу, и все.

Но Тора говорит: каждое утро, независимо от количества пепла, возьми одну лопату и положи ее рядом с жертвенником.

Это выглядит как особое действие, имеющее самостоятельный смысл.

Еще один вопрос: почему эту лопату пепла нужно класть рядом с жертвенником, а не выносить наружу, как остальной пепел?

Почему одна часть пепла остается здесь, в священном месте, а другая выносится наружу?

И тот факт, что мы читаем этот отрывок каждое утро, показывает, что речь идет не только о физическом действии, но и о духовной работе.

Сегодня мы не выносим пепел физически, но существует внутренний смысл этого действия — духовный, эмоциональный, психологический.

И эта служба — трумат а-дешен и оцаат а-дешен — имеет значение и сегодня, как часть внутренней работы человека.

Так что же это?

Есть очень красивый и мощный маамар — хасидское объяснение — Алтер Ребе. У него есть комментарий к сидуру, и к этому отрывку Алтер Ребе, рабби Шнеур Залман из Ляд, дает выдающееся объяснение.

Он объясняет эту ежедневную службу в Храме не просто как хозяйственную необходимость — чтобы на жертвеннике не накапливалось слишком много пепла, — а как медитацию, как упражнение для понимания глубочайших вызовов, с которыми сталкивается человек в процессе роста: эмоционального роста, и особенно духовного роста.

Когда мы понимаем этот более глубокий смысл, все становится на свои места. Мы начинаем видеть, почему Тора предписывает делать это именно таким образом.

Что такое пепел?

На иврите его называют эфер, а здесь — дешен.

Пепел — это черно-серый сухой остаток после огня, после того как он поглотил все, что было в его пределах.

Как говорят: дыма без огня не бывает .

Где есть пепел — там был огонь. Пепел свидетельствует о том, что здесь был горящий огонь. То, что полностью сгорает в огне, не остается. То, что не позволяет себя полностью поглотить, остается в виде пепла.

Что это означает на психологическом и духовном уровне?

Огонь всегда символизирует страсть.

Мы говорим: «этот человек горит», «в нем огонь», «у меня внутри горит огонь».

Есть физический огонь — и есть внутренний огонь.

Иногда этот огонь может быть разрушительным: гнев, ярость, потеря контроля.

Но у огня есть и прекрасное измерение.

Любовь — это тоже огонь.

В «Шир а-Ширим» говорится:

שלהבת יה — пламя Всевышнего.

И Талмуд говорит о любви как об огне.

Огонь всегда движется вверх. Он не может стоять на месте. Ни одно пламя не существует, оставаясь неподвижным.

Его природа — движение, стремление, жизнь.

Рабби Йехуда а-Леви в книге «Кузари» объясняет, почему евреи качаются во время молитвы или учебы. Когда еврей учит Тору или молится, огонь души начинает гореть. А огонь не стоит на месте — он движется. Поэтому тело тоже начинает двигаться.

Огонь на жертвеннике должен был гореть постоянно:

אש תמיד תוקד על המזבח לא תכבה — «Постоянный огонь должен гореть, не угасая».

Это символ внутреннего духовного огня человека. Это страсть к истине, к подлинности, к связи, к единству. Это желание желания. Это любовь к любви. Это поиск связи, поиск смысла, поиск единства.

Душа стремится соединиться со своим источником. И ей больно от разрыва, от диссонанса, от отделенности.

Но любой огонь оставляет после себя пепел.

Что это означает?

Это означает, что есть части человека — темные, серые — которые не сгорают в этом духовном огне.

И вот парадокс: чем сильнее огонь, чем больше страсти, чем больше человек работает над собой — тем больше пепла он увидит.

Чем больше человек пробуждает духовный огонь, тем яснее он начинает видеть свои недостатки, свои раны, свои внутренние процессы.

Это не признак ухудшения. Это признак осознания.

Иногда люди жалуются:

«Как только я начал серьезно работать над собой, у меня появилось еще больше проблем».

Очень часто это отличный результат.

Потому что теперь человек видит то, чего раньше не видел.

Раввин Джекобсон вспоминает эпизод из книги раввина Давида Аарона.  Они с женой решили перейти на строгую здоровую диету. Они отказались от всей вкусной, но вредной еды и начали придерживаться строгого режима питания в течение месяца. Целый   месяц — шпинат, капуста кейл и все прочее, все здоровое, что должно продлить жизнь до 1000 лет, с Божьей помощью, а может и больше.

Через месяц он и его жена были так горды собой, что решили отпраздновать. А как еврейская пара празднует? Идет в ресторан. И куда они пошли? В обычный ресторан, который им раньше нравился.

Они сели и впервые за месяц съели «нормальную» еду.

Он рассказывает: они пришли домой — и всю ночь не могли спать из-за ужасной боли в животе. Они не знали, что происходит. Решили, что это вина диетолога: он посадил их на эту диету, а теперь обычная еда их убивает.

Они рассказали ему, что ели, и он сказал нечто очень глубокое:

«После месяца здорового питания ваше тело стало достаточно здоровым, чтобы сказать вам, что вы сейчас отравляете его». Другими словами, можно быть настолько нечувствительным, что тело даже не реагирует на то, что его травят. А теперь оно стало чувствительным.

Чем больше человек работает над собой, тем больше появляется «пепла», а не меньше. Появляется больше осознания того, что мешает огню, что не может сгореть в этом огне.

Это верно во всех областях жизни.

Когда человек растет через настоящую внутреннюю работу — осознание, сострадание  — он начинает видеть свои внутренние преграды, свои «скелеты», свои травмы, свои проблемы.

И это не значит, что теперь все становится легче. Наоборот — то, что раньше было глубоко спрятано, выходит на поверхность. И человек задается вопросом: «Что происходит?»

Поэтому сказано:

שבע יפול צדיק וקם — «Праведник падает семь раз и встает».

Некоторые комментаторы объясняют: именно праведник падает, потому что то, что вчера казалось нормальным, сегодня он видит как проблему.

То же самое в межличностных отношениях.

Возьмем, например, привычную неправду.

Для человека, который часто врет, это кажется мелочью.

Но когда человек становится более чувствительным, он начинает замечать:

«Почему я это сказал? Почему я преувеличил? Почему я солгал, что я в пробке, если я только что вышел?»

Раньше он этого даже не замечал.

Когда человек эмоционально отстранен, он ничего не чувствует. Но когда он становится более связанным с собой — появляется боль.

И поэтому эмоциональная диссоциация имеет свои «преимущества»: если я закрываюсь, я не чувствую боли.

Иногда это формируется в детстве. Если ребенок не получил любви или ощущения безопасности, ему может быть слишком больно это чувствовать. Тогда психика выбирает защиту:

«Мне никто не нужен».

И тогда человек говорит:

«Я не нуждаюсь ни в ком. Мне не нужны эмоции».

И он превращает свою рану в философию.

Если человеку кажется, что эмоции это лишнее, что все должно быть логично, это признак страха чувствовать.

Ум может контролировать все, но при этом нет эмоциональной связи. Это как искусственный интеллект.

Я видел пресс-конференцию роботов в Женеве. Их спрашивали, был ли бы мир лучше, если бы они управляли им.

Один из них ответил:

«Конечно. У нас нет эмоций, нет предвзятости, нет личных обид. Мы просто делаем то, что логично».

И один журналист спросил:

«Вы собираетесь заменить людей?»

Робот ответил:

«Зачем нам предавать тех, кто нас создал?»

И это звучало прекрасно.

Но человек — не искусственный интеллект.

Чем больше человек осознает себя, тем больше он чувствителен к разрыву связи. И поэтому чувствительные души иногда страдают больше — потому что им нужно больше внутренней работы.

И здесь возвращаемся к пеплу.

Где есть огонь — будет пепел. И чем сильнее огонь, тем больше пепла. То есть чем глубже человек работает над собой, тем яснее он видит, что не соответствует его сути.

И это боль роста,  боль осознания, боль глубины.

Алтер Ребе приводит пример очистки серебра.

Когда хотят очистить серебро от примесей, его помещают в печь. Огонь отделяет примеси от чистого металла. До этого казалось, что серебро чистое. Но когда применяется огонь — из него выходит все, что не является чистым серебром.

То же самое с человеком. Когда загорается внутренний огонь, из человека выходит все, что не соответствует его сути.

После первой процедуры очищения остаются более тонкие примеси, которые все еще смешаны с металлом. Первый огонь не смог их удалить. Тогда необходимо применить более сильный огонь, и этот более сильный огонь выявит и отделит и эти примеси.

Иногда это делается второй раз, третий, четвертый, пятый. Хотя человек может не захотеть продолжать — ведь неизвестно, что останется, если не верить, что существует чистое серебро. Тогда человек говорит: «Достаточно. Я не хочу удалять все примеси». И каждый человек должен решить, какую цену он готов заплатить и к какой степени чистоты он стремится.

В нравственной жизни это означает следующее: чем сильнее огонь, тем больше даже тонкие примеси, которые вчера были незаметны, начинают проявляться и отделяться.

Я могу пережить огонь истины, огонь духовного осознания на определенном уровне. Когда я зажигаю огонь души, я начинаю осознавать примеси, раны, механизмы адаптации, ограничения, повторяющиеся шаблоны в своем сознании.

Чем больше рост, тем больше осознание. Чем больше страсть, чем сильнее огонь — тем это может быть болезненнее.

Как сказал царь Соломон: многие знания — многие печали. Но это хорошая боль. Это боль осознания того, над чем нужно работать.

Человек может прожить всю жизнь, даже не осознавая своих внутренних преград. Он просто живет в них. Но когда человек начинает по-настоящему работать над собой — не на уровне абстрактной философии, а на уровне тела, нервной системы, эмоций — вещи, о которых он раньше не знал, выходят на поверхность.

И тогда человек может испытывать сильное разочарование. Иногда люди говорят: «Я так много работал над собой, а теперь чувствую больше боли, больше тревоги, больше пустоты».

Но часто это происходит не вопреки работе над собой, а из-за нее. Раньше человек не был готов это увидеть. Теперь он готов.

Это результат.

Это значит, что появился второй, третий, четвертый «огонь», который выявляет новые уровни.

И так происходит на каждом этапе.

По мере того как человек поднимается, зажигает более глубокий внутренний огонь, развивается эмоционально и духовно, у него появляется способность видеть то, с чем раньше он не мог справиться.

Что происходит, когда мы начинаем осознавать этот «пепел»?

Осознание может вызвать: разочарование, грусть, подавленность, ощущение пустоты.

Пепел сам по себе — темный, сухой, он символизирует конец и разрушение. На Тиша бе-Ав яйцо макают в пепел. Жениху на хупе кладут пепел на голову.

Пепел символизирует разрушение, как разрушение Храма.

И когда человек сталкивается с собственной болью, с собственной тьмой, с внутренними ранами — он может впасть в состояние безнадежности, тревоги или депрессии.

Так же как огонь отталкивает пепел, человек может начать отталкивать себя.

Поэтому в книгах говорится, что слово הדשן (пепел) имеет числовое значение 359 — это значение слова сатан.

Почему? Потому что в огне человек начинает видеть «сатана» — препятствия, противника, все барьеры внутри себя.

Но тут Тора говорит: есть два вида пепла.

И для них есть две разные заповеди.

Есть два вида внутренней тяжести, два вида «меланхолии» или внутреннего сопротивления — и к каждому из них нужен разный подход.

Поэтому есть: трумат а-дешен и оцаат а-дешен.

Есть один вид пепла, о котором Тора говорит:

каждое утро поднимись, возьми серебряную лопату и с осторожностью и уважением подними этот пепел.

Положи его не куда-то в сторону, а рядом с жертвенником — в особом месте.

ושמו אצל המזבח — положи его рядом с жертвенником.

Более того, это было первое действие в служении Храма каждое утро.

Прежде чем приносили жертвы, прежде чем зажигали менору, прежде чем воскуряли благовония — первым действием было именно это.

Поднять пепел.

Есть второй вид пепла. Что делают с ним? Его убирают с жертвенника и выносят за пределы Бейт а-Микдаш, и не только за пределы Храма, а вообще за пределы лагеря — מחוץ למחנה. Его даже не оставляют в Иерусалиме на какой-то боковой улице. Его нужно вынести за пределы города, туда, где люди не живут.

Почему? Ведь это тот же самый пепел, тот же жертвенник.

И как я сказал в начале: если есть вторая заповедь — зачем нужна первая? И какой смысл в одной лопате пепла, который кладут рядом с жертвенником? Ведь все равно нужно очищать жертвенник полностью. Одна лопата не решает проблему. С точки зрения уборки это не выглядит рационально: либо ты чистишь, либо нет.

Чтобы понять это, давайте посмотрим еще один источник — из следующей главы, Шмини.

В стихе (глава 9, стих 7) Моше говорит Аарону:

«Подойди к жертвеннику и принеси свои жертвы…»

Почему он говорит: «подойди»? Разве не очевидно, что нужно подойти?

Раши объясняет: Аарон стеснялся, ему было неловко, он не хотел подходить.

Моше сказал ему:

«למה אתה בוש — почему ты стесняешься? לכך נבחרת — ты был избран именно для этого».

Но это странный ответ.

Аарон и так знал, что он избран. В этом и была его проблема. Он не хотел, ему было тяжело, он испытывал внутренний конфликт.

Можно было бы ожидать, что Моше будет его поддерживать, объяснять, помогать справиться с этим чувством.

Но Баал-Шем-Тов объясняет иначе.

Он говорит:

Моше не сказал: «Несмотря на то, что ты стесняешься, ты должен идти».

Он сказал:

«Ты был избран именно потому, что ты стесняешься».

То, что ты чувствуешь как слабость — это причина, по которой ты избран.

В книге Дегель Махане Эфраим (написанной внуком Баал-Шем-Това) говорится: именно твоя трепетность, твоя стыдливость — это то, что делает тебя подходящим.

Есть история: Ребе Рашаб отправил человека быть шойхетом (резником). Тот сказал: «Я боюсь». Ребе ответил: «Кого же мне послать — того, кто не боится?»

Но есть еще более глубокий смысл.

Почему Аарон стеснялся?

Потому что именно он участвовал в истории с золотым тельцом. Он собирал украшения, он сделал тельца, он построил жертвенник.

Да, у него были хорошие намерения — он хотел выиграть время, предотвратить хаос. Но факт остается: он был вовлечен в страшное преступление.

И теперь он должен стать первосвященником, представителем народа перед Б-гом.

Он чувствует: «Я тот, кто согрешил. Как я могу теперь стоять и искупать других?»

И Моше говорит ему: именно это делает тебя пригодным.

Потому что ты будешь чувствовать человека. Ты не будешь сидеть на высоте и судить его. Ты будешь чувствовать его боль. Твоя слабость — это твоя сила.

И теперь мы возвращаемся к пеплу.

Есть два вида пепла — и два вида внутреннего состояния.

Один вид пепла нужно поднять и положить рядом с жертвенником. Другой — вынести за пределы лагеря. Это два разных типа внутреннего переживания.

Есть состояния, которые нужно сохранить, поднять, осознать, интегрировать. А есть состояния, которые нужно вывести из системы, убрать полностью.

Поэтому есть две заповеди —  поднять пепел и оставить его рядом; вынести пепел наружу.

И здесь скрывается глубокий смысл.

Не вся «внутренняя тьма» одинакова. Есть части, которые нужно принять, осознать, дать им место — потому что через них происходит рост. А есть части, которые нужно удалить. И различие между ними — это тончайшая духовная работа.

И Баал-Шем-Тов говорит: то, что Аарон считает своим самым большим недостатком, может стать его величайшей силой — если он научится правильно с этим работать.

Когда человек придет к нему и скажет: «Я сделал ошибку, я совершил этот проступок, это нарушение», — он не будет сидеть в башне из слоновой кости и говорить: «Как ты мог быть таким грубым, таким животным, таким ничтожеством». Не будет как искусственный интеллект, который просто говорит правильные слова.

Даже если ты «праведный» человек, ты почувствуешь пульс сердца этого человека. Ты сможешь быть эмоционально настроенным на его переживание.

То, что ты считаешь своей самой большой слабостью, может стать твоей глубочайшей силой — если ты сможешь это так использовать.

Есть старая притча.

Женщина в Китае каждый день ходила к реке с двумя ведрами, подвешенными на коромысле, которое она несла на плечах. Она спускалась к реке, наполняла ведра водой и поднималась вверх по склону около часа до своего дома.

Но одно ведро было целое, а другое — с трещинами.

К тому времени, как она возвращалась домой, одно ведро было полным, а второе — наполовину пустым.

Однажды «Б-г открыл уста ведра», и это ведро заплакало.

Женщина спросила: «Почему ты плачешь?»

Ведро ответило: «Я сравниваю себя с другим ведром. Оно полное, крепкое, совершенное. А я — с дырками. Я наполовину пустое».

Женщина сказала: «Я понимаю. Завтра, когда мы будем подниматься домой, посмотри на дорогу под собой».

И ведро увидело: вдоль всей дороги росли прекрасные цветы — лилии, розы.

Женщина сказала:

«Когда я купила тебя, я знала о твоих недостатках. Поэтому я посадила цветы вдоль дороги. Каждый день, когда мы идем вверх, ты поливаешь их. Благодаря тебе наш дом наполнен ароматом».

Аарон говорит: «Я несовершенен. Я стыжусь».

Моше отвечает:

«Именно поэтому ты и выбран». Ты знаешь, что значит иметь «дыру в сердце». Ты знаешь, что значит быть несовершенным. Когда человек плачет — ты это чувствуешь. Ты не осуждаешь. Ты не отвергаешь. Ты не холоден. Ты понимаешь. Да, не у всех будет твоя борьба. Но ты понимаешь саму природу боли.

И это меняет все. Мы все знаем это из жизни — с друзьями, учителями, наставниками, в любых отношениях. Кто на нас повлиял сильнее всего? Чаще всего — не тот, кто говорил умные вещи, а тот, в чьих глазах мы чувствовали настоящее понимание и сострадание.

Слова важны, когда они являются каналом истины.

Но если слова — это лишь муляж истины, тогда они бессмысленны. Иногда лучше, чтобы они вообще не были произнесены. Потому что они только сбивают с толку, создавая у людей впечатление, будто вы что-то говорите.

Когда слова не исходят из глубинного источника истины и мудрости, они могут стать худшим, что есть на свете, потому что они подменяют собой эмоции, подменяют истину. Они могут быть красивыми, изящными, — Шекспир обзавидуется! — по своей форме — но при этом нести пустоту или ложь.

 Аарон говорит: «Я боюсь. Мне стыдно».

Моше отвечает: «Я понимаю. Именно это и есть главное. Именно поэтому ты здесь». Ты приходишь с трепетом, ты задаешь главный вопрос: «Почему я? Я недостоин». Именно такого человека народ должен услышать. Потому что именно так они себя чувствуют. Если бы все чувствовали: «Я достоин, я на вершине», — им не нужен был бы коэн. Но они чувствуют: «Я недостоин». И поэтому им нужен именно ты.

Многие величайшие организации были созданы людьми, которые прошли через глубочайшие кризисы, через моменты, когда им казалось, что их жизнь разрушена.

И именно из этого состояния они стали источниками света.

И когда человек достигает этого уровня, люди чувствуют подлинность. Потому что это не исходит из тщеславия или желания прославиться. Это рождается из глубины боли, из предела отчаяния.

И Моше говорит Аарону: «Брат, то, что ты чувствуешь — незначительность, беспомощность — именно поэтому Всевышний выбрал тебя».

Ты — то ведро с трещинами.

Моше не участвовал в грехе тельца — он был на горе. Аарон был внизу — в самом эпицентре, в бездне.

Поэтому именно он способен искупить. Он понимает борьбу. Он может показать людям путь — через борьбу и из борьбы.

И слова «לכך נבחרת» — «для этого ты избран» — становятся его величайшей силой.

То же самое верно для каждого человека.

Мое «ведро» с трещинами. Вода утекает. Есть недостатки. Но, как сказала та женщина: «Я знала о твоих недостатках — поэтому я выбрала тебя». Недостатки не уничтожают тебя. Они — причина твоего существования.

Если ты можешь их понять и использовать: они делают тебя смиренным,
они показывают, над чем работать, они дают тебе возможность коснуться других так, как никто другой не может.
И именно благодаря этим «трещинам» можно поливать цветы, которые иначе никогда не были бы политы.

Как сказал один еврейский поэт, Леонард Коэн:

Forget your perfect offering

There is a crack, a crack in everything

That’s how the light gets in

(Забудь свой совершенный дар.

Есть трещина, трещина во всем подряд —

Вот так в нас проникает свет).

Аарон сказал: «Я весь в трещинах». Моше ответил: «Именно поэтому ты канал для света».

Итак, мы возвращаемся к дешен — к пеплу.

Есть два вида пепла. Пепел всегда есть. Пепел — это то, что вызывает во мне стыд, страх, вину, боль. И он всегда появляется там, где есть огонь. И чем больше огонь, тем больше пепла. Чем больше осознанности, чем больше духовной интенсивности, чем больше истины, чем больше подлинности — тем больше я начинаю видеть свое несовершенство, свои трудности.

Чем больше я осознаю свой потенциал, тем больше я начинаю осознавать все те способы, которыми я этот потенциал сам же и перехватываю, и искажаю.

Если я не осознаю свой потенциал — нечего и терять. Но чем больше я осознаю свой настоящий потенциал, тем больше я вижу все те паттерны, которые его захватывают.

И вот когда человек начинает работать над собой, зажигается огонь — и тогда он начинает видеть:

«Вот мои раны… вот мои ограничения… вот мои накатанные кривые дорожки…»

И чем больше огонь, тем больше этих вещей выходит наружу.

Это и есть пепел.

Но Тора говорит: есть два вида пепла. Один — святой. Он должен находиться рядом с жертвенником. Другой — нужно вынести за пределы лагеря.

Первый пепел — святой. Его кладут рядом с жертвенником. Это делается каждый день. Это первое действие. Второй пепел — нужно вынести наружу, מחוץ למחנה, в чистое место.

Если мой «пепел» — мои недостатки, моя боль, мои травмы — показывают мне, над чем работать, если они указывают на мою миссию, тогда это свято. Это часть роста.

Часть роста — это осознавать то, что мешает росту.

Часть реализации потенциала — это осознание того, что перехватывает потенциал.

Часть раскрытия сердца — это осознание тех частей моего сердца, которые находятся в заключении.

Это определяет, кто я есть. Это сохраняет меня подлинным, уязвимым. Это позволяет мне говорить искренне. Это позволяет мне по-настоящему соединяться с людьми.  И именно эти недостатки становятся величайшей силой человека.

Все знают: нет ничего сильнее, чем когда человек не проповедует, а говорит: «Я хочу рассказать вам о своем пути». Когда человек уязвим и говорит о своем пути, это трогает людей сильнее всего. Почему? Потому что это не проповедь — это обмен личным опытом. И правда ощущается.

Так происходит настоящая трансформация.

И именно уязвимость, именно трещина создает цветок. 

И поэтому есть пепел, который остается рядом с жертвенником. Этот пепел — святой. Он показывает, над чем работать. Он дает человеку силу соединяться с истиной.

Когда человек начинает не просто «жить дальше», а отталкиваться от своих падений, тогда начинается настоящее движение вперед.

И тогда человек понимает: каждая часть моей жизни — даже самая болезненная — это часть моего роста. Этот пепел мы поднимаем каждый день.

Потому что именно недостатки делают нас настоящими. И именно они указывают на нашу миссию.

Душа не пришла в этот мир просто наслаждаться. Она пришла исцелять и трансформировать.Если человек не сталкивается с борьбой — он не выполняет свою миссию. Отсутствие внутренней борьбы — признак смерти.

И поэтому первый пепел кладут рядом с жертвенником. Это первое действие утром. Потому что утром появляются мысли, желания, импульсы, которые могут нас сбить. И человек должен уметь сказать: «Я не боюсь вас. Вы покажете мне, над чем работать сегодня». Это делается со святостью, в священных одеждах. Это часть служения.

Но есть и второй тип пепла.

И этот пепел звучит так:

«Я безнадежен. Я сломан. Моя жизнь бессмысленна. Я ошибка. Я ничего не стою».

И человек может привести сотни доказательств.

Эти голоса — разрушительные. И если с ними спорить, они становятся сильнее.

«Нет, я не бессмыслен…» —

«А вот доказательство, что ты бессмыслен…»

И человек живет от одного мнения к другому, потому что у него нет внутреннего ядра.

Но на самом деле, в глубине души, я просто ищу подтверждение своей ценности где только могу, потому что у меня нет внутреннего ядра. И тогда пепел становится свидетельством того, что все безнадежно. Ты просто такой. Ты просто никакой. Иногда наш механизм выживания — это скрывать свое внутреннее ощущение никчемности. Поэтому я делаю все правильно. Я очень добр к людям, чтобы сказать себе: я хороший человек, я хороший мужчина, я хорошая женщина. Но на самом деле это чувство «я хороший» прикрывает глубинное ощущение собственной ничтожности.

И про этот пепел Тора говорит: будь очень осторожен. Это часть жизни. Иногда этого пепла может быть очень много, он может быть очень сильным.

Этот пепел говорит: «ляг и усни». Иногда сон — это хорошо, но здесь смысл в том, что он ведет к ощущению ничтожности, истощает энергию, превращает человека в измотанное, опустошенное существо.

Этот пепел нужно вынести за пределы лагеря. Это тоже в чистое место. Он тоже чему-то учит. Он тоже показывает, над чем работать.

Есть причина, по которой я развил эти состояния отчаяния. С состраданием я могу попытаться понять, почему они есть.

Душа не может быть ничтожной. Душа — это часть Б-га.

На самом деле, можно сказать, что в иудаизме так же разрушительно, как утверждать, что нет Б-га, — это утверждать, что Б-г ошибся, создав тебя.

Это то же самое отрицание Б-га.

Когда человек смотрит в зеркало и говорит: «Б-г ошибся, создавая меня» — это тот же самый голос.

Как будто Б-г не знал, что делает. Как будто я — неудачный эксперимент, «черная овца» в мироздании.

Но факт в том, что эти механизмы появились по какой-то причине. С состраданием нужно понять, почему.

Глубоко внутри есть чистота. Есть урок для меня.

Но нужно понимать: если я позволю этим голосам захватить меня, они разрушат мой день.

Я должен понять их источник. Иногда это может помочь. Но я не могу позволить этим голосам определять мою жизнь.

Первый вид пепла — это хорошо.

Это катализатор. Это трамплин. Он делает меня уязвимым, подлинным. Я понимаю, над чем работать. Я могу искренне соединяться с людьми.

Второй вид пепла — это ощущение «я непоправимая ошибка».

И тогда Тора говорит: его нужно вынести за пределы лагеря.

Потому что если я попаду под его власть — а он хочет этого — я полностью отчужусь от самого себя.

Для чего бы ни существам такой тип рефлексии, ясно: это бездонная яма, которая тянет в жалость к себе, в стыд, в вину, в саморазрушение.

Человек должен понимать: если эти голоса берут верх, если нет того, что ставит их на свое место, они разрушат его жизнь. Даже если это будет выглядеть как «тшува», как саморефлексия, как страх перед Небесами — на самом деле это не имеет к этому отношения.

Это и есть тот дешен, который называется сатан. Это тот самый внутренний «сатан», который хочет сбить меня с пути и разрушить все.

Есть, по сути, два способа, которыми мы воспитываем, дисциплинируем или критикуем наших близких — наших детей, учеников.

Можно показать ребенку его красоту, его достоинства, его потенциал, его силу. Можно по-настоящему верить в него — и тогда ошибки становятся отправной точкой для роста.

А можно говорить так, что смысл послания будет:

«Ты никто. Я никогда ничего дельного в тебе не видел».

И когда люди взрослеют, они рассказывают, как глубоко они восприняли эти разные послания.

Один отец упрекал ребенка — но ребенок чувствовал любовь, чувствовал, что отец верит в него и видит его будущее. 

А другой слышал слова отца — и решил, что он источник тьмы в жизни отца. Что это делает с ребенком? У него нет основы, нет внутреннего ядра. Теперь он должен сам его найти. Оно есть, но доступ к нему становится намного сложнее.

Это и есть второй тип пепла.

И в завершение — история.

Однажды принесли Алтер Ребе подарок — серебряную табакерку.

Он посмотрел на нее и сказал:

«Есть один орган в теле, который не связан с вожделением — нос. Никто не приходит и не говорит: “Я вчера нюхал что-то невероятное”. Глаза и уши могут ввести в искушение, а нос — нет. Потому что при грехе с Древом Познания участвовали зрение, слух, вкус, но не обоняние. Поэтому запах остается самым чистым чувством».

Он взял табакерку, и по рассказу хасидов, сломал крышку и использовал ее как зеркало для наложения тфилин.

Но его внук, Цемах Цедек,  сказал:

«Вы неправильно поняли историю. Мой дед не ломал — ни себя, ни других, ни даже табакерку. Он просто снял петлю».

Он отсоединил крышку, не ломая ее.

В этом и смысл.

Есть два подхода: сломать — или отсоединить лишнее.

Служение Б-гу — это не разрушение. Это не про то, чтобы сказать: «Ты плохой, теперь исправляйся».

Иногда есть вещи, которые тянут меня вниз — тогда нужно «снять петлю», убрать связь, которая меня удерживает в ненужных представлениях. Но это не разрушение.

Потому что даже моя «негативность» — это причина, по которой я был выбран. Это точка роста. Это моя миссия.

Б-г глубже, чем боль. Боль не глубже, чем Б-г. Твоя душа глубже тьмы. Тьма не глубже света.

Тьма — канал для света. Свет — не канал для тьмы. Тьма предназначена для трансформации. Она не конечная точка — она часть пути.

И это два совершенно разных подхода.

И это и есть тфилин.

Мы накладываем тфилин, чтобы подчинить сердце и разум Всевышнему. Можно подумать, что для этого нужно «сломать» себя. Но нет. Это не про разрушение. Это про соединение, про выравнивание, про то, чтобы стать каналом для бесконечного света.

Когда и почему Тора запрещает приносить в жертву закваску и мед? При чем здесь гордыня и дурное начало? И как смирение делает человека вечным? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин читает недельную главу Ваикра.

СМОТРЕТЬ В VK ВИДЕО

Краткое содержание 

(Ваикра 1:1–5:26)

Название главы «Ваикра» означает «И призвал», и встречается в Левит 1:1.

Всевышний призывает Моше из Шатра Собрания и передает ему законы корбанот — животных и хлебных приношений, которые приносились в Святилище. К ним относятся:

«Возносимая жертва» (ола) — жертва, полностью возносимая Всевышнему огнем на жертвеннике;

Пять видов «мучного приношения» (минха), приготовленных из тонкой муки, оливкового масла и ладана;

«Мирная жертва» (шламим) — ее мясо ел тот, кто приносил жертву, после того как часть сжигалась на жертвеннике, а часть отдавалась коэнам (священникам);

Различные виды «жертвы за грех» (хатат), приносимые для искупления ошибок, совершенных непреднамеренно первосвященником, всей общиной, царем или обычным человеком;

«Жертва повинности» (ашам), которую приносил человек, присвоивший имущество Святилища, сомневающийся, нарушил ли он запрет Торы, или совершивший «предательство перед Б-гом», дав ложную клятву, чтобы обмануть ближнего.

***

Один из самых захватывающих и увлекательных аспектов изучения Торы состоит в том, что каждый стих, эпизод, история, закон и идея в Торе содержит бесчисленные уровни интерпретации и перспективы. Известно, например, что каждый отдельный стих и концепцию Торы можно понять как минимум с четырех точек зрения, известных под названием Пардес, что является акронимом четырех слов: Пшат, Ремез, Друш и Сод.

Пшат — это буквальное, конкретное толкование.

Ремез — символический или данный намеком уровень интерпретации.

Друш — взаимосвязанное толкование, при котором все тело Торы и иудаизма рассматривается как единый организм, где многие идеи глубоко взаимосвязаны и интегрированы.

И затем есть Сод — мистическое, эзотерическое измерение каждого аспекта Торы.

Существует также пятый уровень, о котором мы поговорим позже в уроке.

Сегодня  я хочу взять один стих из главы Ваикра, который на первый взгляд кажется простым повелением, простым законом, и рассмотреть его с этих четырех различных точек зрения, а затем добавить пятый уровень и увидеть, как все это можно соединить и понять с новой глубиной на основе этого пятого уровня.

Но не будем забегать вперед.

Глава Ваикра посвящена жертвоприношениям. Существовали различные виды жертв, которые приносились в Святилище, а позднее — в Храме в Иерусалиме. Один тип — это жертвы из животных: быки, овцы, козы, коровы, а также определенные виды птиц.

Но существовал и другой тип жертвоприношения, известный как менахот — хлебные или мучные приношения.

Такие приношения приносились из зерна. Человек — мужчина или женщина — приносил муку, обычно пшеничную, иногда ячменную. Муку смешивали с маслом. Иногда ее запекали до принесения, иногда нет, но часть этой муки помещалась на жертвенник, где она сгорала в огне жертвенника и приносилась как жертва Б-гу.

Иногда все мучное приношение сжигалось на жертвеннике. Иногда только часть сжигалась, а остальное выпекалось и съедалось.

Теперь посмотрим на заповедь в Ваикра (2:10,11) относительно этих приношений. 

Тора говорит так:

כל המנחה אשר תקריבו לה׳ לא תעשה חמץ

«Всякое мучное приношение, которое вы приносите Б-гу, не должно быть сделано из квасного».

То есть нужно следить, чтобы мука, которая приносится в жертву Б-гу, не становилась квасной. Если ее выпекают, она должна оставаться мацой — пресным хлебом.

И Тора продолжает:

כי כל שאר וכל דבש לא תקטירו ממנו אשה לה׳

«Никакую закваску и никакой мед не приносите в жертву Б-гу».

Закваска, конечно, делает тесто хамецом — оно поднимается и раздувается. Нельзя использовать закваску в жертвоприношении. И нельзя использовать мед — двáш.

Иногда люди пекут халы, смешивая муку и воду, иногда добавляют мед для сладости и, конечно, добавляют дрожжи, чтобы тесто поднялось. Но в жертвоприношениях — ни дрожжи, ни мед не разрешены.

Как объясняют комментаторы, это означает: нельзя добавлять мед в тесто, нельзя добавлять закваску, и также нельзя приносить их как отдельное приношение.

Они не могут быть ни смешаны с жертвой, ни принесены отдельно.

Затем Тора делает исключение:

קרבן ראשית תקריבו אותם לה׳ ואל המזבח לא יעלו לריח ניחוח

«Как приношение первых плодов приносите это Г-споду, но на жертвенник они не должны возноситься как благоухание».

Что это значит? Посмотрим Раши.

Раши говорит: слово двáш — мед — не означает только пчелиный мед. Оно включает любую сладость, извлеченную из фруктов — например финиковый мед или сладость из других плодов.

Но существует одно исключение.

קרבן ראשית תקריבו — «первое приношение  приносите.

Раши объясняет: какое приношение может быть из закваски?

Это שתי הלחם — два хлеба, которые приносились на праздник Шавуот. Они выпекались из квасного теста. Это единственный случай, когда хлеб в храме был хамец.

Но эти хлебы не сжигались на жертвеннике. Их приносили в храм, поднимали вместе с жертвенными овцами, но хлеб сам не сжигался.

Далее Раши объясняет второе исключение — бикурим, первые плоды.

Начиная с Шавуота, когда созревали новые плоды, каждый земледелец приносил корзину с лучшими плодами в Иерусалим и отдавал ее коэну. Там могли быть инжир, финики — сладкие плоды, содержащие «мед».

Но и эти приношения не сжигались на жертвеннике.

Таков закон в Ваикра.

Евреи всегда придерживались этого закона. И мы находим интересное упоминание о нем в трагической истории более позднего периода Танаха — в книге Судей, глава 9:7-13

Там рассказывается о человеке по имени Гидеон.

Гидеон был великим воином и лидером еврейского народа во времена судей. У него было много жен и семьдесят сыновей. После его смерти возник вопрос: кто станет новым правителем?

Один из его сыновей, по имени Авимелех, который был сводным братом остальных, собрал сторонников и убил всех своих семидесяти братьев.

Выжил только один — самый младший, Йотам. Он убежал.

Стоя на вершине горы Геризим, напротив города Шхем, Йотам обращается к жителям Шхема, которые помогли Авимелеху совершить переворот и уничтожить всю его семью, чтобы самому стать царем Израиля.

Он рассказывает следующую притчу.

Деревьям понадобился царь. Они решили найти себе правителя. Они обратились к оливковому дереву и сказали: «Царствуй над нами».

Оливковое дерево ответило:

«Разве я должно отказаться от своего масла, которым почитают Б-га и людей, чтобы пойти скитаться среди деревьев?»

Тогда деревья, отвергнутые оливковым деревом, пошли к смоковнице и сказали ей: «Царствуй над нами».

Смоковница ответила:

«Разве я должна оставить свою сладость и свои хорошие плоды и идти скитаться среди деревьев?»

Тогда деревья пришли к виноградной лозе и сказали: «Стань нашим царем».

Лоза ответила:

«Разве я должна отказаться от своего вина, которое приносит радость Б-гу и людям, и идти скитаться среди деревьев?»

И продолжает Йотам: тогда все деревья пришли к терновнику, колючему кусту, и сказали: «Стань нашим царем».

Терновник, который не имеет ни аромата, ни вкуса, ни плодов, ни «харизмы», сказал: «Конечно», — и начал заключать с ними сделки.

Йотам тем самым показывает, что политическая власть иногда достается самым духовно бедным людям. Олива, смоковница и виноградная лоза отказались. А терновник с радостью согласился.

В конце истории — это длинный рассказ — Авимелех погибает: одна женщина сбрасывает на него камень. И, стыдясь того, что его будут помнить как человека, убитого женщиной, он просит своего оруженосца заколоть его мечом. Это произошло много лет спустя.

Но я хочу обратить ваше внимание на одну деталь — на различие в формулировках оливы, смоковницы и виноградной лозы.

Оливковое дерево говорит:

«Разве я должно отказаться от своего масла, которым почитают Б-га и людей?»

Виноградная лоза говорит подобным образом:

«Разве я должна отказаться от своего вина, которое приносит радость Б-гу и людям?»

А вот смоковница не упоминает ни Б-га, ни людей. Она говорит:

«Разве я должна отказаться от своей сладости и своих хороших плодов?»

Почему?

Потому что масло оливы использовалось в храмовых приношениях. Каждое мучное приношение смешивалось с маслом. 

Вино тоже использовалось в жертвоприношениях — каждое приношение сопровождалось возлиянием вина. 

А вот инжир — сладкий плод, «мед». А мед, как мы уже говорили, запрещен в жертвенниках. Поэтому смоковница не говорит о служении Б-гу через жертву.

Теперь Дон Ицхак Абарбанель — известный библейский комментатор, когда-то министр финансов Испании, который покинул страну вместе с еврейским народом в изгнании 1492 года, — задает очень важный вопрос.

Почему Тора должна специально говорить: не приносите закваску и мед?

Разве Тора говорит, например: не приносите курицу или утку как жертву? Нет. Тора просто перечисляет, какие животные можно приносить, и мы понимаем, что все остальное исключается.

Но здесь Тора особо выделяет два вещества — закваску и мед. Почему?

Значит, Тора хочет подчеркнуть нечто особенное. Можно было бы подумать, что их следует приносить — и поэтому Тора специально их исключает.

Но почему?

Существует множество объяснений.

Почему Б-гу важно, чтобы тесто не было квасным? Почему важно, чтобы в нем не было меда? Почему нельзя приносить их отдельно?

Начнем с первой точки зрения.

Ее предлагает Маймонид (Рамбам), Рабейну Моше бен Маймон, XII век. В книге «Путеводитель для заблудших» (часть 3, глава 46)  он объясняет следующее.

Так же как и многие другие жертвы, установленные Торой, этот закон был направлен против языческих культов.

Язычники придавали священное значение определенным животным — быкам, овцам и т. д. Поэтому Тора говорит: именно из этих животных вы будете приносить жертвы Б-гу. То, что идолопоклонники считали запретным, Тора делает средством приближения к Б-гу.

Это помогало искоренить языческие представления.

Далее Маймонид говорит: идолопоклонники приносили только квасной хлеб и обязательно украшали жертвы медом, чтобы они были сладкими. При этом они не использовали соль.

Поэтому Тора поступает наоборот:

каждую жертву нужно посыпать солью,

а мед и закваска запрещены.

Интересно, что Рамбан (Нахманид), который обычно спорит с Рамбамом по поводу смысла жертвоприношений, в этом вопросе соглашается с ним.

Он пишет: возможно, Рамбам прав. В книгах язычников сказано, что они смешивали закваску и мед во всех своих приношениях, и поэтому Тора запрещает это.

 Абарбанель предлагает другое объяснение.

Он говорит: если бы в приношениях использовался мед, коэны могли бы начать его облизывать — ведь мед липнет к рукам. А это запрещено, потому что есть жертву можно только в определенное время и в определенном месте.

А почему запрещена закваска? Потому что тесто должно подняться, а это занимает время. При этом можно пропустить установленное время, когда жертву можно есть.

Это разные объяснения на уровне пшат — буквального смысла.

Мы рассмотрели объяснения Рамбама и Рамбана, затем Абарбанеля. Есть и другие толкования. Например, «Даат зекеним» великих авторов Тосафот во Франции XIII века. Они отмечают, что сразу после этого в Торе говорится: каждое приношение должно сопровождаться солью. А эти два вещества — закваска и мед — не принимают соль, не впитывают соль. Мед не смешивают с солью, и закваску также не смешивают с солью. Это еще одно буквальное объяснение.

Есть и другие объяснения. Например, Рав Нафтали Цви-Йехуда Берлин, в своем комментарии «Ха-Эмек Давар». Это уже гораздо более поздний период — XIX век, глава Воложинской ешивы в Литве. 

«Поскольку закваска является человеческим вмешательством в естественное состояние Божьего мира и результатом человеческого воздействия, поэтому Всевышний предупреждает нас не использовать ее в Храме. Чем ближе человек приближается к Б-гу, тем меньше остается места для человеческой изобретательности.

…Мед сначала сладок, но со временем портится и становится кислым; поэтому его не следует приносить в Дом Б-га как жертву»

Мы обсудили несколько буквальных объяснений на уровне Пшат — прямого смысла. Как я сказал, каждую заповедь Торы можно понимать на буквальном уровне.

Теперь перейдем к следующему уровню — Ремез, символическому уровню.

Первый источник здесь — «Сефер а-Хинух».

«Сефер а-Хинух» — это книга, представляющая собой краткую энциклопедию всех 613 заповедей Торы. В ней приводится описание заповеди, ее смысл и ее законы. Точно неизвестно, кто автор книгин, но это один из основных текстов для понимания системы иудаизма.

В «Сефер а-Хинух» есть длинный отрывок (Запрет 126 в нашем издании). Я дам краткое содержание его слов.

Он пишет так:

Эта заповедь содержит тайну. Причина ее очень скрыта, и он даже не знает, как найти намек на то, почему нельзя использовать мед и закваску в жертве Б-гу. Но он предлагает одну символическую идею, чтобы показать, что каждая заповедь имеет смысл. Он говорит: не приходите ко мне с жалобами, если остаются вопросы — это лишь попытка дать некоторый смысл, но не окончательное объяснение. И объясняет символику.

Каждая жертва должна была пробуждать в человеке определенную чувствительность.

Закваска замедляет процесс — тесто должно подняться. Тора учит: не откладывай, не будь медленным и ленивым. Будь быстрым, внимательным, энергичным.

Мед — это сладость. Люди, особенно молодые, часто выбирают то, что вкусно, а не то, что полезно. Тора учит: не гонись за сладостью. Сосредоточься на том, что полезно для жизни и долголетия.

В конце он добавляет еще один символический смысл:

закваска заставляет тесто подниматься — это символ гордыни, самовозвышения.

Мед, когда его варят, тоже сильно пенится и поднимается — это тоже символ самовозвеличивания. Поэтому Тора хочет, чтобы человек избегал надменности.

Так мы увидели уровень Ремез — символическое объяснение запрета. Теперь перейдем к следующему уровню — Друш, взаимосвязанному толкованию.

Это комментарий Рабейну Бахьи, великого комментатора и каббалиста XIV века.

Он пишет: жертва приносится для искупления грехов. Закваска и мед символизируют источники греха. Поэтому нельзя приносить в жертву то, что символизирует саму причину греха.

Это подобно человеку, который идет в микву, чтобы очиститься, но держит в руке мертвое насекомое, которое оскверняет его. Невозможно очищаться, одновременно удерживая источник нечистоты.

Он объясняет символику так: закваска кислая и символизирует дурное начало, которое делает человека «кислым» и его поведение — тоже. А мед символизирует искушение, потому что грех часто кажется сладким.

Поэтому ни закваска, ни мед не могут быть частью жертвы.

Эту идею развивает также Бааль а-Турим, который говорит, что дурное начало иногда приходит не через горечь, а через сладость.

Комментарий Кли Якар также развивает эту тему, связывая ее с символикой хамеца на Песах.

Теперь перейдем к мистическому уровню — уровню Сод.

Он представлен у рабейну Менахема Реканати, каббалистического комментатора.

Он пишет, что жертвы должны создавать благоволение перед Б-гом и гармонизировать наши качества. Поэтому нельзя использовать вещества, представляющие крайности.

Закваска символизирует мидат а-дин — качество строгости, сурового суда.

Мед символизирует крайнюю сладость.

А в служении Б-гу требуется баланс между хесед (милостью) и гвура (строгостью).

Как сказано в мидраше: при сотворении мира Всевышний соединил качество милосердия с качеством суда.

Закваска и мед — это крайности, а жертва требует равновесия.

Есть история, как четвертый Любавичский Ребе, Ребе Шмуэль, говорил своему сыну, который в 12 лет выучил наизусть всю Мишна:

— Есть люди, которые всю жизнь ходят с кислым лицом, как закваска. А есть люди, которые всегда сладкие, как мед. Ни то ни другое не хорошо. Постоянная угрюмость — плохо. Но и постоянная сладость тоже не является правильной формой служения Б-гу.

Нужен баланс.

Теперь учение Аризаля (рабби Ицхака Лурии, XVI век), «Шаар а-мицвот».

Он тоже говорит, что закваска и мед представляют дин — аспект суда и строгости. И объясняет:

Закваска — это малый уровень дин. Мед — большой уровень дин. Поэтому их нельзя использовать в жертве — они выражают чрезмерную строгость.

Но здесь возникает вопрос. Мы только что прочитали у Рабейну Бахьи, что мед символизирует сладость, а Аризаль говорит, что это дин, строгий суд.

Ответ на это противоречие объяснил пятый Любавичский Ребе, Ребе Шолом-Бер Шнеерсон, в своем труде « תרס״ב», серии хасидских маамаров, которые он произносил начиная с 1912 года на протяжении трех лет.

В третьей части он подробно обсуждает этот вопрос. Он говорит нечто очень глубокое.

Он спрашивает:   в чем разница между дин де-катнут и дин де-гадлут?

Иногда человек злится на другого, и из-за этого их отношения страдают: он отстраняется, проявляет негативное отношение, может даже наказать. Это называется дин де-катнут — «малый уровень суда».

А что такое дин де-гадлут? Он говорит, что это прямо противоположная ситуация. Когда человеку дают слишком много, а он не способен это вместить, не может с этим справиться. И тогда это тоже становится своего рода судом и дистанцией, потому что в конечном итоге это его перегружает, ломает, разрушает.

И он говорит: именно это символизирует мед. Мед сладкий, но нельзя есть слишком много меда. Если съесть слишком много, организму будет плохо. Слишком много сладости — это тоже плохо. Это чрезмерный хесед, который превращается в дин де-гадлут. Поэтому его нельзя использовать как жертвоприношение.

Интересно в связи с этим посмотесть известный текст Талмуда. В трактате Хагига 14б, говорится:

ארבעה נכנסו לפרדס — четверо вошли в «сад» (то есть в глубины мистики, каббалы):

Бен Азай, Бен Зома, Ахер и Рабби Акива.

בן עזאי הציץ ומת — Бен Азай взглянул и умер.

Следующий абзац:

בן זומא הציץ ונפגע — Бен Зома взглянул и сошел с ума.

И о нем сказано в книге Притч (Мишлей):

דבש מצאת אכול דייך פן תשבענו והקאתו —

«Если ты нашел мед, ешь столько, сколько тебе нужно, чтобы не переесть и не извергнуть его».

Третий — Ахер — стал еретиком.

И только Рабби Акива вошел в мир мистики с миром и вышел с миром.

Аризаль объясняет, что слова שאור ודבש — закваска и мед — символизируют дин, аспект суда. Один — малый уровень суда, другой — большой уровень суда: дин де-катнут и дин де-гадлут. Поэтому они не используются в жертвах.

Но каждое из этих объяснений, какими бы интересными и различными они ни были, требует дополнительного анализа.

Начнем снова с уровня пшат, буквального объяснения, предложенного Рамбамом.

Если действительно причина запрета в том, что язычники использовали мед и закваску, тогда возникает вопрос: почему на Шавуот их можно использовать?

Кроме того, имеет ли смысл утверждать, что вся эта заповедь имеет значение только как противопоставление язычеству? Что, если мы живем в обществе, где больше нет идолопоклонства? Станет ли тогда эта заповедь бессмысленной?

Толкование Даат Зекеним, что соль обязательна, а мед и закваска не впитывают соль, также требует объяснения. Это сразу порождает новый вопрос: почему соль вообще так важна?

И снова возникает вопрос: почему на Шавуот можно использовать закваску, а при принесении бикурим, первых плодов, допускается мед?

Объяснение Абарбанеля, что коэны могли бы облизывать пальцы, тоже требует уточнения. Разве нельзя просто установить дисциплину и запретить это? В храмовой службе существовало множество строгих законов и деталей.

Почему же Тора должна полностью запретить мед?

И снова возникает вопрос: если это запрещено, почему на Шавуот можно приносить закваску, то есть хамец?

А как насчет следующего уровня — уровня ремез, символического толкования, объяснения из книги Сефер а-Хинух?

Он говорит следующее: закваска символизирует тяжесть и медлительность, и человек должен делать вещи быстро и проворно. А мед символизирует погоню за сладким, за тем, что приятно на вкус, но может быть вредным.

Но тогда возникает вопрос: почему Тора вообще когда-либо разрешает это?

Сефер а-Хинух отвечает, что на Шавуот это общественное приношение, а не частное. И поскольку это общественное приношение, можно разрешить закваску, потому что люди будут напоминать друг другу и не допустят задержек.

Хорошо, это некоторое объяснение. Но тогда возникает новый вопрос: почему Тора говорит, что на Шавуот обязательно нужно приносить квасный хлеб? Почему он должен быть именно хамец, согласно объяснению Сефер а-Хинух?

Рабейну Бахья связывает закваску с дурным началом. Но разве только потому, что закваска кислая, она становится символом дурного начала? В мире есть много вещей, которые не особенно вкусны, но именно закваска определяется как символ дурного начала. Почему?

И почему мед является символом дурного начала? Только потому, что он сладкий и дурное начало иногда приходит под видом сладости? Но ведь есть и хорошие вещи, которые сладкие.

Мистическое объяснение также требует дополнительного понимания — объяснение Аризаля.

Ведь соль и кровь тоже символизируют дин, суд, строгость, дисциплину, силу в каббале. И тем не менее они используются в каждом жертвоприношении. Кровь была важнейшей частью храмовой службы: кровью окропляли жертвенник, и каждое приношение обязательно сопровождалось солью.

Существует пятый уровень толкования Торы, помимо Пшат (буквальный), Ремез (символический), Друш (интерпретационный, взаимосвязанный) и Сод (мистический).

Этот пятый уровень называется Хасидут.

Триста лет назад рабби Исраэль Баал-Шем-Тов, родившийся в 1698 году, раскрыл учение хасидизма.

Хасидизм не так легко определить, как другие уровни толкования. Это не просто еще один уровень, а пятый уровень — уровень сущности, называемый йехида.

Каждый человек имеет четыре уровня своей личности. Эти четыре уровня соответствуют четырем уровням толкования Торы.

Буквальный уровень толкования соответствует уровню нефеш — нашей физической, конкретной личности.

Второй уровень — ремез, символическое толкование — соответствует уровню руах, нашему эмоциональному миру. Потому что эмоции часто выражаются символами и метафорами.

Третий уровень — друш, взаимосвязанное толкование — соответствует уровню нешама, интеллектуальной части личности.

Четвертый уровень — сод, мистический — соответствует уровню хая, духовному, трансцендентному измерению человека.

Кто ты?

Физическое существо?

Эмоциональное?

Интеллектуальное?

Духовное?

Конечно, все вместе.

Но есть еще пятый уровень — йехида.

Это самая глубокая сущность личности. Она не определяется ни физическим, ни эмоциональным, ни интеллектуальным, ни даже духовным уровнем. Это ядро «я», сущность личности, которая объединяет все уровни.

Йехида — это уровень, где сущность человека соединяется с сущностью реальности и с сущностью истины.

Этот уровень выражается в пятом уровне толкования Торы — Хасидут.

Поэтому Хасидут не конкурирует с другими четырьмя уровнями подобно тому как сущность человека не противоречит его телу, эмоциям, интеллекту или духовности, а наоборот — оживляет и углубляет их.

Когда человек соприкасается со своей сущностью, это обогащает все остальные аспекты его личности — эмоции, интеллект, духовность и даже тело.

Так и в Торе: когда мы раскрываем уровень Хасидут, мы возвращаемся к четырем предыдущим уровням и понимаем их глубже, богаче и живее, потому что мы коснулись их сущности.

Хасидут — это не просто еще один уровень толкования. Это сердцевина всех уровней.

Без него объяснение может быть правильным, но поверхностным, потому что в нем не хватает внутреннего ядра.

Теперь перейдем к объяснению этой заповеди на уровне Хасидут.

У Баал-Шем-Това есть книга Кетер Шем Тов, где он предлагает свое толкование этого стиха.

Один из его учеников, рабби Яаков-Йосеф из Полонного, в книге Толдот Яаков-Йосеф, в разделе Ваикра, также приводит объяснение.

Алтер Ребе, рабби Шнеур-Залман из Ляд, основатель Хабада, в одном из своих маамаров на Пурим тоже развивает эту идею.

На основе всех этих источников я хочу представить кратко хасидское объяснение.

Но прежде нам нужно посмотреть на один странный текст Талмуда.

В трактате Сота (5а), сказано:

Рабби Хия бар Аши сказал от имени Рава:

Талмид хахам должен иметь в себе немного высокомерия — одну восьмую от восьмой.

Рабби Гуна сказал от имени рабби Йехошуа:

эта небольшая доля высокомерия должна украшать его как оболочка украшает зерно.

Рабби сказал:

ученый Торы, у которого есть высокомерие, должен быть отлучен, но если у него совсем нет высокомерия, его тоже следует отлучить.

Рабби Нахман бар Ицхак сказал:

ничего этого не нужно — ни даже части его.

И здесь возникает вопрос.

Я понимаю, когда говорится, что мудрец Торы должен иметь небольшую долю высокомерия, немного эго — одну восьмую от восьмой, то есть одну шестьдесят четвертую.

Но что означает слова Рабби Гуны, что эта небольшая доля должна украшать его как шелуха покрывает зерно?

Что означает эта метафора?

Что именно она объясняет?

И Хасидут говорит: именно в этой метафоре — в отношениях зерна и оболочки — скрыт ключ к пониманию глубины этого учения.

Дело в том, что в религии существует серьезное напряжение. Это напряжение между двумя полюсами и двумя силами — между самоотверженностью и эгоизмом. На самом деле все системы философии, политики и психологии сталкиваются с этим напряжением.

С одной стороны, мы видим бескорыстие и альтруизм как нечто благородное и трогательное. Мы вдохновляемся этим, иногда даже сами стремимся к этому.

Но с другой стороны, мы чувствуем потребность в самореализации, в выражении своего «я», в защите и поддержании собственной личности, собственных интересов и потребностей.

В религии это напряжение особенно сильно, и в иудаизме тоже. С одной стороны, иудаизм учит, особенно в каббале и хасидизме, что единственная подлинная реальность — это Б-г, потому что все существует внутри Божественного. Каждое существование — физическое и духовное — на своем глубочайшем уровне является выражением Божественной энергии и Божественной реальности.

То есть единственная подлинная реальность — это Б-г.

Но с другой стороны, ты и я существуем. И мы хотим существовать. И мы хотим заботиться о своем существовании.

Как же сбалансировать эти два начала?

Это также вопрос о соотношении уверенности в себе и смирения, веры в себя и доверия к себе — с одной стороны — и подчинения чему-то более высокому, чем ты сам, — с другой.

И именно метафора из трактата Сота, которую объясняет Алтер Ребе в своем маамаре на Пурим, дает нам перспективу.

Чтобы зерно могло расти и развиваться, ему нужны солнце и дождь. Но солнце и дождь также являются самой большой угрозой для его существования.

Если бы зерно было полностью открыто солнечному свету и дождю, оно бы сгорело от жары солнца и сгнило от влаги дождя.

Поэтому, чтобы зерно могло выжить, ему необходима оболочка — твердая, крепкая скорлупа, которая окружает зерно и принимает на себя удары солнечных лучей и капель дождя.

Оболочка защищает зерно от солнца и дождя, но при этом пропускает достаточно энергии и влаги, чтобы поддерживать его жизнь и рост.

Затем наступает время жатвы. Зерно созрело. Плод достиг зрелости. Теперь он готов выполнить свою функцию — быть пищей, кормом или семенем.

Теперь оболочка больше не является преимуществом. Теперь она становится препятствием.

Теперь оболочку нужно разломать, снять и отбросить.

В этом и заключается глубина талмудической метафоры.

Ученый Торы нуждается в эго, но он должен носить его как оболочку вокруг зерна.

Пока плод не созрел — оболочка необходима. Но когда плод созрел, ее нужно уметь отбросить.

Что это означает?

Это означает, что в начале духовного, интеллектуального и эмоционального роста человеку необходима эта оболочка, которую мы называем эго.

Человек должен чувствовать, что этот путь имеет значение для него самого, что он может найти себя, выразить себя и реализовать себя через этот путь.

В начале отношений человека с Б-гом и его служения Б-гу человек должен чувствовать, что это приносит ему радость, что это приятно, что это наполняет его.

Как это может развивать меня, придавать моей жизни смысл, ту глубину, которую я ищу, радость и ощущение наполненности, которые важны человеку.

Если же в самом начале человеку говорят: «Ты на самом деле не существуешь. Есть только Б-жественная истина. Просто растворись в вездесущей реальности Б-га», — тогда произойдет одно из двух.

Либо личность восстанет и почувствует необходимость убежать и отстраниться, потому что это воспринимается как саморазрушение.

Либо произойдет другое: личность будет подавлена, уничтожена. Человек потеряет свою индивидуальность, свое чувство «я».

Поэтому в начале процесса необходимо, чтобы зерно было окружено оболочкой.

Если зерно полностью подвергнется воздействию лучей солнца или влаги дождя — что произойдет?

Солнце его сожжет, дождь его сгноит. И от него ничего не останется.

Но после того как зерно созревает, приходит момент, когда «я» готово превзойти себя и соединиться с единством.

Приведу пример из области отношений.

Каждый понимает, что высшая форма отношений — это когда бывают моменты, когда человек не думает о себе, а полностью заботится о другом. Он полностью предан другому человеку.

Но можно ли начать отношения таким образом?

Скажете ли вы своему ребенку или другу:

«Отношения — это совсем не про тебя. Это только про то, чтобы давать, давать и давать»?

Если начать так, «стиральная машина заменит вам жену». В этих отношениях просто не будет личности. Человек будет полностью уничтожен в отношениях.

Сначала человек должен найти себя в отношениях. Он должен почувствовать, что эти отношения обогащают его жизнь, делают его счастливее, помогают ему стать лучшей версией себя. Он должен почувствовать, что его потребности тоже имеют значение.

Человек должен найти себя в отношениях, чтобы затем суметь потерять себя в них.

И когда человек становится зрелым и уверенным в этих отношениях, тогда он может выйти за пределы своего эго и по-настоящему посвятить себя другому.

То же самое происходит и в отношениях с Б-гом.

Если человек хочет раствориться в Б-ге, он сначала должен найти себя в Б-ге.

Потому что если он потеряет себя прежде, чем найдет себя, — тогда некому будет теряться.

Или же маленькое «я» взбунтуется и потащит человека вниз.

Приведу простой пример.

Представьте, что раввин выступает в синагоге в шабат перед людьми, многие из которых не соблюдают заповеди:

«Друзья, я вижу, что некоторые из вас приезжают на машинах. Но Б-г не хочет, чтобы вы ездили в Шабат. Поэтому оставьте ключи здесь и идите домой пешком. Потому что истина жизни — это Б-г».

Возможно, все сказанное им правда.

Но сколько людей придет в эту синагогу в следующий Шабат?

Наверное, никто.

Другой раввин говорит так:

«Мы живем в обществе, где разрушаются семейные отношения. Я предлагаю одну ночь в неделю проводить за семейным столом — без телефонов, без телевизора, без интернета. Зажечь свечи, петь песни, есть гефилте фиш и говорить друг с другом».

Что сделал этот раввин?

Он говорил о Шабате так, чтобы люди почувствовали, что это имеет значение для них.

Тогда они смогут расти и дальше открывать более глубокие истины.

То же самое в образовании.

Если начать с того, что говорить ребенку: «Ты ничего не значишь» — его можно сломать прежде, чем построить.

Сначала нужно показать ему, насколько он ценен, насколько прекрасна его душа и насколько богатой может быть его жизнь.

И тогда зерно созреет и сможет отбросить оболочку.

Теперь посмотрим на хасидское объяснение этой заповеди.

Закваска заставляет тесто подниматься — она символизирует гордость, надменность, самораздувание.

Мед символизирует удовольствие и сладость.

Нельзя приносить жертву Б-гу через гордость.

Но первое приношение — можно приносить с медом и закваской.

Когда человек начинает свой путь, он может приносить мед и закваску. Потому что зерну нужна оболочка.

Человек должен почувствовать свое «я», почувствовать сладость. Он должен найти себя в Торе, в заповедях, в Б-ге.

Но если он хочет стать истинным приношением на жертвеннике, тогда мед и закваску уже не приносят.

Есть две стадии.

На первой стадии есть сильное чувство «я», есть «закваска» и «мед».

Поэтому сказано в Гемаре (Гитин, 57б):

מבני בניו של המן למדו תורה בבני ברק

«Потомки Амана изучали Тору в Бней-Браке».

Аман — потомок Амалека — символизирует крайнюю гордыню.

Иногда даже из гордыни может выйти Тора. Иногда гордыня становится топливом: человек хочет сделать свою жизнь значимой, глубокой, наполненной.

Но это только оболочка вокруг зерна.

Когда человек созревает, приходит следующий этап — он выходит за пределы своего «я» и говорит:

«Речь уже не обо мне. Я часть Б-га».

И поэтому хлеб из закваски приносили на Шавуот — в момент начала пути народа.

Тора была дана на горе Синай.

Почему на Синае? Мидраш говорит: потому что она ниже других гор — символ смирения.

Но если речь о смирении, почему вообще гора, а не равнина?

Ответ: человек должен быть горой, но направленной к смирению. А затем прийти к моменту, когда он может выйти за пределы своей «горы» и соединиться с Б-гом.

Теперь мы можем вернуться к четырем уровням толкования и увидеть, как хасидское объяснение дает им новую глубину.

Когда Рамбам говорит, что запрет связан с идолопоклонством — речь идет не только о язычестве, но и о самообожествлении человека.

На первом этапе человеку иногда нужно немного «самоутверждения».

Это объясняет и мнение Даат Зекеним о соли.

Соль разрушает и одновременно сохраняет. Мертвое море называется мертвым, потому что соль уничтожает жизнь, но соль также сохраняет пищу.

Это символ битуля — смирения. Смирение кажется разрушением «я», но именно оно делает человека вечным.

Это также объясняет слова Абарбанеля о том, что нельзя облизывать мед: это символ эгоцентризма.

Это объясняет и слова Сефер а-Хинух: иногда гордость необходима.

Это объясняет мнение Рабейну Бахьи: закваска и мед — символ дурного начала, но иногда они нужны как оболочка, чтобы человек нашел себя в Б-ге.

И наконец, это объясняет каббалистическое понятие дин, суда.

В начале пути человек может использовать мед и закваску. Но когда он становится истинным приношением Б-гу, он должен выйти за пределы своего эго.

Поэтому Тора учит: в начале отношений с Б-гом можно использовать мед и закваску — но затем нужно перейти к следующему уровню,  подняться на жертвенник, чтобы стать единым с Единством.

Здесь человек должен иметь мужество превзойти самого себя, оставить оковы своего эго и соединиться со своим самым подлинным ядром — с самим Всевышним, с самим Б-гом.

Зачем Моше Рабейну составил подробный отчет о строительства Мишкана? Когда евреи впервые стали народом? И в чем ценность каждого еврея? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин читает недельную главу Ваякгель-Пекудей.

Краткое содержание

Шмот 35:1–40:38

Название первой главы — Ваякгель, что означает «И собрал», и встречается в Шмот 35:1.

Название второй главы — Пекудей, что означает «Подсчеты» или «Отчет», и встречается в Шмот 38:21.

Моше собирает народ Израиля и вновь напоминает им заповедь соблюдать Шаббат.

Затем он передает указания Всевышнего относительно строительства Мишкана (Скинии).

Народ приносит пожертвования в огромном изобилии:

золото, серебро и медь;

шерсть, окрашенную в голубой, пурпурный и алый цвета;

козью шерсть, пряденый лен, шкуры животных, древесину, оливковое масло, благовония и драгоценные камни.

Пожертвований становится так много, что Моше приходится просить народ прекратить приносить.

Мудрые сердцем мастера изготавливают Мишкан и его принадлежности, как было подробно описано ранее в главах Трума, Тецаве и Ки Тиса.

Затем составляется подробный отчет о количестве золота, серебра и меди, пожертвованных народом для строительства Мишкана.

Бецалель, Оолиав и их помощники изготавливают восемь священнических одежд: эфод, нагрудник, плащ, золотую пластину (корону), тюрбан, хитон, пояс и штаны — в соответствии с указаниями, переданными Моше в главе Тецаве.

Мишкан завершается, и все его части приносят к Моше. Он устанавливает его, помазывает святым елеем и посвящает Аарона и его четырех сыновей в служение коэнов.

Облако появляется над Мишканом, обозначая, что Божественное присутствие пришло пребывать в нем.

***

На этой неделе мы завершаем Сефер Шмот. Последняя глава книги — Пекудей. Часто Ваякгель и Пекудей читаются вместе, как в этом году, 

Эта глава становится финалом всей книги Шмот, которую на русском называют Исход. После нее мы переходим к третьей книге Торы — Ваикра (Левит).

Таким образом, это большой финал, завершающая часть книги Шмот.

Название главы — Пекудей.

Слово פקודי означает «подсчет», «отчет», «инвентаризация». Глагол לפקוד — считать, производить учет.

Почему глава так называется? Потому что именно так начинается первое предложение. В первом стихе (Шмот 38:21) сказано:

אלה פקודי המשכן משכן העדות אשר פקד על פי משה

«Вот отчет о Мишкане, Мишкане свидетельства, который был подсчитан по распоряжению Моше…»

Слово פקודי, подсчет, встречается здесь дважды.

Это означает: вот подробный отчет о Мишкане, о Святилище — месте присутствия Б-га среди еврейского народа.

Далее сказано, что работы выполнялись левитами под руководством Итамара, сына Аарона-коэна.

Что происходит дальше?

В последующих стихах Моше Рабейну представляет подробнейший отчет о пожертвованиях, которые были принесены для строительства Мишкана.

Ни одна монета не остается без учета.

Моше перечисляет все — буквально все, что было пожертвовано мужчинами, женщинами и даже детьми. Тора рассказывает, что женщины пришли раньше мужчин и даже «потащили» их за собой приносить пожертвования. Дети тоже давали то, что могли.

Каждый кусочек золота, серебра и меди был точно подсчитан. Моше сообщает:

сколько золота было собрано,
сколько серебра,
сколько меди,
и на что именно это было использовано.

Каждый предмет, каждое украшение, каждый металл — все записано.

Это и есть смысл слов:

אלה פקודי המשכן — «вот отчет о Мишкане».

Почему это было так важно?

Один из комментариев говорит, что некоторые люди начали распространять слухи. Они говорили: что сделал Моше со всеми этими деньгами? Может быть, он отложил что-то для себя — купил недвижимость в Саудовской Аравии или яхту на Средиземном море.

Поэтому Моше представил полный отчет.

Но возникает другой вопрос.

Даже если несколько людей потребовали отчет — зачем Тора записывает все это?

Не каждая история попадает в Тору. Если несколько человек сомневались, Моше мог просто показать им отчет — и все.

Но Тора делает из этого целую главу. Причем очень длинную, потому что Моше перечисляет все до мельчайших деталей.

В конце концов — это ведь не история, которая будет повторяться. Мишкан построили один раз. Зачем нам знать точный вес каждого металла?

Некоторые галахические авторитеты дают интересное объяснение.

Бах пишет в Шулхан Арух (Йоре Деа), что Тора учит нас важному принципу:

даже самые надежные лидеры должны быть полностью прозрачными в вопросах денег.

Даже если человек уровня Моше Рабейну — человек безупречной честности — все равно он должен быть абсолютно открыт в финансовых вопросах.

Это огромный урок.

Но все равно остается вопрос: Тора могла сказать просто — «Моше дал отчет о золоте, серебре и меди».

Почему же она приводит точные цифры?

Мы знаем точное количество золота, серебра, меди. Мы знаем даже остатки — например 1750 лишних шекелей серебра, которые не вошли в большие единицы измерения.

Это невероятная точность.

Это как если бы сегодня сказали:

«Мы собрали 20 миллионов долларов и еще 23 цента».

Почему такая точность?

Название Пекудей — подсчет — становится центральной темой главы.

И здесь скрыт глубокий смысл.

Вся книга Шмот посвящена одной теме — становлению народа.

В книге Берешит евреи еще не народ. Они семья.

На протяжении всей книги Берешит они называются בני ישראל — дети Израиля, то есть потомки Яакова.

Когда они становятся народом?

Это происходит впервые в книге Шмот.

И кто первым называет их народом?

Фараон.

Фараон говорит:

הנה עם בני ישראל רב ועצום ממנו

«Вот народ сынов Израиля — многочисленный и сильный».

Интересно, что он использует сразу два слова:

עם בני ישראל — народ сынов Израиля.

И он продолжает:

הבה נתחכמה לו פן ירבה

«Давайте будем хитры с ним, чтобы он не размножился».

Фараон говорит: этот народ может стать угрозой для Египта.

Это удивительный момент.

Первый раз в Торе, когда евреи называются народом, это происходит в контексте антисемитизма.

Не Моше, не Всевышний и не сами евреи называют себя народом.

Фараон.

И первое определение народа звучит так:

опасный народ.

Это поразительно.

Я впервые услышал эту мысль от бывшего главного раввина Израиля раввина Исраэля Меира Лау. Это невероятно показательно. Эти люди опасны. Это опасный народ. 

Народ, по определению, — это не индивидуум. Народ не может быть просто отдельным человеком. Отдельные люди могут быть замечательными, но они не являются нацией.

Поэтому Шмот — это книга о создании народа. Народ оказывается в изгнании, а затем освобождается. Народ формируется, создается, и это вовсе не простая задача — превратить группу людей в нацию.

Нации нужна идентичность. Нации нужен мандат. Нужна миссия, видение, мечта, направление, судьба.

И вся книга Шмот насыщена этой темой — как евреи становятся народом.

Это непросто. Мы видим, как даже Моше Рабейну наблюдает ссоры между двумя евреями, которые дерутся друг с другом. Превратить отдельных людей в здоровую, целостную, объединенную нацию — это огромный вызов.

Поэтому мудрецы так восхваляют момент, когда евреи приходят к горе Синай, и сказано:

ויחן שם ישראל — «И расположился там Израиль».

Слово ויחן стоит в единственном числе. Не «расположились», а «расположился». Как один человек с одним сердцем.

В книге Берешит мы семья — иногда очень разрозненная семья. Только в книге Шмот мы становимся עם — народом, и эта тема проходит через всю книгу.

Берешит — это история отдельных людей:

Адам, Хава, Каин, Гевель, Ноах, Авраам, Сара, Лот, Агарь, Ишмаэль, Ицхак, Ривка, Эсав, Яаков, Рахель, Леа, Йосеф — личности внутри семьи.

Шмот — это уже история народа.

Да, там есть личности: Шифра, Пуа, Мириам, дочь фараона, Йохевед, Моше, Аарон, Ципора. Но они упоминаются как часть процесса построения народа.

В Шмот формируется новый народ.

Это огромная масса людей:

600 000 мужчин от 20 до 60 лет, как минимум столько же женщин, плюс дети и старики — возможно 2–4 миллиона человек.

Они были порабощены, разобщены, разбиты. И Моше, как посланник Всевышнего, формирует из них единое тело — народ.

Из распада рождается коллектив — Ам Исраэль, «мамлехет коаним вэ-гой кадош».

Каждый важный момент книги Шмот — коллективный:

народ выходит из Египта вместе,
народ стоит у Красного моря вместе,
народ собирает манну вместе,
народ сражается с Амалеком вместе,
народ стоит у Синая вместе,
народ грешит золотым тельцом вместе,
народ строит Мишкан вместе.

Да, были руководители: Бецалель, Оолиав, Моше. Но это история народа.

Особенно это видно в строительстве Мишкана.

Тора не говорит: «несколько людей пусть пожертвуют».

Она говорит: каждый, мужчина, женщина, ребенок — если хочет.

И кто строит?

Бецалель из колена Иеуды и Оолиав из колена Дан — два совершенно разных колена.

Иеуда — царское колено, из него выйдут Давид и Машиах.

Дан — одно из последних колен.

Раши объясняет: Всевышний хотел показать, что все равны.

Это коллективный проект.

Каждый мог участвовать — без различия статуса, возраста или происхождения.

Мишкан построен народом и для народа.

Если использовать знаменитую формулу Линкольна — это было «of the people, by the people, for the people» — конечно, по повелению Всевышнего.

И вот долгий путь завершен.

В конце Ваякгель — начале Пекудей все готово. Скоро Мишкан будет воздвигнут. Божественное присутствие снизойдет.

Это драматический пик долгого и трудного пути.

Но именно здесь возникает глубокий вопрос.

Когда строится нация, не происходит ли это за счет личности?

Ведь нация — это коллектив. Но человек — индивидуальность. Не теряется ли личность внутри коллектива?

Очень легко прийти к мысли, что ценность человека определяется только тем, что он часть целого.

Да, без многих «я» нет «мы». 

Словами Роберта Рождественского, 

«В слове «мы» — сто тысяч «я»»

Но не становится ли человек лишь инструментом коллектива?

Иногда человек чувствует: моя ценность — только пока я часть группы.

Это ощущение может передаваться прямо или косвенно.

И все же именно чувство общности было одной из величайших сил еврейского народа.

Это ואהבת לרעך כמוך — любовь к ближнему.

Это взаимная ответственность.

Это система общинных институтов — школы, ешивы, благотворительные организации.

Куда бы евреи ни приходили, они строили общину.

Мы жертвуем 10% или 20% дохода на цдаку.

Мы не отделяемся от общества — אל תפרוש מן הציבור.

Но интересно, что в «Пиркей Авот» Гиллель говорит:

אם אין אני לי מי לי

Если я не за себя — кто за меня?

וכשאני לעצמי מה אני

Но если я только за себя — что я?

И примечательно, что он сначала говорит:

если я не за себя — кто будет за меня?

А затем:

если я только за себя — что я?

На протяжении поколений евреям внушали эту идею преданности — преданности семье, преданности общине.

Одному Б-гу известно, сколько чувства вины и стыда может быть связано с этим. Что подумает бабушка, если ты не придешь на ханукальный вечер? Что скажут, если ты не появишься за шаббатним столом? Столько жертв, столько крови, пота и слез было вложено, чтобы ты пришел на эту свадьбу — и ты действительно не прилетишь из Владивостока в Москву? Почему? Потому что надо лететь семь с половиной часов? Нет, билет в первый класс тебе, конечно, никто не оплачивает.

И все же эта преданность семье и общине была огромным благословением.

Но, как и всякое благословение, она может нести в себе и вызов.

Иногда в человеке рождается очень глубокое чувство — часто бессознательное, — что если я не являюсь частью большой картины, то мне придется искать себя где-то еще. Как будто по-настоящему для меня здесь нет места.

И вот здесь появляется глава Пекудей. И поэтому в ней заключено столь глубокое и революционное послание.

Прежде чем завершить проект, прежде чем закончить книгу, посвященную построению народа, Тора посвящает последнюю главу слову Пекудей. А слово Пекудей означает сосредоточенность на индивидууме, потому что всякий счет всегда начинается с отдельного человека. Нельзя посчитать десять миллионов людей сразу. Нужно считать: один, потом два, потом три, потом четыре, потом пять.

Тора как будто прерывает главный сюжет, переводя его с рассказа о создании пространства для Всевышнего в этом мире к рассказу о подсчете каждого отдельного вклада.

Мог быть ребенок, который копил какие-то монетки в своей копилке. И когда он услышал от Моше Рабейну, что Всевышний хочет, чтобы каждый пожертвовал, этот ребенок подошел к Моше — возможно, даже робко, возможно, с опаской. И он, может быть, подумал, что монета будет брошена ему обратно в лицо: «Что это такое? Мы берем только у настоящих богачей, у тех, кто может принести серьезную сумму. Что ты мне даешь — старый потертый шекель, который получил на Хануку от бедного дяди-скряги?»

Но он все-таки дал это Моше Рабейну.

И Моше Рабейну это взял.

И в конце Моше Рабейну как будто говорит: я дам отчет и за эту детскую монету, и за этот рубль, и за этот маленький вклад этой девочки.

Потому что нет такого вклада, который не заслуживал бы быть учтенным.

Но почему? Разве не надо говорить о больших суммах? Один шекель здесь, один шекель там — разве на этом построишь Мишкан?

Ответ в том, что Моше Рабейну учит: нет такого отдельного человека, который не был бы признан именно как отдельный человек — со своими надеждами, мечтами, стремлениями, разочарованиями и трудностями.

Речь не только о том, что каждый доллар важен. Конечно, каждый доллар важен. Миллиард долларов состоит из отдельных долларов. Но дело еще и в том, что жизнь и вклад каждого человека имеют значение сами по себе.

Здесь есть еще одна удивительная вещь.

Есть другой счет, который происходит в середине рассказа о строительстве Мишкана. И не все сразу понимают, почему он вставлен именно туда.

Главы Трума и Тецаве говорят о повелении построить Мишкан.

Главы Ваякгель и Пекудей — о его исполнении.

А посередине находится Ки Тиса.

И как начинается Ки Тиса?

Всевышний говорит Моше:

כי תשא את ראש בני ישראל לפקדיהם

«Когда поднимешь голову сынов Израиля для их подсчета…»

Пусть каждый даст махцит а-шекель, и так будет произведен счет.

Эти полшекеля затем использовались для строительства Мишкана.

Но слово, которое используется для счета, очень странное.

Что значит: כי תשא את ראש בני ישראל — «когда поднимешь голову сынов Израиля»?

Почему «поднимешь голову» означает «посчитаешь»?

Казалось бы, надо было сказать просто: когда будешь их считать.

И Раши должен это объяснять, потому что выражение выглядит непонятным.

Что значит: когда я считаю людей, я поднимаю их головы?

Надеюсь, я не «поднимаю им головы» в буквальном смысле. Приятно поднимать головы, если при этом все тело тоже поднимается, но что это реально означает?

Здесь снова, в середине грандиозного проекта строительства Мишкана, Моше проводит два подсчета.

Первый раз — в Ки Тиса, когда считает людей через полшекеля.

Второй раз — в Пекудей, когда считает уже сами пожертвования.

И именно эта перепись называется כי תשא — «поднимешь».

Всевышний как будто говорит: не считай людей так, чтобы превращать их в цифры. Напротив — счет должен подчеркнуть уникальность каждого. Вот что значит «поднять голову».

Иногда считают людей так, что они становятся просто числами, номерами. Нужно знать, сколько единиц у меня есть. Как в тюрьме: пересчитали — все на месте, никто не сбежал.

Поэтому счет — это очень чувствительная вещь.

И именно поэтому сказано: не считай их напрямую, считай через полшекеля. В противном случае может прийти мор.

До сих пор мы не считаем евреев напрямую из-за этого повеления.

Это очень необычная заповедь. Если заходишь в синагогу и ищут миньян, люди не говорят: один, два, три, четыре, пять. Это почти никогда не делают. Они говорят не напрямую, а используют стихи или фразы — например, הושיעה את עמך וברך את נחלתך ורעם ונשאם עד העולם — десять слов, и все, есть миньян.

То же самое делают с другими фразами, например с ברוך אתה ה’ אלקינו מלך העולם המוציא לחם מן הארץ — тоже десять слов.

В чем идея?

Каждая перепись, каждый подсчет в мире обычно связан с демонстрацией силы.

Компания говорит: у нас 10 000 сотрудников.

Армия говорит: у нас миллион солдат.

Государство говорит: у нас 300 миллионов граждан.

Перепись — это способ продемонстрировать мощь.

Но у еврейского народа здесь возникает серьезная проблема.

Если евреи начнут считать себя, то могут впасть в депрессию.

Мы — כי אתם המעט מכל העמים, малый народ. Сегодня нас 14–15 миллионов. Это даже не четверть процента человечества.

Еврейское население — меньше четверти одного процента человечества. Погрешность в китайской статистике больше, чем все еврейское население мира.

Есть почти три миллиарда христиан, около двух миллиардов мусульман, а евреев — 14–15 миллионов.

И мы должны не только выжить, но еще и изменить мир, привести избавление? Серьезно?

Поэтому Всевышний говорит: не считайте евреев, считайте их вклад — זה יתנו.

Не считай их как массу. Считай то, что они дают. И тогда ты увидишь, что их значение гораздо глубже, чем можно представить.

כי תשא את ראש בני ישראל означает: когда ты считаешь, ты должен поднимать.

Если счет не поднимает людей, а только превращает их в цифры — это не тот счет, который признает Тора.

Настоящий счет говорит: в тебе есть нечто незаменимое. Ты не просто часть группы. Ты — уникальный вклад в нее.

И потому Гилель говорит:

אם אין אני לי מי לי — если я не за себя, кто будет за меня?

И только затем: וכשאני לעצמי מה אני — а если я только за себя, что я?

Сначала — признание отдельного «я».

И это связано с важным галахическим принципом:

דבר שבמנין אינו בטל — то, что считается поштучно, не аннулируется.

В законах кашрута есть принцип ביטול — аннулирования. Если капля молока падает в большой котел мяса, и есть соотношение 1 к 60, она аннулируется.

Но если это דבר שבמנין — вещь, которая считается отдельно, поштучно, — она не аннулируется, даже если смешалась с тысячью других.

Почему? Потому что раз она продается и учитывается индивидуально, значит, в ней есть особая значимость.

Так и с евреями.

Шла а-Кадош говорит, что именно потому, что Всевышний постоянно считает евреев, они никогда не аннулируются и не растворяются в других народах.

Обычный маленький народ, рассеянный по миру, теряет свою идентичность. Так произошло со многими древними народами и империями.

Но с евреями этого не произошло.

В 1989 году Далай-лама пригласил нескольких евреев и сказал: у нас проблема. После того как Китай изгнал тибетцев, прошло уже несколько десятилетий, и у нас подрастает второе поколение в изгнании. Мы не знаем, как сохранить идентичность. Вы, евреи, сохранили ее две тысячи лет. В чем секрет?

Один из ответов — именно этот: דבר שבמנין אינו בטל, штучное не аннулируется 

Когда Всевышний считает евреев, Он говорит: ты не просто часть массы. Ты укоренен в сущности, а потому не исчезаешь в большинстве.

Настоящий счет поднимает человека. Он говорит: ты — уникальный дар.

И одна из самых ценных вещей в жизни — когда людей видят по-настоящему. Когда человека действительно видят таким, какой он есть.

Если нас никогда не видели по-настоящему, мы даже не знаем, что это значит.

И я не имею в виду слова. Слова могут быть красивыми и красноречивыми. Я говорю об энергетическом уровне — когда человек действительно видит другого.

Просто видеть его. Видеть его во всей глубине, во всем свете. Видеть всю его душу и все его существо.

Поэтому, когда человек приносит один шекель или два шекеля, Моше Рабейну говорит: я хочу это посчитать. Я хочу это увидеть. Я хочу это заметить.

Вот что значит «поднять голову».

Есть нечто невероятно исцеляющее в том, когда человека по-настоящему видят. Даже если это делает один человек.

Это может быть трансформирующим опытом.

К сожалению, многие люди живут всю жизнь — или многие годы — и их никто никогда по-настоящему не видел.

И тогда как человек вообще может научиться видеть самого себя?

Мы учимся видеть себя, когда кто-то увидел нас.

Я бы сказал, что многие великие люди смогли стать великими именно потому, что в их жизни был хотя бы один человек, который по-настоящему их увидел.

Он не видел их как инструмент, который можно использовать — даже для хорошей цели. Он просто видел их.

Видел их во всей их красоте, глубине и многоцветности. Видел их такими, какие они есть — не только внешне, но внутренне.

Когда есть кто-то, кто действительно тебя видит, это подарок всей жизни. Потому что тогда ты начинаешь видеть себя.

А когда человек начинает видеть себя, все меняется.

В этот момент ты соединяешься со своей жизненной силой. А жизненная сила — это Б-жественная энергия, которая течет через каждого человека.

Это и есть смысл выражения «אם אין אני לי מי לי».

Речь не идет о гордыне или высокомерии. Иногда люди думают, что «быть увиденным» означает выделяться и привлекать внимание. На самом деле все наоборот.

Те, кого не видят, нуждаются в гораздо большем внимании. Потому что если меня не видят, я ищу, чтобы меня увидели. Я ищу подтверждение у других.

Но это ложное «видение», потому что обычно меня замечают за что-то внешнее. И поэтому это не наполняет внутреннюю пустоту.

Быть увиденным означает, что тебя ценят за твое подлинное существование — за ту душу, которую Б-г вложил в тебя.

Эта душа — חלק אלוקה ממעל ממש, часть Б-жественности.

Да, она связана со всеми другими душами, но она все равно уникальна.

И поэтому Мишна говорит:

בשבילי נברא העולם — «ради меня был создан мир».

Это не нарциссизм. Это осознание того, что есть свет, который именно ты приносишь в мир, и никто другой — ни до тебя, ни после тебя — не может его принести.

Подарок видеть своих детей, видеть себя, видеть другого человека — родственника, друга или даже незнакомца — это один из величайших даров.

Но когда построение нации происходит ценой потери этого видения, цена становится очень высокой.

Это непросто.

Если я учитель и у меня в классе двадцать учеников — а иногда тридцать или тридцать пять — что значит «увидеть каждого»? Я пытаюсь просто вести урок.

Если я родитель большой семьи — как увидеть каждого ребенка?

И все же видеть — это величайшая возможность.

Но это требует огромной внутренней работы. Потому что чтобы по-настоящему увидеть своего сына, дочь или любого человека, я должен быть внутренне спокойным и собранным.

Я должен быть свободен от осуждения, предвзятых мнений и ярлыков.

И дело не в словах. Это энергия сердца. Если я чувствую это — человек почувствует это.

Если я этого не чувствую, я могу говорить прекрасные слова — многие из нас умеют говорить красиво. У некоторых есть настоящий «дар речи».

Но если за словами нет внутренней истины, они остаются просто словами.

Как говорит старая пословица: слова дешевы.

Я не могу дать другому то, чего сам никогда не пережил.

Если я сам не знаю, что значит быть увиденным, я передам только то, что получил сам — часто это чувство вины и стыда.

Да, это делается из любви. Родители хотят добра детям. Учителя хотят лучшего для своих учеников.

Но иногда внутри все равно остается боль, потому что человек не чувствует, что его действительно увидели.

И поэтому «אלה פקודי», вот подсчеты— так мощно звучит.

Я, кажется, уже рассказывал эту историю. Это невероятная история.

Около ста лет назад жил великий дирижер. Он был итальянским маэстро. Его звали Артуро Тосканини.  Он умер в 1957 году. Он жил в Италии, а затем переехал в Нью-Йорк и дирижировал оркестрами по всему миру.

Он был известен как абсолютный перфекционист, немного эксцентричный человек, и почти не имел равных. У него был биограф, который время от времени брал у него интервью для большой книги о Тосканини.

Однажды вечером этот биограф позвонил ему и сказал:

— Я завтра буду в городе. Можно прийти и поговорить?

Тосканини ответил:

— Не могу. Я очень занят. Мне нужно абсолютное сосредоточение, я не могу разговаривать.

Биограф спросил:

— Даже на несколько минут?

— Нет. Меня нельзя отвлекать.

Тосканини объяснил: в другой стране пройдет концерт оркестра, которым он когда-то дирижировал. Сейчас там другой дирижер. И он собирается слушать концерт по коротковолновому радио, чтобы понять, как он спаравляется.

Биограф понял, что это редкая возможность. Он сказал:

— Маэстро, можно хотя бы прийти и просто посмотреть, как вы слушаете?

Тосканини сказал:

— Если вы обещаете быть абсолютно тихим — приходите.

На следующий вечер биограф пришел и молча наблюдал, как Тосканини слушает концерт по радио. Это продолжалось около часа или полутора.

Когда концерт закончился, биограф сказал:

— Это было великолепно. Шедевр.

Тосканини ответил:

— Нет, не совсем.

— Почему?

— Должно было играть 120 музыкантов, включая 15 скрипачей. Но играло только 14.

Биограф был поражен. Это было коротковолновое радио, без видео. Как он мог это знать?

На следующий день он позвонил в концертный зал и спросил директора: сколько музыкантов должно было играть и сколько пришло?

Ответ: должно было быть 120, включая 15 скрипачей. Пришло 119. Один скрипач заболел.

Биограф был потрясен. Он вернулся к Тосканини и сказал:

— Я должен извиниться. Я думал, вы шутите. Как вы это узнали?

Тосканини ответил:

— Между вами и мной есть разница. Для слушателя все звучит прекрасно. Но я дирижер. Я знаю каждую ноту этой симфонии. Когда некоторые ноты не прозвучали, я понял, что одного скрипача не хватает.

И когда я прочитал эту историю, я подумал: вот в чем идея.

Для публики — одна скрипка больше, одна меньше, какая разница?

Но для Создателя, для дирижера симфонии, есть нота под названием ты. Эту ноту никто другой в истории сыграть не может — ни до тебя, ни после тебя.

И это не потому, что ты величайший святой. А потому что это ты.

Это твоя душа, проявляющаяся через твое тело. Она абсолютно уникальна.

אלה פקודי המשכן — это твой шекель. Это то, что ты даешь. Это твой свет, твое присутствие.

Для других люди могут даже не заметить разницы. Но для Создателя, для дирижера симфонии, это незаменимо.

И именно здесь заключается наша истинная ценность.

Настоящая ценность человека не может зависеть от того, что о нем думают люди. Конечно, приятно, когда о тебе хорошо думают. Я никогда не буду судиться с человеком за комплимент. Но истинное удовлетворение приходит не от этого.

Обратная связь важна. Конструктивная критика даже важнее. Еврейская критика умеет прекрасно держать эго маленьким всю жизнь.

Но самое главное — научиться ценить собственную жизненную энергию, которая является прямым потоком Божественной силы.

Это как веревка, соединяющая человека с высшим источником. Ты держишься за нее каждое мгновение, и каждое движение этой веревки создает волны во всем мире.

Я однажды услышал историю о раввине Янкеле Фридмане, отце известного певца Авремеля Фрида.

После войны он помогал евреям бежать из коммунистической Праги. Его арестовали. В тюрьме у него была книга Теилим, и он почувствовал, насколько она соединяет его с Б-гом. Он решил, что если выйдет из тюрьмы, будет читать большое количество Теилим каждый день всю жизнь.

Он вышел и так и делал.

Спустя годы он работал в ешиве во Флэтбуше. Однажды утром пожарная служба разбудила его: здание ешивы горит. Он провел весь день там, спасая здание. Только вечером надел тфилин, помолился Шахарит и Минху.

И тогда позвонил секретарь Любавичского Ребе и передал ответ на старое письмо о покупке дома. В конце ответа было написано: «Теилим?»

И тогда он понял: это был первый день, когда он забыл прочитать свои главы Теилим.

Никто об этом не знал.

Но где-то в небесной симфонии одной ноты не хватило.

Как Тосканини услышал отсутствие одной скрипки, так праведник чувствует отсутствие духовной ноты.

Каждый человек — это нота в симфонии мироздания.

Именно это означает אלה פקודי המשכן, точный подсчет.

Я однажды прочитал статью китайского ученого в журнале The Diplomat. Он объяснял разницу между «китайской мечтой» и «американской мечтой».

Китайская мечта — мечта нации.

Американская мечта — мечта индивидуума.

А какова мечта иудаизма?

Она и национальная, и личная одновременно.

Именно поэтому иногда происходят такие вещи, как грех золотого тельца — массовая истерия, когда люди теряют свою индивидуальность и просто следуют за толпой.

Я однажды стоял в аэропорту. Очередь на контроль была безумно длинной — она шла даже на другой этаж. 

 Нужно было дойти до эскалатора, подняться наверх, и там очередь продолжалась дальше. Казалось, что ждать придется не меньше часа, а может быть, и полтора.

Но мне пришла в голову мысль, что в конце зала может быть еще очередь в другое окошко.

То ли кто-то мне это подсказал, то ли я сам спросил — не помню. Мы пошли туда, и действительно: там была открыта другая очередь. Мы прошли, наверное, минут за пять.

Я выучил из этого урок. Люди увидели, что все идут в эту очередь, и даже не подумали, что может быть другой вариант. Все же знают, что делают».

Но, между прочим, не все знают, что делают. Иногда все знают, что делают, а иногда — нет. И нужно понимать: если все пошли в одну сторону, это еще не значит, что это правильная очередь.

когда-то меня поразило прочитанное о processionary caterpillar — процессийной гусенице — идеальной метафоре человеческой склонности идти за всеми. Эти гусеницы движутся цепочкой, каждая держится за хвост той, что впереди, и однажды натуралист Жан-Анри Фабр поставил их по кругу вокруг горшка: первая гусеница следовала за последней, и вся цепь бесконечно ходила по кругу, хотя рядом лежала еда. Они не останавливались и не оглядывались — каждая лишь следовала за предыдущей. Иногда люди делают точно так же — выбирают школу, карьеру, образ жизни или даже мировоззрение просто потому, что «так делают все». Но большинство не всегда знает, куда идет. Бывают моменты, когда нужно остановиться, оглянуться и задать простой вопрос: не существует ли другой путь? Иначе можно долго идти по кругу, как те гусеницы, в полной уверенности, что впереди кто-то знает дорогу.

Не всегда надо идти по кругу вместе со всеми. Этот круг может тебя убить. Иди туда, где есть жизнь.

Это чрезвычайно тонкая тема.

Я помню, как Кофи Аннан, генеральный секретарь ООН, в разгар всех терактов-самоубийств обратился к Израилю и сказал в одной из своих речей:

«Вы хотите сказать мне, что Израиль — единственная страна, которая права, а весь мир, который ее критикует, ошибается?»

И Йосеф-Ицхак Джекобсон написал тогда в статье:

«Да, господин Аннан, именно так. Когда шесть миллионов евреев были убиты и полтора миллиона детей были сожжены, весь мир молчал. Вы тоже думаете, что тогда мир был прав, а евреи — нет?»

Это очень важно для жизни человека — уметь доверять себе. Но нужно знать, когда можно доверять себе.

Иными словами, я должен научиться доверять не своим зависимостям, не своему безумию и не своим внутренним хаотичным силам, а тому моменту, когда я слышу свою скрипку, когда я слышу свою музыку.

Люди должны учиться действительно доверять себе, потому что именно это доверие помогает пройти через трудный мир и по-настоящему прожить свою жизнь.

Один комик однажды сказал, что церемония вручения дипломов — это событие, на котором оратор обращается к тысячам студентов, одетых в одинаковые мантии и одинаковые шапочки, и говорит им, что ключ к успеху — индивидуальность.

Разнообразие — это единственное, что у нас у всех общее.

Когда я по-настоящему соединен со своим глубинным «я», тогда различие становится естественным. Не потому, что я пытаюсь выделиться.

Раввин Джонатан Сакса  рассказывал о католическом писателе Поле Джонсоне, который написал книгу A History of the Jews — «История евреев».

Это замечательная книга нееврея, в которой он увидел удивительные вещи о еврейском народе. Он пишет там, что евреи проложили путь смысла в джунглях истории.

Рабби Сакс спросил его, что больше всего поразило его в иудаизме и еврейском народе во время работы над книгой.

И Пол Джонсон, по словам Рабби Сакса, ответил примерно так:

В истории были общества, которые подчеркивали личность — как современный Запад. Были общества, которые подчеркивали коллектив — как коммунистическая Россия или Китай.

Иудаизм — самый успешный пример традиции, сумевшей сохранить тонкий баланс между тем и другим.

Иудаизм создал сильных личностей, которые умеют доверять себе, и одновременно сильные общины.

Он сказал, что это чрезвычайно редкое и трудное достижение в истории, и он видел в этом одно из величайших достижений иудаизма.

И когда я подумал об этом, я понял, что это начинается уже в Берешит.

Всевышний обещает Аврааму после Акеды:

הרבה ארבה את זרעך ככוכבי השמים וכחול אשר על שפת הים

«Я умножу твое потомство, как звезды небесные и как песок на берегу моря».

Почему два образа — звезды и песок?

На первый взгляд, достаточно было бы сказать «как звезды». Ведь звезд даже больше, чем песчинок.

Но здесь раскрывается потрясающая точность Торы.

Одна песчинка сама по себе ничего не стоит. Что вы будете делать с одной песчинкой? Продадите ее на eBay? На ней не построишь пляж.

Но когда миллионы песчинок соединяются, получается пляж, земля, стекло, компьютерные чипы — целый мир.

Песок ценен вместе.

А звезды?

Каждая звезда — это отдельный источник света и энергии. Более того, если две звезды сталкиваются, они могут уничтожить друг друга. Каждая звезда уникальна.

Всевышний говорит Аврааму:

твои дети будут и как песок, и как звезды.

С одной стороны, мы все едины.

Спросите у антисемитов — они не видят разницы. Для них еврей — это просто еврей.

Это наша коллективная целостность, как Менора — מקשה אחת, единое целое.

Поэтому сказано:

וכשאני לעצמי מה אני — если я только сам по себе, что я?

С другой стороны, мы — звезды. Каждый человек — отдельный свет. Каждая звезда имеет свою «личность», свою химию, свою форму. Некоторые звезды даже больше солнца.

Иногда ты смотришь на себя и думаешь: я маленькая точка. Но если подойти ближе — ты звезда.

Ты звезда не потому, что кто-то тебе это сказал. И не потому, что кто-то тебя похвалил. А потому что такова твоя сущность.

Это твой свет.

Твое тепло.

Твоя энергия.

Вот в чем ценность личности — и она тоже божественна.

(По мотивам «Ликутей сихот», т. 21 и урока р. Й.-И. Джекобсона)

Почему прощение необходимо? Как связана память о грехе тельца с дарованием Торы? И кто обладает выбором? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин читает недельную главу Ки тиса.

Ки Тиса — Errare humanum est

Краткое содержание

Шмот 30:11–34:35

Название недельной главы «Ки Тиса» означает «Когда ты возьмешь» и встречается в Шмот 30:11.

Сынам Израиля заповедано внести по полшекеля серебра на нужды Святилища.

Даются указания о создании умывальника для омовения, елея помазания и воскуряемого благовония (кеторет).

«Мудрые сердцем» мастера — Бецалель и Оолиав — назначаются руководить строительством Святилища. Народ вновь получает заповедь соблюдать Шаббат.

Когда Моше не возвращается в ожидаемое время с горы Синай, народ изготавливает золотого тельца и поклоняется ему. Всевышний предлагает уничтожить народ, но Моше ходатайствует за них.

Моше спускается с горы, неся скрижали свидетельства с Десятью заповедями. Увидев народ, танцующий вокруг идола, он разбивает скрижали, уничтожает золотого тельца и казнит главных виновников.

Затем он возвращается ко Всевышнему и говорит: «Если Ты не простишь их, сотри и меня из книги, которую Ты написал».

Всевышний прощает, но говорит, что последствия их греха будут ощущаться на протяжении многих поколений.

Сначала Всевышний предлагает послать с народом Своего ангела, но Моше настаивает, чтобы Сам Всевышний сопровождал народ в Землю обетованную.

Моше подготавливает новые скрижали и вновь поднимается на гору, где Всевышний заново заключает завет и записывает его на вторых скрижалях.

На горе Моше также удостаивается откровения тринадцати атрибутов милосердия.

Когда он возвращается, его лицо настолько сияет, что он вынужден покрывать его покрывалом, снимая его только тогда, когда говорит со Всевышним или передает народу Его законы.

* * *

Глава Ки Тиса описывает один из самых низких моментов в еврейской истории. Это считается одной из самых тяжелых, возможно, самой тяжелой ранней точкой в истории еврейского народа — грех золотого тельца, хет а-эгель.

Это было особенно разрушительно, потому что прошло всего сорок дней с тех пор, как еврейский народ стоял вместе у горы Синай, слышал и видел напрямую присутствие Творца, вступил с Ним в завет, который должен был длиться вечно.

И все же спустя сорок дней тысячи людей танцевали вокруг золотого тельца — фальшивого божества, провозглашая: «אלה אלהיך ישראל אשר העלוך מארץ מצרים» — «Вот твой бог, Израиль, который вывел тебя из Египта».

Гемара в трактате Шаббат, в разделе, посвященном дарованию Торы, использует очень резкое сравнение.

Это похоже на ситуацию, когда пара стоит под хупой, в разгаре свадьбы, под балдахином, в разгаре шева брахот — и вдруг один из супругов идет и совершает прелюбодеяние.

В разгаре любви и соединения — полное отчуждение.

В главе Ки Тиса кажется, что Всевышний глубоко ранен, разгневан, потрясен. Он обращается к Моше, который находится на горе, и говорит: «הניחה לי» — оставь Меня. Дай Моему гневу разгореться против этого народа. Я уничтожу их и сделаю из тебя великий народ.

Раши объясняет, что Моше был чрезвычайно внимателен к каждому слову. Услышав «оставь Меня», он понял, что в этом намек: если ты не оставишь Меня — все изменится.

И действительно, Моше не оставляет. Он говорит: нет. Ты не можешь этого сделать. Будет исправление. Будет раскаяние.

И, как говорится, все хорошо, что хорошо кончается.

Всевышний прощает. Моше умоляет, молится, ходатайствует. Народ раскаивается. Первые скрижали разбиваются, но создаются вторые. Все это — в главе Ки Тиса.

И хотя многое изменилось, союз остался. Брак продолжается.

Но во всей этой истории есть одна деталь, которая звучит по-настоящему шокирующе, и именно ее мы хотим сегодня разобрать.

Шмот 32:34

Это уже после прощения.

Всевышний говорит Моше:

«וְעַתָּה לֵךְ נְחֵה אֶת הָעָם אֶל אֲשֶׁר דִּבַּרְתִּי לָךְ» — «А теперь иди и веди народ в то место, о котором Я говорил тебе» — то есть в Землю Израиля.

«הִנֵּה מַלְאָכִי יֵלֵךְ לְפָנֶיךָ» — «Вот, Мой ангел пойдет перед тобой».

И далее:

«וּבְיוֹם פָּקְדִּי וּפָקַדְתִּי עֲלֵיהֶם חַטָּאתָם» — «И в день, когда Я произведу взыскание, Я взыщу с них их грех».

Что это значит? Ведь уже было взыскание. Уже было обсуждение, последствия, прощение. Что значит: «в день, когда Я вспомню — Я вспомню их грех»?

Смысл звучит так, будто Всевышний говорит: «Я так быстро это не забываю. Когда бы Я ни делал расчет — это тоже будет в пакете».

Раши приводит здесь слова наших мудрецов (в Санхедрин) и пишет:

«עַתָּה שָׁמַעְתִּי לְךָ מִלְכַלּוֹתָם יַחַד» — «Сейчас Я услышал тебя и не уничтожу их всех вместе».

Но:

«וּתָמִיד כְּשֶׁאֶפְקוֹד עֲלֵיהֶם עֲוֹנוֹתֵיהֶם וּפָקַדְתִּי עֲלֵיהֶם מְעַט מִן הָעָוֹן הַזֶּה עִם שְׁאָר הָעֲוֹנוֹת» — «Однако всегда, когда Я буду взыскивать с них за их грехи, Я добавлю немного и этого греха — вместе с остальными».

То есть: да, сейчас есть прощение, но «וביום פקדי» — всякий раз в истории, когда будет расчет за что-то другое, «ופקדתי» — это тоже будет на весах.

И Раши продолжает:

«וְאֵין פֻּרְעָנוּת בָּאָה עַל יִשְׂרָאֵל שֶׁאֵין בָּהּ קְצָת מִפְּרָעֳנוּת הָעֵגֶל» — нет такого несчастья, которое приходит на Израиль в будущем, чтобы в нем не было части расплаты за грех золотого тельца.

Так говорит Раши.

Но это выглядит крайне загадочно.

Один из фундаментальных принципов Торы — что тшува, раскаяние, искупает. Причем искупает полностью.

Каждый Йом-Кипур мы говорим, что Всевышний «מַעֲבִיר אֲשָׁמוֹתֵינוּ בְּכָל שָׁנָה וְשָׁנָה» — снимает наши грехи каждый год.

Если человек нарушил, согрешил, а затем сделал тшуву — есть прощение. Это повторяется снова и снова, особенно в дни раскаяния и в Йом-Кипур.

Тшува снимает вину. Не остается обид. Все закрыто.

Хазаль говорят: «אין מזכירין לו דבר וחצי דבר ביום הדין» — ничего не припоминают потом. Прощение — реальное.

Рамбам в «Законах раскаяния» пишет: даже человек, который всю жизнь отрицал основы, совершал ошибки и тяжелые преступления, — если в конце жизни он делает искреннюю тшуву, ему прощается.

Более того, три раза в день — Шахарит, Минха, Маарив — мы произносим благословение:

«סלח לנו אבינו כי חטאנו, מחול לנו מלכנו כי פשענו» — прости нас, ибо мы согрешили.

И заканчиваем: «ברוך אתה ה’ חנון המרבה לסלוח» — «благословен Ты, Всевышний, милостивый, многократно прощающий».

То есть постоянно, снова и снова.

Подумайте: я согрешил ночью — утром прошу прощения. Потом снова согрешил — прошу в Минху. Потом снова — прошу вечером. И так может продолжаться 90 лет, 100 лет, 120 лет.

Человек бы сказал: «Хватит. Сколько можно?»

Но «חנון המרבה לסלוח» — источник прощения бесконечен.

И поэтому даже если грех был сознательным — есть прощение.

И вдруг здесь — совсем другая картина.

«В день, когда Я произведу взыскание, Я вспомню это снова». Как говорит Раши: при каждом расчете за другие грехи — это тоже будет включено.

Почему? Почему нельзя отпустить?

Подумайте об этом в категориях семейных отношений. Люди совершают ошибки — такова природа отношений. Если только один из них не ангел — люди совершают ошибки.

Сила хороших отношений заключается не в том, что люди не ошибаются, а в том, что они умеют примиряться. Есть исправление, есть восстановление. Может быть разрыв, но затем происходит соединение, люди снова складывают пазл, снова находят друг друга. Есть ответственность, есть «мне жаль», есть признание ошибки.

Одна из самых трудных вещей в отношениях — когда кто-то говорит: «Я тебе никогда этого не забуду. Я никогда не позволю тебе это забыть до последнего вздоха».

И такое случается. И мы знаем, как это тяжело. Почему? Потому что прощение — необходимо.

Конечно, мы хотим, чтобы оно было искренним. Чтобы люди росли. Но если я говорю: «Я навсегда буду это помнить», и спустя двадцать пять лет, когда происходит что-то новое, всплывает все старое — это обычно означает, психологически, что мы никогда по-настоящему с этим не разобрались.

Возможно, я это подавил. Но гнев все еще живет во мне. И поэтому спустя двадцать пять лет, когда человек снова меня задел, я говорю не только о сегодняшнем событии — я вытаскиваю и то, что произошло двадцать пять лет назад. Потому что мы так и не отпустили.

Но сама идея тшувы заключается в том, что есть обновление. Есть трансформация. Есть движение вперед. Искреннее извинение принимается. Есть обучение на ошибках. Есть исцеление.

Есть выражение в Иерусалимском Талмуде и у Рамбама: «אין לך דבר עומד בפני התשובה» — ничто не может устоять перед истинной тшувой, перед подлинным возвращением, перед подлинным исцелением и трансформацией.

Конечно, это должно быть искренне. Я не говорю о фальшивой тшуве. Но если она настоящая — то почему здесь мы слышим послание: «Ничто не забыто»? Это никогда не будет закончено. Это всегда будет на весах.

Как это понять?

Более того, Гемара говорит прямо противоположное.

У нас есть серьезное противоречие. Тора говорит одно, а Гемара, кажется, понимает иначе.

Посмотрим следующий источник — Гемара в Брахот (32б).

Гемара приводит стих из пророка Йешаягу:

«התשכח אשה עולה מרחם בן בטנה?» — «Разве может женщина забыть своего младенца? Разве может не пожалеть сына своего чрева?»

Еврейский народ говорит Всевышнему: «Может быть, Ты забыл нас?»

Всевышний отвечает: «Разве мать может забыть своего ребенка? Разве мать может оставить своего младенца? Даже если можно представить, что есть матери, которые забывают или оставляют — Я не забуду тебя».

Гемара объясняет это диалогом.

Евреи говорят:

«Владыка мира, если Ты ничего не забываешь — значит, Ты не забыл и грех золотого тельца».

Всевышний отвечает:

«גם אלה תשכחנה» — «И это Я забуду».

Евреи говорят:

«Если Ты забываешь — может быть, Ты забудешь и дарование Торы на Синае?»

Всевышний отвечает:

«ואנכי לא אשכחך» — «А тебя Я не забуду».

Рабби Элазар от имени Раби Ошия говорит:

Когда сказано «גם אלה תשכחנה» — это относится к греху золотого тельца.

Когда сказано «ואנכי לא אשכחך» — это относится к дарованию Торы на Синае.

То есть: грех тельца будет забыт. Синай — не будет забыт.

Получается очень интересная картина.

С одной стороны, в главе Ки Тиса Раши говорит: всякий раз, когда будет расчет, часть греха тельца будет включена.

С другой стороны, Гемара говорит: грех тельца будет забыт, а Синай — не будет забыт.

Как совместить эти две картины?

Самый поразительный ответ на эти вопросы принадлежит Ребе Леви-Ицхаку из Бердичева.

Ребе Леви-Ицхак из Бердичева был одним из величайших хасидских учителей своего времени. Он родился приблизительно в 1740 году (ה׳תק״פ примерно) и скончался после Суккота, 25 Тишрея 1809 года (תק״ע).

Он был учеником великого Межеричского Магида  — преемника Баал-Шем-Това, одного из его величайших учеников. Ребе Леви-Ицхак служил раввином и духовным лидером в различных общинах Литвы, Беларуси и Украины, пока, наконец, не стал равом Бердичева. Поэтому он известен как Бердичевский рав. Там он и похоронен. До сегодняшнего дня многие евреи посещают его могилу.

Ребе Леви-Ицхак был известен как величайший адвокат еврейского народа. Его называли סנגורן של ישראל — защитник Израиля. Не было никого, кто бы так любил еврейский народ и защищал его перед Всевышним.

В своей оригинальной и дерзкой интерпретации он полностью переворачивает понимание этой истории. Как всегда, он выходит как великий защитник и любящий адвокат народа.

Он берет стих, Раши и Гемару в Санхедрин. Стих звучит очень негативно. Он вызывает ощущение невозможности забыть, отпустить, простить. Но Ребе Леви-Ицхак полностью переосмысливает его и говорит: мы просто неправильно его понимаем. Послание — прямо противоположное. Все зависит от того, через какую призму ты смотришь.

Эта интерпретация не приведена напрямую в его книге «Кдушат Леви». Но его современник Ребе Исраэль Хопштейн, Кожницкий магид, ученик Магида из Межерича и друг Ребе Леви-Ицхаса, написал книгу «Авода́т Исраэль». В разделе главы Балак он приводит мысль, которую слышал от Ребе Леви-Ицхака в связи с главой Ки Тиса.

Это поразительное толкование — не только самого стиха, но и с точки зрения жизненной философии, понимания отношений и духовного взгляда на жизнь.

Он начинает с известного стиха из Теилим (82):

«אני אמרתי אלקים אתם ובני עליון כולכם, אכן כאדם תמותון וכאחד השרים תפולו»

«Я сказал: вы — боги, и все вы — сыны Всевышнего. Однако как человек вы умрете и как один из князей падете».

Буквально смысл таков:

«Я сказал» — первоначальный замысел был, что вы будете подобны Б-гу, отражением Б-жественного. Так было на Синае. Но затем, как Адам после греха, все изменилось. После греха золотого тельца вы опустились до уровня обычного человека со всеми его слабостями и падениями.

Так объясняет Раши.

И теперь Ребе Леви-Ицхак начинает разворачивать свою интерпретацию.

Похоже, будто была упущена огромная возможность. Как будто: «Я думал о вас одно, а вы выбрали другое. Вместо того чтобы быть Элоким — возвышенными — вы стали как адам, обычными людьми».

Но Бердичевский Рав смотрит на это иначе, глубже.

Посмотрим «Аводат Исраэль» Магида из Кожниц,. Он пишет, что объяснит этот стих, приведя слова великого праведника Леви-Ицхака из Бердичева, который говорил о словах Всевышнего: «Я всегда буду помнить грех золотого тельца».

Но ведь Всевышний — Отец милосердный, ежегодно снимающий все грехи, как сказано в молитвах. Не может же быть, чтобы в Торе было написано нечто столь суровое: что грех золотого тельца будет помниться навсегда, даже после тшувы.

Это звучит как супруг, говорящий другому: «Что бы ты ни сделал, я никогда не забуду это». Если так, проблема уже не только в другом человеке — это требует глубокой внутренней работы.

Разве Всевышний говорит о Себе, что ничто не заставит Его забыть?

И еще: Гемара в Брахот говорит противоположное — «גם אלה תשכחנה», «и это забуду» относится к греху тельца. То есть Он забудет.

Как это совместить?

Бердичевский Рав предлагает иной взгляд.

Он говорит: когда мы смотрим на жизнь человека, есть два взгляда — внешний и внутренний.

Снаружи мы видим поступки и результаты. Изнутри — путь человека, его борьбу.

Если мы оцениваем только по внешним результатам, то есть успех и есть провал. Но мы игнорируем внутренние ресурсы, трудности, возможности, травмы, таланты.

Настоящее воспитание начинается тогда, когда мы видим не только внешнее, но и внутреннее.

Вопрос: я хочу контролировать тебя или соединиться с тобой? Контроль требует результатов. Связь требует эмпатии.

Бердичевский Рав объясняет: иногда человек рождается в хорошей семье, в благоприятных условиях, его путь ровный. Он идет «по конвейеру» — бар-мицва, свадьба, следующий этап. Все естественно.

И мы восхищаемся.

Но другой ребенок не имеет тех же условий. Он борется. Для него даже маленький успех требует огромных усилий.

Например, мальчик в школе. Его одноклассники к бар-мицве выучили шесть трактатов Мишны — потрясающе. А он с трудом сдает один тест.

Никто его не унижает. Учителя хорошие, родители хорошие. Но он сравнивает себя с окружением — и чувствует себя неудачником.

Год за годом это чувство усиливается.

Когда он взрослеет, мозг связывает это окружение с болью и стыдом. И когда появляется свобода выбора, он избегает этого пространства.

Не потому что он плохой. А потому что оно напоминает ему о собственной «неудаче».

И тогда, если он уходит, мы говорим: «Он бросил путь». Но мы не видим, какое сопротивление он преодолевал.

Бердичевский Рав говорит: нельзя оценивать человека только по внешнему результату. Нужно видеть внутреннюю борьбу.

Это не означает, что не нужно поощрять талантливых детей или снижать стандарты. Это означает, что каждый должен чувствовать внутренний успех.

Мальчик плохо вел себя на уроке, ему говорят — будешь наказан: когда все дети на следующем уроке будут играть на воздухе, ты остаешься в классе! В конечном итоге все сводится к тому, что все дети бегали, выпускали пар, получали кислород для мозга, чтобы потом могли лучше учиться.

И вот этот ребенок, который не может долго сидеть — как вы хотите ему помочь? Вы помогаете ему тем, что отнимаете у него возможность двигаться? Отнимаете возможность побегать? Отнимаете возможность дать мозгу кислород, когда он отчаянно в этом нуждается?

Можно сказать: «Но есть система. Он нарушил правила». Я понимаю.

Но я хочу понять: что для него трудно? Что его тело пытается сказать? Почему он гиперактивен? Чего ему не хватает? Самоконтроля? Чего-то еще?

Я хочу увидеть פנימיות — внутреннюю реальность, и работать с ней, чтобы помочь ему стать успешным.

Для этого мне нужно убрать свое эго — а это непросто.

Я не могу принимать все на личный счет. Я не могу строить отношения на том, что «ты обязан меня слушаться».

Мне нужно быть спокойным самому. Быть присутствующим. Быть регулируемым.

Если я сам не регулируем, если мне просто нужно «устранить угрозу» — ты разрушаешь мой класс, мою школу, мой дом — тогда я не лидер. Я ведомый. Это мне нужно внимание. Это мне нужно успокоиться.

Возможно, правильное решение — остаться с ним, поиграть с ним, использовать это время как возможность для связи.

Я не даю сейчас готовых решений. Это сложно. Это вызов воспитания и родительства.

Но это самое вознаграждающее — увидеть внутренний мир человека, не только внешность.

Это не про контроль. 

В Люблине была ешива Хахмей Люблин, основанная рабби Меиром Шапиро в конце 1920-х годов. Это было одно из самых красивых зданий ешивы в Польше.

Здание сохранилось. Во время войны оно было захвачено нацистами, затем использовалось польскими властями. Сегодня оно возвращено еврейской общине и функционирует как музей.

На вершине здания Раби Меир Шапиро высек стих из Теилим (34):

«לְכוּ בָנִים שִׁמְעוּ לִי יִרְאַת ה’ אֲלַמֶּדְכֶם»

«Идите, дети, слушайте меня — страху перед Всевышним научу вас».

Почему именно этот стих?

Хатам Софер спрашивает: должно было быть сказано «בואו בנים» — «придите, дети». Почему «לכו בנים» — «идите, дети»?

Он отвечает: главный вопрос — сможете ли вы услышать меня, когда уйдете?

«לכו בנים» — идите, идите в жизнь, с ее сюрпризами.

Моя задача — чтобы, уйдя, вы все еще слышали меня.

Вот что значит «יראת ה’ אלמדכם», страху перед Всевышним научу вас.

Не контроль. Не принуждение. Не наказание.

Настоящее образование — это то, что остается с человеком, когда он уходит.

Вернемся к тшуве.

Мы должны понимать, откуда человек приходит, какая у него семья, какие переживания.

Иногда мы видим двух детей: один — «отличник». Другой — «ну, мы его тоже принимаем».

Но, возможно, у второго была совершенно другая борьба. 

Бердичевский Рав говорит: вы смотрите на двух людей. Один — потрясающая история успеха. Потрясающе. Мы в восхищении.

Но он говорит: смотрите на обстоятельства. Для него это путь наименьшего сопротивления. Заслуживает ли он похвалы? Конечно. Это замечательно. Но давайте признаем: для некоторых детей это совпадение структуры и характера.

Это не значит, что каждая школа должна отменить свои правила. Это значит: моя цель — не контроль. Моя цель — настроиться на историю каждого человека и помочь ему стать успешным, веря в его потенциал.

И это приходит из любви, спокойствия, внутренней устойчивости, саморегуляции. Это требует, чтобы родитель и педагог понимали собственные раны и собственные механизмы реагирования.

Когда я реагирую из гнева, из ощущения «я теряю контроль», я не могу видеть внутренний мир ребенка — потому что я не вижу даже своего.

Я вижу только результат.

Теперь вернемся к идее Бердичевского Рава.

Он говорит: есть человек, которому отказаться от традиции было бы очень стыдно и тяжело. Нет необходимости. Это хорошая жизнь.

Но есть другой человек. У него нет поддержки, он прошел через тяжелые вещи, он борется — и он заново строит себя. Это уже другой уровень глубины. Это другое достоинство.

Бердичевский Рав говорит: еврейский народ свят. Они стояли у горы Синай, сказали «נעשה ונשמע», все сделаем, как Ты скажешь! Можно сказать: чего вы ожидали? У них дедушки — Авраам, Ицхак, Яаков; бабушки — Сара, Ривка, Рахель, Леа. Это святой народ, «святые гены», святые души. Конечно, они вышли из Египта. Это их судьба. Это их траектория. Они очищены насквозь. Конечно, они готовы.

И поэтому, да — они достойны восхищения. Но пропорционально — это путь наименьшего сопротивления. Где им быть? Это лучшая жизнь для них. Они хорошие. Они святые. Зачем им выбирать другое?

И вдруг происходит разрыв шаблона.

Вдруг «хороший мальчик», «хорошая девочка» — оказывается, что у него или у нее внутри есть бунт. Внутри горит бунтарский огонь. Они делают тельца. Они предают своего Творца.

Это означает: внутри была борьба, с которыми не разобрались. Был токсичный корень. Что-то глубоко внутри прорвалось наружу. А потом они сделали тшуву.

И тогда — ретроактивно — Всевышний говорит: я не должен принимать дарование Торы как нечто само собой разумеющееся. Я не должен это считать автоматическим. Они могут быть упрямыми. Они действительно могут уйти в другую сторону.

Когда ты видишь, насколько они способны уйти от тебя — спустя сорок дней после «брака», — что это показывает? Это показывает: не принимай добро как должное.

Не говори: «Ну, конечно, они сделали, как их отцы». Нет. Они боролись за это. Это было их. Это пришло изнутри. Они способны предать — значит, они способны выбрать. Значит, Синай был выбором.

Падение показывает, кто они. Падение показывает, что это не автоматический путь. Это люди, которые борются, которые выбирают.

Они пришли к горе по собственному выбору. Это не было просто «я плыву по течению». Так казалось — пока не выяснилось, что все совсем не идеально.

И когда они сделали тшуву, и стали снова «Кодеш Исраэль», — тогда их святость раскрылась как их собственная. Как внутренняя. Как выбранная.

И тогда вы понимаете, что говорит Гемара:

Всевышний говорит: грех тельца — Я забыл. Я забыл сразу. Он не вспоминается.

А когда Я вспоминаю его?

Когда Я думаю о Синае. Когда Я думаю об их завете со Мной. Тогда мне очень легко сказать: «Ну а что тут такого? У них же не было другой возможности». И именно тогда Я вспоминаю тельца — чтобы не принять Синай как должное. Чтобы понять: это было не автоматически. Это было выбрано.

Сам тельца Я «забыл». Но когда Я вспоминаю Синай — тогда Я вспоминаю тельца. Чтобы помнить: Синай — это отношения, выбранные изнутри. Это завет, за который можно было и не держаться. Это любовь, которая была выбором.

Был мальчик в религиозной семье, в хорошей общине. Ему 18 лет. Он говорит отцу: «Надо поговорить».

Отец садится.

Сын говорит: «Отец, я решил: идишкайт — не для меня. Я ухожу из ешивы. Я ищу другую жизнь».

Отец шокирован. Не было признаков, симптомов. Как гром среди ясного неба.

Отец спрашивает: «В чем проблема?»

Сын говорит: «Я держал это годами. Я не говорил тебе и маме. Все. Я ухожу полностью. Шаббат, кашрут — все».

Отец говорит: «Но у тебя все хорошо. Ты успешен в ешиве. Ты женишься, у тебя будет семья…»

Сын отвечает: «Не пытайся меня уговорить. Мне не нужен твой стиль жизни. Я люблю тебя, но это не для меня. Я ни во что не верю».

Отец начинает плакать. Разговор заканчивается.

Отец ждет, что увидит чемодан.

Он говорит жене — и они в слезах.

Но вечером отец видит: сын надевает пиджак, шляпу — и идет в синагогу молиться маарив. Утром — идет в ешиву. Так проходит три дня, четыре дня.

Он говорит благословения, идет в микву, молится, соблюдает Шаббат.

Отец не хочет напоминать ему о разговоре, но его раздирает…

И однажды отец снова садится с сыном, чтобы поговорить.

«Мойшеле, ты должен мне кое-что объяснить. Это называется “стать светским”? Ты произносишь благословения, идешь утром в микву, ходишь на миньян, учишься в ешиве целый день — это невероятно. Ты отличный хасидский бохер!»».

Сын отвечает:

«А, теперь ты замечаешь, что я хожу в микву и на миньян, говорю брахот и учусь? До прошлой недели ты видел только то плохое, что я делал. Теперь ты замечаешь и это?»

Кто-то рассказал мне другую историю. Один парень отошел от традиционного образа жизни полностью. Его спросили: «У тебя остались отношения с отцом?» Он сказал: «Да». «Что изменилось?» И он ответил очень глубоко:

«До того, как я ушел, отец всегда искал каждый мой грех. Теперь он ищет каждую мою мицву. Если я оказался в Хабад-хаусе в Индии и остался на Шаббат, получил алию, ел кошерную еду — он в восторге. Он замечает это».

Что говорят эти молодые люди?

Если ты замечаешь мои ошибки — замечай их в контексте моих правильных поступков.

Вот разница между контролем и уважением.

До сих пор ты видел только плохое. Теперь ты видишь хорошее.

Бердичевский Рав говорит: Всевышний как будто говорит:

«Моя проблема в том, что Я принимаю вас как должное. Я всегда буду помнить грех золотого тельца — чтобы не принимать вас как должное».

Да, спустя сорок дней после брака они предали. Что это значит? Это значит, что они не идеальны. Что у них есть борьба. Что у них есть искушения, раны, механизмы защиты. Это значит, что их выбор быть со Мной — был выбором.

Когда Я вспоминаю Синай, Я вспоминаю и тельца — чтобы не сказать: «Ну, а какой у них был выбор?» Это не было автоматикой. Это было принято изнутри.

Это верно и по отношению к себе.

Мы часто определяем себя своими ошибками, а хорошие поступки принимаем как должное.

Если хочешь сожалеть о грехах — пожалуйста. Но каждый раз, когда делаешь что-то правильно, тоже заметь.

Если ты признаешь свои падения, признай и свои достижения. Иначе это не объективность — это внутренний критик, который хочет держать тебя внизу.

Бердичевский Рав говорит: когда Всевышний говорит «Я не забуду», Он имеет в виду: Я не забуду контекст. Я не забуду, что вы способны падать — и все равно выбираете подниматься.

Теперь он возвращается к стиху из Теилим:

«אני אמרתי אלקים אתם ובני עליון כולכם, אכן כאדם תמותון».

Обычное толкование: «Я сказал — вы боги, но вы умрете как адам, человек.

Кожницкий Магид говорит: нет, это читается иначе.

«Я сказал — вы боги». Знаете, когда Я это вижу? Когда Я знаю, что «כאדם תמותון», как смертный Адам — что вы можете выбрать путь падения, путь разрушения, путь духовной смерти.

Именно тогда Я ценю, что вы — אלקים אתם, словно ангелы.

Есть ангелы, которые запрограммированы быть ангелами. Это их ДНК.

Но человек может выбрать разрушение — и все же выбирает святость.

Когда я вижу, что в человеке есть инстинкт самоуничтожения, склонность к падению — и он все равно выбирает добро, — тогда я вижу его величие.

Это не автоматическая программа.

Я могу запрограммировать ИИ, чтобы он каждое утро говорил: «Я люблю тебя». Но это ничего не значит. Он запрограммирован.

Человек — не запрограммирован.

Когда я вижу, что он может разрушить себя, замкнуться, изолироваться, впасть в гнев, в апатию — и все же выбирает свет — тогда я вижу его как «אלקים אתם», ангела.

Вот в этом смысл.

И поэтому «грех тельца» — это не вечное обвинение.

Это напоминание о глубине выбора.

Когда Я вспоминаю Синай, Я вспоминаю и тельца — чтобы помнить, что Синай был выбором, а не автоматикой.

И тогда Я ценю каждую мицву, каждое движение к свету, как нечто драгоценное.

Но это и про наше самоощущение. В одно мгновение, если ты не берешь ответственность, все может пойти под откос. Я ввязался в неправильный разговор — и меня унесло. Я начал день, и вдруг — что это? Проснулся «не с той ноги». Я не взял контроль над днем. В течение дня есть столько моментов, когда человек может выбрать путь падения, просто отпустить все, пренебречь, оставить свою душу.

И именно тогда я понимаю: «אלקים אתם» — вы подобны Б-гу. У Б-га есть выбор. Б-г — единственное существо, обладающее свободой выбора. Обезьяна не имеет выбора, червь не имеет выбора, пчела не имеет выбора. Все они запрограммированы.

Единственный, кто обладает выбором, — это Тот, Кто создал систему. И этот дар выбора Он дал еще одному существу — человеку.

То, что «כאדם תמותון», как Адам смертны,то, что спустя сорок дней после дарования Торы вы можете сделать золотого тельца и начать танцевать вокруг него, сказав: «Вот твой бог», — это и есть выбор. Вы видели десять казней. Вы видели исход. Вы видели рассечение моря. И все равно вы могли это сделать.

Вот как выглядит травма. Вот как выглядит йецер ара. Вот как выглядит человек.

Именно потому, что «כאדם תמותון», когда смертный человек делает что-то правильно, говорит что-то правильно, думает что-то правильно — это достойно признания. Не в гордой форме, а в здоровой: «Я сегодня проявился. Я сегодня был на высоте».

Мы начали с вопроса: «Я всегда буду помнить грех тельца». Разве это не означает: «Я никогда не забуду»?

Теперь мы понимаем — это противоположное. Я буду помнить, чтобы не принимать брак как должное. Чтобы не принимать добро как должное.

Я не говорю, что супруги должны каждый вечер напоминать друг другу, сколько было вариантов. Но важно осознавать: другой человек — не робот. Его нельзя контролировать. Вы хотите отношения, а не контроль.

Да, с точки зрения Всевышнего — выбрать тельца вместо Него звучит безумием. Но люди прошли рабство, травмы, насилие, боль. У них есть раны, механизмы выживания, странные внутренние конфликты.

И когда вы просыпаетесь утром и говорите: «Моя душа чиста», и решаете прожить день осознанно, с присутствием, доверием, открытостью, смирением, уязвимостью и верой — вы заслуживаете аплодисментов.

Всевышний говорит: Я буду помнить грех тельца — чтобы ценить вашу борьбу. Чтобы вы ценили свою борьбу.

Это также напоминание: одним неверным поворотом можно упасть в пропасть.

Если я — робот, мне не нужно быть внимательным. Но если я знаю, как легко могу упасть — я становлюсь ответственным.

Важно помнить: я не робот.

Мне нужно делать выбор.

И я бы добавил следующее.

Когда смотришь на Раши, он будто дает буквальное объяснение: каждый будущий грех будет включать в себя часть греха тельца. Но, возможно, и Раши имеет в виду более глубокий смысл.

Может быть, смысл Раши в том, что каждый будущий грех и ошибка в еврейской истории будут рассматриваться в контексте греха тельца — чтобы понять слабости и уязвимости человека.

Мы становимся менее осуждающими, когда понимаем борьбу людей — и когда понимаем собственную борьбу.

Есть известное выражение: так же, как человек должен знать свои חסרונות — свои недостатки, — он должен знать и свои מעלות — свои достоинства.

Мы часто говорим о своих недостатках. И это важно — получать реальную обратную связь. Если я становлюсь только оборонительным, когда слышу критику, я никогда не вырасту.

Но есть и другая сторона.

Если я беру ответственность за свои ошибки, я должен брать ответственность и за свои добрые поступки.

Если я говорю: «Я сделал ошибку», — могу ли я сказать: «Я сделал и что-то хорошее»?

Иначе это не конструктивная критика, а самобичевание, которое держит меня внизу.

Один из учеников Баал-Шем-Това, Ребе Зеэв-Вольф из Житомира, говорит: если человек влюбляется в замужнюю женщину — это называется прелюбодеянием. Это разрушает семью. Но когда человек «влюбляется» в чувство вины, в стыд, в самобичевание — это почему-то выглядит религиозно.

Это тоже разрушительно.

Поэтому, говорит Бердичевский Рав, когда человек падает, он должен взять ответственность. Но он также должен знать: я человек. У меня есть слабости — но именно поэтому, когда я выбираю добро, это значимо.

Если я способен упасть — значит, я способен и выбрать.

Теперь я хочу завершить мыслью, которую я слышал от имени пятого Любавичского Ребе.

В чем разница между бедным и богатым?

Можно сказать: у богатого есть деньги, у бедного нет.

Но это не всегда так. Иногда бедный может в определенный момент иметь больше наличных, чем богатый, который переживает банкротство.

Разница не в сумме денег, а в том, как человек себя воспринимает.

Бедный может иметь деньги — но ощущать себя бедным.

Богатый может временно быть без денег — но ощущать себя богатым.

Это базовое восприятие себя.

Ребе сказал: йецер а-ра хочет, чтобы человек видел себя духовно бедным. Не важно, сколько мицвот ты сделал — если твоя базовая идентичность: «Я плохой», ты будешь исходить из этого.

Ребенок, который считает себя успешным, если получает тройку, думает: «Учитель задал дурацкий вопрос».

Ребенок, который считает себя неудачником, если получает пятерку, скажет: «Это был слишком легко».

Базовое убеждение определяет интерпретацию фактов.

Основное послание стиха — «אני אמרתי אלקים אתם» — ваша базовая идентичность: вы Б-жественны.

Да, вы можете упасть. Да, вы можете ошибиться. Но именно потому, что вы способны ошибиться — ваш выбор имеет значение.

Не смотрите на себя как на духовного нищего. Вы — духовно богаты.

Да, я сделал ошибки. Да, есть трудности. Да, есть «банкротства» в жизни. Но моя базовая сущность — богатство.

«וביום פקדי ופקדתי» — Я всегда буду помнить, кто вы на самом деле.

(На основе урока р. Й.-И. Джекобсона) 

Почему первосвященник должен входить в Храм так, чтобы его было слышно? Какая связь между колокольчиками и гранатами? И что такое «подол святости»? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин читает недельную главу Тецаве.

Краткое содержание

Шмот 27:20–30:10

Название недельной главы — «Тецаве» («Повели») — встречается в книге Шмот 27:20.

Всевышний повелевает Моше принять от сынов Израиля чистое оливковое масло для поддержания «вечного светильника» — меноры, которую Аарон должен зажигать ежедневно, «от вечера до утра».

В главе подробно описываются священнические одежды, которые коаним (священники) должны носить при служении в Святилище.

Все коаним носили:

1. Кутонет — длинную льняную тунику;

2. Михнасаим — льняные штаны;

3. Мицнефет (или мигбаат) — льняной головной убор (тюрбан);

4. Авнет — длинный пояс, оборачиваемый вокруг талии.

Кроме того, коэн гадоль (первосвященник) носил:

5. Эфод — подобие фартука, изготовленного из голубой, пурпурной и алой шерсти, льна и золотых нитей;

6. Хошен — нагрудник с двенадцатью драгоценными камнями, на которых были выгравированы имена двенадцати колен Израиля;

7. Меиль — голубой плащ с золотыми колокольчиками и декоративными гранатами по краю;

8. Циц — золотую пластину на лбу с надписью «Святыня Всевышнему».

Глава Тецаве также включает подробные указания Всевышнего о семидневном посвящении Аарона и его четырех сыновей — Надава, Авиу, Элазара и Итамара — в священство, а также повеление изготовить золотой жертвенник, на котором приносили кеторет (воскурение благовоний).

* * *

Давайте изучим стих из главы Тецаве, описывающий один из восьми одеяний, которые коэн гадоль надевал, когда служил в Бейт-a-Микдаш.

Тора говорит (Тецаве, глава 28, стих 31):

Ты должен сделать меиль — плащ коэна гадоля — и он должен быть полностью из тхелет, то есть из шерсти, окрашенной в бирюзово-сине-фиолетовый цвет, называемый тхелет.

По подолу этого плаща коэна гадоля ты должен сделать римоним — гранаты — тоже из шерсти, того же цвета тхелет, но выполненные в форме граната. И это должно быть из тхелет, аргаман и толаат шани — бирюзовая шерсть, пурпурная шерсть и алая шерсть.

По подолу плаща, по всему кругу, с обеих сторон.

И между ними — или внутри них, но переведем буквально — между ними, между этими шерстяными гранатами, должны быть паамоним — колокольчики. Получается: гранат и колокольчик, гранат и колокольчик, снова гранат — по всему кругу, по подолу меиля.

И сказано далее:

Это будет на Аароне, первосвященнике, когда он служит. И будет слышен его звук, когда он входит в святое место перед Всевышним.

Зачем?

Потому что колокольчики будут звенеть, стучать, создавать звук. В результате невозможно, чтобы Аарон а-Коэн или любой последующий первосвященник входил в Мишкан или Бейт а-Микдаш, и чтобы не был слышен звук его приближения — когда по всему подолу одежды звенят эти колокольчики.

И далее сказано: «וְלֹא יָמוּת» — «и не умрет».

То есть, как объясняют Раши и другие комментаторы: если коэн гадоль войдет и будет служить без одного из восьми одеяний — включая меиль без колокольчиков, то есть если отсутствует хотя бы один элемент — это затрагивает саму его жизнь.

Это стих о меиле.

В качестве вступления.

В июне 2011 года было сделано очень интересное археологическое открытие.

Оно было сделано в Ир Давид — древнем городе Давида, в Иерусалиме, в канализационной системе. Иногда ценные вещи находят именно в канализационных системах.

В канализационной системе в святом городе, на том месте, которое было главной улицей во времена Второго Бейт-а-Микдаша, недалеко от Храмовой горы, был найден древний золотой колокольчик.

Он датируется концом периода Второго Бейт-a-Микдаша. Храм был разрушен в 70 году н.э., и этот колокольчик относится к нескольким годам до разрушения.

Я видел его фотографию и видео. Это красивый колокольчик. Совершенно целый — спустя две тысячи лет.

Он примерно в диаметре около одного сантиметра. Сверху есть небольшая петелька, которая, по-видимому, использовалась для пришивания к одежде или украшению.

Вероятно, как предположили археологи, он висел на подоле одежды очень богатого аристократа две тысячи лет назад.

Колокольчик до сих пор издает очень отчетливый звук — нечто среднее между звоном и легким дребезжанием. Он прекрасно сохранился и аккуратно выполнен.

Как он оказался в канализации?

Скорее всего, владелец шел по улице, колокольчик оторвался от одежды и упал в дренажный канал. По крайней мере, так предполагают археологи.

Это единственный найденный золотой колокольчик периода Второго Храма. Не то чтобы сам факт находки предмета одежды уникален  — находят много разных вещей, сосудов, предметов быта — постоянно что-то находят. Но такой колокольчик — единственный.

Это означает: возможно, такие колокольчики были распространены, а возможно — нет. Возможно, это был уникальный предмет.

Поэтому некоторые предположили — и я хочу подчеркнуть: только предположили, — что, возможно, этот золотой колокольчик имел гораздо большее значение, чем просто золотой артефакт двухтысячелетней давности, который и сам по себе важен.

Возможно — только возможно — это мог быть один из колокольчиков, пришитых к подолу плаща коэна гадоля.

Согласно Гемаре в трактате Звахим, было 72 колокольчика. Стих не говорит, сколько именно их было — сказано только «по кругу». Но Гемара говорит: 72 граната и 72 колокольчика — 36 с одной стороны и 36 с другой.

Есть еще одно мнение в Звахим (стр. 88), что их было вдвое меньше. Но по галахе большинство мудрецов считают, что было 36 и 36.

Теперь возникает вопрос.

Тора говорит: «וְנִשְׁמַע קוֹלוֹ» — будет слышен его голос, его звук, когда он входит в святое.

То есть коэн гадоль должен входить так, чтобы его было слышно.

Почему? Каков смысл этого? Каково значение?

На первый взгляд может показаться, что создание шума — не самый подходящий способ сопровождать Аводу, Службу в Бейт-а-Микдаше.

Почему так «может показаться»?

Давайте посмотрим на другой стих, другую эпоху, другой период Танаха, а затем историю в Гемаре. После этого мы вернемся к колокольчикам.

История Элияу а-Нави.

Элияу а-Нави, пророк Илья, жил во времена Первого Храма. Он вел ожесточенную борьбу с культом идолопоклонства, который распространился в его время.

Царем Израиля был Ахав, а его жена Изевель была чрезвычайно нечестивой женщиной. Ахав тоже был злодеем.

Элияу а-Нави в одиночку противостоял и Ахаву, и Изевели. Танах в книге Мелахим описывает их противостояние.

В один драматический момент Элияу вызывает 400 пророков Бааля на открытое состязание. Он говорит народу: «עד מתי אתם פוסחים על שתי הסעיפים» — сколько можно сидеть на двух стульях? Если Всевышний — Бог, служите Ему. Если Бааль — служите Баалю.

Он строит жертвенник на горе Кармель. Пророки Бааля приносят жертву и взывают к своему богу — ничего не происходит. Затем Элияу приносит свою жертву — и огонь с неба пожирает ее. Народ восклицает: «ה’ הוא האלוקים!» Господь — Он Бог!

Это был потрясающий момент в истории еврейского народа. Пророков Бааля убивают. Изевель клянется, что на следующий день убьет Элияу. И он бежит.

После многих лет противостояния, после засухи, после чудес, после победы — он бежит.

В итоге он оказывается на горе Хорев.

Там он переживает видение.

Всевышний обращается к нему: «?מה לך פה אליהו» — что ты здесь делаешь?

Он отвечает: «קנא קנאתי לה» — я ревностно ревновал о Твоем Имени. Все оставили Твой союз.

Несмотря на недавнее чудо на Кармеле, это не привело к долговременному изменению.

И тогда он переживает мистическое видение.

В книге Мелахим I, глава 19, сказано:

Всевышний говорит: выйди и стань на горе перед Всевышним.

И вот…

Будет сильный ветер, разрушающий горы и сокрушающий скалы — но не в ветре Господь.

После ветра — землетрясение. Но не в землетрясении Господь.

После землетрясения — огонь. Но не в огне Господь.

И после огня — «קול דממה דקה» — голос тонкой тишины.

И это — проявление Б-га.

И снова Всевышний говорит Элияу: что ты здесь делаешь?

И Элияу снова отвечает: Все оставили Твой союз.

И Всевышний говорит: иди и помажь Элишу пророком. И он идет, назначает Элишу, который становится его учеником, его последователем и в конечном итоге преемником. Так заканчивается эта история.

Теперь приходит Гемара в трактате Брахот (58а) и рассказывает историю.

Рав Шешет был одним из великих амораим. Он был слепым — «саги наор», буквально «полный света», эвфемизм для человека, который не видит.

Однажды вся община, весь город, шли встречать царя. И Рав Шешет тоже встал и пошел вместе со всеми.

Его встретил цедуки, саддукей — представитель секты, враждебной мудрецам. Он сказал ему насмешливо: «К реке приносят полные бочки, а не разбитые». Иными словами: зачем слепой идет встречать царя?

Рав Шешет ответил: «Пойдем, и ты увидишь, что я знаю больше тебя».

Проходит первая группа — первый отряд войск. Начинается шум: трубы, барабаны, звуки, как на военном параде. Цедуки говорит: вот идет царь. Рав Шешет отвечает: нет, это еще не царь.

Проходит второй отряд — еще больше шума. Цедуки снова говорит: вот теперь царь. Рав Шешет говорит: нет.

Проходит третий отряд. Затем наступает тишина.

Рав Шешет говорит: теперь идет царь.

Почему?

Потому что царственность на земле отражает царственность на небесах. Как сказано в истории Элияу: не в ветре, не в землетрясении, не в огне — а в «קול דממה דקה», в голосе тонкой тишины.

И действительно, царь пришел в тишине. Рав Шешет оказался прав.

Малбим объясняет видение Элияу.

Элияу был разочарованным лидером. Он боролся с идолопоклонством, творил чудеса, остановил дождь, низвел огонь с неба — но народ не изменился надолго. Он был в отчаянии.

Малбим говорит: Всевышний показал ему, что Б-г не в буре, не в землетрясении, не в огне. Не в драматических вспышках. А в тихом, тонком голосе.

Послание Элияу: не делай штормов. Не создавай потрясений. Не кричи. Не жги. Приводи людей мягкими словами, нитями любви.

Ты не преуспел не потому, что народ плох, а потому что метод был не тот.

Цунами производит впечатление, но длится недолго. Люди возвращаются к прежней жизни.

Б-г хочет «קול דממה דקה», голоса тонкой тишины.

И вот теперь возвращаемся к нашему вопросу.

Если Всевышний — не в шуме, а в тишине, почему коэн гадоль обязан создавать шум?

Когда обычные коэны входили и выходили — их не было слышно.

Когда коэн гадоль входил — звучали колокольчики. «וְנִשְׁמַע קוֹלוֹ» — должен быть слышен его звук.

Более того — его жизнь зависит от этого. Без меиля с колокольчиками — «וְלֹא יָמוּת» —  он может умереть.

Почему?

Разве не сказано: тихие воды глубоки? Коэлет говорит: «דִּבְרֵי חֲכָמִים בְּנַחַת נִשְׁמָעִים מִזַּעֲקַת מוֹשֵׁל בַּכְּסִילִים» — слова мудрых, сказанные спокойно, слышнее, чем крик правителя над глупцами.

Обычно шум свидетельствует о пустоте. Копилка для цдаки с одной монетой гремит. Полный ящик — не издает звука.

Когда аргумент слаб — кричат. Когда есть содержание — нет нужды кричать.

И все же — коэн гадоль должен шуметь. Не только при входе. Каждый его шаг сопровождался звоном. Весь день — звук.

И без этого — его существование под угрозой.

Почему?

Позвольте рассказать историю.

Один пожилой человек вышел на пенсию и переехал в тихий пригород. Он купил дом. Единственная проблема — рядом была школа.

Наступил сентябрь, и после уроков трое мальчишек каждый день в одно и то же время начинали колотить по мусорным бакам палками. Шум, грохот, каждый день.

Старик страдал.

Однажды он подошел к ним и сказал: «Как мне нравится этот шум, который вы производите! Он наполняет меня энергией и жизнью. Я уже старик, моя жизнь скучна, я слаб и немощен. Но когда я слышу, как вы по два часа колотите по этим бакам, я чувствую себя молодым снова. Потому что в молодости я делал точно то же самое. И я очень это ценю. Каждый день я буду платить каждому из вас по 1000 рублей за то, что вы делаете это два часа».

Он дал им аванс — по тысяче каждому.

Теперь они начали колотить по бакам с настоящим воодушевлением. Каждый день он платил им по тысяче.

Через неделю он подошел и сказал:

«Знаете, кризис добрался и до меня. Мне придется сократить оплату. Вместо тысячи — по пятьсот».

Они расстроились, но согласились.

Через еще неделю он сказал:

«Финансовая ситуация действительно тяжелая. Я проверил свой счет. Больше я не могу платить. Я могу дать вам только по одному рублю в неделю».

Они посмотрели на него и сказали:

«Ты что, издеваешься? Думаешь, мы будем это делать за один рубль? Кто мы, по-твоему?»

И с того дня старик наслаждался тишиной и спокойствием.

Теперь перейдем к объяснениям.

Первое — Рамбана.

Рамбан (Рабейну Моше бен Нахман, XIII век) объясняет: прежде чем войти в покои царя, нужно попросить разрешение. Как мы это делаем? Мы звоним в колокольчик, стучим в дверь, посылаем посланника.

Так же объясняют Рабейну Бехайе и Рабейну Менахем из Риканати — это форма получения согласия царя.

Даже у Ахашвероша нельзя было просто так войти — нужно было разрешение. Тем более у Царя царей.

Коэн гадоль, входя в Мишкан, буквально звонил в колокольчик. Он как бы говорил:

«Владыка мира, я приближаюсь. Позволь мне войти».

И, по-видимому, ответ всегда был положительным, и он входил.

Источник этой идеи — Гемара в трактате Нида (16б).

Рабби Шимон бар Йохай сказал: есть четыре вещи, которые Всевышний ненавидит, и я их тоже не люблю.

Первая — человек, который внезапно входит в чужой дом. Нужно дать людям время подготовиться.

Мидраш рассказывает, что рабби Йоханан, когда шел навестить рабби Ханину, предварительно производил звук — чтобы тот услышал его приближение. Почему? Потому что сказано: «וְנִשְׁמַע קוֹלוֹ בְּבֹאוֹ». Будет слышен звук его прихода.

Нельзя входить без разрешения.

Но все же остается вопрос: зачем шум весь день? Ведь достаточно было позвонить один раз перед входом.

Теперь мнение Абарбанеля (XV век).

Он объясняет иначе.

Если коэн гадоль входил в Храм без должной подготовки, без каваны, без внутреннего настроя, он мог умереть.

Колокольчики служили индикатором: если звук прекращался, знали, что случилась беда.

Однако стих говорит: «וְנִשְׁמַע קוֹלוֹ בְּבֹאוֹ אֶל הַקֹּדֶשׁ וּבְצֵאתוֹ» — когда входит и когда выходит. Поэтому объяснение Абарбанеля вызывает вопросы.

Более того: в Йом-Кипур, когда коэн гадоль входил в Святая святых, он не носил меиль. Он был одет только в четыре льняных одежды.

По мнению Рамбана, именно в Йом-Кипур не нужно было «просить разрешение» — святость дня позволяла входить напрямую.

И действительно, Гемара говорит, что после выхода из Святая Святых он произносил короткую молитву, чтобы народ не испугался, что он задержался.

Теперь объяснение Алшиха.

Рабби Моше Алших (XVI век, Цфат) задает вопрос: почему Тора подчеркивает, что колокольчики находятся между гранатами? Можно было сказать и наоборот — что гранаты находятся между колокольчиками.

Алших объясняет это на основе Гемары в Звахим (88б).

Каждое одеяние коэна искупает определенный грех.

Кетонет, рубашка — искупает кровопролитие. Ведь братья Йосефа вымочили его рубаху в крови. 

Михнасаим, шаровары — искупают разврат.

Мицнефет, тюрбан — искупает гордыню.

Авнет, пояс — искупает дурные мысли сердца.

Хошен, нагрудник — искупает искажение суда.

Эфод, фартук — искупает идолопоклонство.

Меиль, плащ — искупает злоязычие, сплетни.

Циц, налобник — искупает дерзость, «азут паним».

Почему плащ искупает злоязычие?

Потому что он производит звук. Плохой звук — это сплетни, клевета. Хороший звук — звон колокольчиков первосвященника.

Алших говорит: каждое слово, которое человек произносит, должно быть окружено тишиной.

Между двумя гранатами — один колокольчик.

Иными словами, каждый звук должен быть обрамлен молчанием.

Как сказано в Мишне: «סייג לחכמה שתיקה» — ограда мудрости — молчание.

Человек должен научиться культивировать речь, окружая ее тишиной.

Итак, колокольчик символизирует слова.

Гранат, сделанный из шерсти, символизирует молчание.

Колокольчик, говорит Алших, также символизирует язык. Почему? Потому что язык — очень интересная часть нашего тела. Всевышний создал для него две стены защиты. Язык находится за зубами, а кроме того — есть еще один слой защиты: губы. Недостаточно одной стены — нужны две.

Иными словами, прежде чем говорить, будь осторожен, будь внимателен, подумай. Спроси себя: какая часть тебя сейчас говорит? Твое высшее «я» или низшее? Твое уверенное, целостное «я» или твоя неуверенность, твой страх, твой эгоцентризм?

Как мягкий материал гранатов смягчает звук колокольчиков — колокольчик ударяется о гранат и звук глушится — так и ты должен оберегать язык зубами и губами, чтобы из него выходила только приятная речь.

Алших добавляет остроумное наблюдение: почему Всевышний дал человеку два глаза и только один рот? Чтобы напомнить нам: только половину того, что ты видишь, следует передавать другим. Пятьдесят процентов должно остаться внутри тебя.

Многое из того, что ты видишь и слышишь, нужно оставить при себе.

Это подытоживается в Гемаре (Мегила 18а):

«מילה בסלע, משתוקא בתרין» — слово стоит одну селу, молчание стоит две.

Алших объясняет: гранат — это напоминание о молчании. Колокольчик — это слово. И колокольчик окружен гранатами. Почему? Потому что молчание вдвойне ценнее слова.

Я однажды видел еще одно толкование. Обычно слово «молчание», штика — «שתיקה». Здесь сказано, маштука, «משתוקא בתרין». Кто-то объяснил так: обычное слово стоит одну селу. Но слово, которое рождается из молчания — «משתוקא», слово, вышедшее из состояния тишины — стоит две.

То есть есть два типа речи. Есть речь поверхностная, спонтанная, шумная — как удар по металлу. А есть речь, исходящая из глубины, из осознанности, из внутренней тишины. Такая речь стоит вдвое больше.

Именно это подчеркивает Тора: колокольчики должны быть между гранатами — слова должны исходить из молчания.

Есть еще объяснение, которое приводят баалей мусар.

Когда коэн гадоль носил колокольчики, даже малейшее движение производило звук. Малейший шаг, малейший жест — и уже слышен звон.

Тора учит: «וְנִשְׁמַע קוֹלוֹ», звук будет слышен.  Человек должен знать, что каждое его действие, даже самое маленькое и кажущееся незначительным, имеет последствия. Оно создает звук. Оно оставляет след.

Иногда говорят: взмах крыла бабочки может вызвать бурю на другом конце света. Малейшее действие производит отзвук.

Часть קדושה — святости — заключается в осознании, что слова имеют последствия, действия имеют последствия.

Никогда не пренебрегай возможностью сказать или сделать правильное, даже если это кажется мелочью. Каждый шаг оставляет след.

Теперь перейдем к другому измерению.

Почему сказано: не в ветре Всевышний, не в землетрясении, не в огне — а в «קול דממה דקה», в тихом голосе?

Когда мы шумим, а когда молчим?

Есть люди, для которых естественное состояние — шум. Для них тишина — это исключение. Есть наоборот — люди тихие по природе.

Я однажды видел в одной синагоге надпись: «אסור להתפלל בשעת הדיבור» — запрещено молиться во время разговоров. Обычно пишут наоборот: запрещено разговаривать во время молитвы. Но там — нельзя молиться, пока разговаривают.

Многим людям трудно выдержать тишину. Вы заходите в лифт с кем-то, и вдруг лифт останавливается между этажами — и тишина становится неловкой. Сегодня можно достать телефон, начать писать сообщение — даже самому себе — лишь бы не смотреть в глаза другим.

Мы боимся тишины.

Теперь представьте: вы отправили своего ребенка учиться далеко. Год, два вы его не видели. Вы приходите в аэропорт, видите его издалека — и начинаете кричать: «Эй!» Радость, шум, эмоции.

Но когда вы, наконец, обнимаетесь — вы замолкаете.

Странно: шум был до встречи. В момент настоящего соединения — тишина.

Почему?

Чтобы понять это глубже, приведу притчу.

Был очень богатый человек. Однажды он решил пригласить к себе на ужин нищего — самого бедного человека в городе.

Нищий обрадовался: наконец-то он поест не только вареную картошку.

Он приходит в дом богача. Богач спокойно садится за стол, поправляет льняную салфетку. Бедняк суетится. Во-первых, он привык сидеть на жесткой скамье. А теперь, когда он садится в это мягкое, удобное кресло, он думает: «Ничего себе! Это невероятно! Это потрясающе!» И чтобы, не дай Б-г, не упустить ни толики ощущения, ему требуется двадцать минут только на то, чтобы устроиться поудобнее.

Это как в первом классе самолета: полчаса люди нажимают все кнопки, проверяют все режимы кресла — ведь билет стоил дорого, нужно выжать из него все. Некоторые так и проводят весь полет в мучениях, потому что не уверены, правильно ли они выставили угол наклона, подняли ли подставку для ног. Им было бы проще сидеть в эконом-классе.

Когда перед человеком ставят шведский стол с бесконечным выбором, он может уйти голодным — потому что не знает, что выбрать.

И вот этот бедняк не может поверить: такое кресло! Он устраивается, наслаждается, старается «отдать должное» этому дару.

Приходит время еды. Богач уже спокойно доел суп. А бедняк — он атакует еду с полной страстью. Сначала он восхищается столовыми приборами — никогда не видел таких красивых. Затем каждый глоток супа сопровождается восторгом, он превозносит достоинства хозяина и самого супа.

Когда подают стейк — это уже полномасштабная атака. Вся его душа, все его тело полностью погружены в процесс. Он не оставляет на тарелке ни крошки.

Шеф-повар на кухне говорит дворецкому:

«Наконец-то человек, который ценит высокую кухню! Кто понимает, что я делаю каждый день! Смотрите, как он вовлечен, как он восхищается! Это человек с утонченным вкусом! А тот другой — просто грубый».

Дворецкий отвечает:

«Нет, вы ошибаетесь. Все наоборот.

Спокойствие богача говорит о глубине его связи с этой пищей. Бедняк шумит и восторгается потому, что все это для него чуждо и ново.

Для богача роскошь — естественная часть жизни. Он не возбуждается из-за нее, так же как вы не возбуждаетесь от того, что дышите. Он не кричит от радости, потому что это часть его повседневности.

Для бедняка это инопланетный опыт. Он поражен, ошеломлен. Это настолько ново, что вызывает трение между его привычной, бедной реальностью и этой новой роскошью, в которую он временно входит.

Хотите доказательство? Завтра я вам покажу».

На следующий вечер его снова пригласили. И решили разыграть ситуацию. Что подали? Простую пищу бедняка — вареную картошку и кусок хлеба.

Бедняк увидел картошку — и спокойно ел. Для него это нормально.

А богач встал, пошел на кухню и начал кричать:

«Как вы посмели? Кто я, по-вашему?»

Дворецкий сказал шефу:

«Вот теперь видно. Когда у него есть это — вы не понимаете, насколько глубока его связь. Но когда это у него отнимают — вы как будто отнимаете часть его самого».

Раввин Йоэль Кан рассказывал такую историю

Это было в Ростове-на-Дону.

Пятый Любавичский Ребе бежал туда в 1915 году во время Первой мировой войны. Он не хотел находиться под властью немцев ни одного дня. Он говорил: русский царь — злодей, но немцы — это тьма. Он предпочел остаться под Россией.

В Ростове он скончался в 1920 году. Его сын, Ребе Йосеф-Ицхак, продолжил руководство.

Это были годы страшного голода. Миллионы умирали.

В Ростове существовала ешива. Ученики часто почти не имели еды.

Однажды на ужин кто-то принес в дар ешиве утку — роскошь в те дни.

Юноши, привыкшие к куску хлеба и каше, увидели утку — и бросились к ней.

В тот день в ешиву пришел богатый меценат. Он увидел, как они буквально атакуют еду, и сказал:

«Это ученики Торы? Это то, что я поддерживаю? Такая грубость? Такая жадность? Где утонченность? Где манеры?»

Один из старших преподавателей понял его смятение и рассказал ему ту самую притчу.

Он сказал:

«Бедняк бросается на еду, потому что она ему непривычна, что-то для него чужеродное. Богач не бросается — не потому что он не ценит, а потому что это часть его жизни.

Эти юноши так радуются утке, потому что она редкость. Для вас это естественно — поэтому вы не проявляете эмоций. Вы и это мясо — единое целое! Оно — часть вас! Почему вы не проявляете эмоций? Потому что это как нечто само собой разумеющееся, потому что это часть вас!»

Теперь вы спросите меня: продолжил ли этот человек поддерживать ешиву? Я не знаю. Говорят: шлемиль пролил суп на шлемазла, а нудник хочет знать, какой это был суп. Я не знаю, продолжил ли он поддерживать ешиву. Хотелось бы сказать, что он не только продолжил, но и увеличил свое пожертвование вчетверо, потому что услышал слова истины. Но я не знаю. И это не главное — какой был суп.

Главное — идея.

Шум — это звук сопротивления.

Попробуйте ударить по воздуху — нет звука. А попробуйте ударить кулаком по столу — будет громкий звук. Почему? Потому что воздух принимает удар, а стол сопротивляется.

Шум — это звук сопротивления.

Позвольте выразить это абстрактно. Воздух не имеет «эго», он не сопротивляется вашему удару. Стол — имеет форму, плотность, «существование». Вы ударяете — он «говорит»: это уже слишком. Он сопротивляется.

Шум — это результат сопротивления. Рабби Шнеур-Залман из Ляд, в «Тора Ор» приводит интересный пример.

Есть разница между звуком горящего полена, пучка соломы и масла в лампе.

Когда горит полено — слышен громкий треск. Солома — тихое шипение. Масло — почти тишина.

Почему?

Потому что в каждом случае материя уступает энергии, заключенной в ней. Она разрушается огнем.

Полено — плотное, грубое, тяжелое. Оно оказывает наибольшее сопротивление огню, поэтому и трещит. Оно «протестует», издает резкие звуки.

Солома — тоньше, легче. Она тоже сопротивляется, но слабее — поэтому звук мягче.

Масло — самое тонкое, наиболее очищенное вещество из трех. Гемара говорит: масло — это хохма. Поэтому оно горит тихо. Оно добровольно уступает огню, без сопротивления, без шума.

Шум — это трение между сущностью и тем, что ее преобразует.

Теперь вернемся к примеру в аэропорту.

Я не видел близкого человека долгое время. Я вижу его издалека — и начинаю кричать от радости. Шум возникает из-за новизны, из-за потрясения. Это трение между моим привычным состоянием и новым переживанием.

Когда я обнимаю — наступает тишина.

Шум — это признак столкновения привычного «я» с чем-то новым, необычным.

Как бедняк, который впервые видит роскошную трапезу. Шум — от новизны.

Это выбивает меня из привычной рутины, поэтому возбуждение всегда является результатом трения. Трения между чем? Между огнем и поленом — и здесь между моим обычным «я» и новой энергией, которая меня переполняет, захватывает мою психику.

Столкновение с чем-то шокирующим, захватывающим, новым — и возникает шум. Когда вы видите человека, который кричит от восторга или по какой-то другой причине — что это? Это новая реальность. И ее непросто усвоить, потому что она подавляет, ошеломляет. Всегда есть сопротивление. Да, есть радость, но есть и сопротивление. В этом суть.

Когда я уже рядом со своим ребенком, когда я уже обнимаю дочь, сына или лучшего друга — мы становимся одним целым. А когда вы становитесь одним, шум исчезает. Когда вы едины с чем-то — наступает тишина. Когда сопротивление между вами и этой реальностью растворяется, возникает цельная, бесшовная, тихая близость.

В святом языке есть два слова для этих состояний: הִתְפַּעֲלוּת (хитпаалут) и דְּבֵקוּת (двекут).

Хитпаалут — это взрыв эмоций, как полено в огне. «Ух ты! Это невероятно!» Как бедняк за столом. Он взрывается от восторга — это хитпаалут.

А что такое двекут? Двекут — это слияние, единство. Я прилеплен к тебе. Ты — часть меня. Когда ты становишься частью меня, зачем кричать? В момент глубокой близости крик неуместен. Минуту назад он был уместен — когда вы бежали навстречу. А сейчас крик нарушает двекут, нарушает единство.

Теперь требуется «קול דממה דקה» — тихий тонкий голос. Это часть тебя.

Богач не кричит, когда ест стейк. Не потому что ему все равно. А потому что это настолько часть его жизни, что он даже не осознает глубины своей связи.

Теперь вопрос: как мы «переживаем» Всевышнего? Через шум или через тишину? Через пение, танец, крик, поднятые руки, раскачивание? Или через абсолютную тишину?

Есть история в «Кетер Шем Тов» (симан רט״ו).

Баал Шем Тов, основатель хасидизма, родился в 1698 году и скончался в 1760 году. Его спросили: почему некоторые хасиды во время молитвы делают много движений, шумят, раскачиваются? Почему нельзя молиться тихо и спокойно?

Он ответил притчей.

Когда человек тонет в реке — что он делает? Он машет руками, бьется, кричит, пытается выбраться или привлечь внимание, чтобы его спасли. Люди ведь не скажут из-за этого: «Он сумасшедший». Нет, он тонет.

Так и человек, который молится с сильными движениями — не смейтесь над ним. Он тоже тонет. Он пытается спастись.

У него внутри демоны, скелеты в шкафу, мысли — депрессия, путаница, вина, неуверенность, ненависть, апатия. И он пытается достичь Б-га. Между тем, кто он есть, и тем, кем он хочет быть — трение. Между тем, кто он есть, и тем, кем он знает, что может быть — трение. Между ним и Всевышним — трение.

Как полено в огне — это непросто. Есть сопротивление. Он тонет — и борется.

Но есть и другой уровень — двекут. Когда человек не убегает от себя, чтобы найти Б-га, а уже находится в близости. В этой близости — абсолютная тишина. Не потому что он отстранен, а потому что он полностью соединен.

Двекут — это синтез, слияние, интеграция. Нет сопротивления, нет взрыва эмоций. Есть тихое наслаждение единством.

То, что мы называем возбуждением, — это не вершина отношений. Это их начало. Отношение еще внешнее, поэтому есть возбуждение. Оно возникает из новизны и из сопротивления.

В высшем, окончательном уровне отношений — тишина.

Вернемся к видению Элияу а-Нави. Там повторяется: не в ветре Господь, не в землетрясении Господь, не в огне Господь — а в «קול דממה דקה», в тихом тонком голосе.

Ребе Рашаб в маамаре из цикла «Хемшех Тов-реш Айин-Бейс» говорит, что в этом отрывке постоянно используется Имя י-ה-ו-ה — Юд-Кей-Вав-Кей. Это Имя отличается от имени Элоким.

Имя Элоким (אלקים) — это имя меры цимцума, меры сокрытия, меры суда. Это уровень, на котором Б-жественность скрыта. Пишется, что Элоким в гематрии равно «הטבע» — природе. Природа — это весь наблюдаемый нами мир: законы физики, истории, политики, экономики, биологии. Это тоже Б-жественность, но сокрытая, в форме природы.

Имя Юд-Кей-Вав-Кей — выше сокрытия, выше природы. Когда раскрывается уровень Юд-Кей-Вав-Кей, нет сокрытия — тогда это «קול דממה דקה», тихий голос.

Ребе Рашаб объясняет, что структура молитвы отражает это восхождение.

Есть Псукей де-Зимра — первая ступень.

Есть Бирхот Криат Шма — вторая ступень.

Есть Криат Шма — третья ступень.

И есть Шмоне Эсре — четвертая.

Зоар говорит, что молитва — это лестница, как лестница Яакова, с четырьмя ступенями. Начинаем на земле и поднимаемся к небу.

Псукей де-Зимра произносятся вслух, с мелодией. Бирхот Криат Шма — тоже. Криат Шма — с огнем, с силой.

Но когда доходим до Шмоне Эсре — тишина.

Это кажется парадоксом. Шмоне Эсре — пик молитвы. Человек стоит перед Царем царей. Казалось бы, здесь должно быть больше всего шума и восторга.

Но нет.

Руах — ветер — это Псукей де-Зимра.

Рааш — землетрясение — это Бирхот Криат Шма.

Эш — огонь — это Криат Шма.

А затем — тишина.

Псукей де-Зимра — это взгляд на мир как на Б-жественное творение. Ты смотришь на природу, на холод, на снег, на деревья — и видишь чудо. Это вдохновляет.

Затем идет больший подъем, больший огонь.

Но это еще не уровень Юд-Кей-Вав-Кей.

Юд-Кей-Вав-Кей — это тишина. Это момент интимности, единства.

В истории были разные праведники. Некоторые молились с бурей, с движением, с криком. Другие могли молиться часами без единого движения и без звука.

Я много раз видел одного великого цадика, который молился совершенно неподвижно. Ни одного жеста, ни одного движения, ни раскачивания, ни крика. Это производило глубокое впечатление.

Человек, не понимающий, может сказать: «Он холодный». Но все может быть наоборот. Один кричит, потому что борется, преодолевает сопротивление. Другой — в состоянии двекут, единства, и поэтому тих.

Рабби Пинхас из Корица говорил, что еврей должен ощущать себя так, будто над его головой постоянно занесен нож гильотины, а дурное начало готово опустить его. Это должно быть его внутреннее ощущение.

И когда его спросили: «А если я этого не чувствую?» — он ответил: «Значит, голову уже отсекли».

Я не хочу входить в детали. Иногда это можно рассматривать как колоссальное внутреннее давление, и я думаю, что это подходит не всем. Но сама идея в том, что по крайней мере он кричит о чем-то. Он пытается выбраться из своей путаницы, из своей трясины. И это уже высокая ступень. Это называется хитпаалут — эмоциональный взрыв.

А есть двекут — интимность, единство, полная тишина.

Поэтому для того чтобы наши отношения были подлинными, нужно быть честным с собой. Иногда это должно быть очень шумно. Иногда необходимо много шума, потому что мне нужно преодолеть сопротивление.

Я не всегда масло. Иногда я солома, а иногда — тяжелое, грубое полено. Я не хочу гореть. Мне хорошо быть поленом. Зоар говорит: если полено не хочет гореть — его нужно расколоть. Но я не хочу быть расколотым.

Иногда человек тоньше — как солома. Иногда он — масло. «שמן זית זך» — чистое оливковое масло. Это начало главы Тецаве: «שמן זית זך». Оно чистое.

Есть разные души. Есть люди тонкие, духовные, возвышенность для них естественна. 

Шум показывает, что я борюсь.

Теперь вернемся к меилю, плащу.

Аарону было заповедано носить плащ, и на его подоле должны были быть колокольчики. Почему? «וְנִשְׁמַע קוֹלוֹ בְּבֹאוֹ אֶל הַקֹּדֶשׁ וּבְצֵאתוֹ וְלֹא יָמוּת».

Приходит Рамбан и говорит: у меня проблема с Раши.

Раши и большинство комментаторов объясняют, что было: гранат — колокольчик — гранат — колокольчик — по всему кругу.

Рамбан говорит: слово «בתוכם» не означает «между ними», а означает «внутри них». Колокольчик был внутри граната.

По мнению Раши, гранаты сами по себе не выполняли функции, они просто были рядом — возможно, для красоты.

По мнению Рамбана, гранат был полым, внутри него находился колокольчик. Он был помещен внутрь шерстяного граната.

Рамбан задается вопросом: если гранаты только для красоты, почему именно гранаты? Можно было сделать золотые яблоки.

Рабби Элиягу Мизрахи, великий комментатор  текста Раши, обсуждает этот вопрос.

Почему именно гранат? Не просто ради украшения.

Гемара в Шаббат сравнивает праведников с яблоками. А в конце трактата Хагига сказано: «אפילו פושעי ישראל מלאים מצוות כרימון» — даже грешники Израиля полны заповедей, как гранат зерен.

Гранат символизирует еврея, самого простого, но наполненного мицвот.

Коэн гадоль представляет весь народ Израиля, когда он входит перед Всевышним. Включая тех, для кого связь с Б-гом — это шумная борьба, ежедневное сопротивление, попытка вырваться из низшего состояния и соединиться с высшим.

Включая тех, кто сражается с внутренними страхами, депрессией, чувством вины, апатией — чтобы освободиться и ощутить свою связь с душой, которая есть часть Всевышнего.

Тора говорит: не думай, что колокольчики — нечто второстепенное. Они — неотъемлемая часть службы коэна гадоля. Без них — он может умереть.

Если бы он исключил «нижний край» народа, тех, кто буквально «висит на подоле» святости, он нарушил бы саму суть своей миссии.

Его служение должно включать борьбу обычного еврея.

Если его авода не включает страдания, борьбу и сопротивление простых людей — у него нет места в Мишкане как у коэна гадоля, как у посланника народа и посланника Всевышнего.

Иными словами, если служение Всевышнему не включает борьбу обычного человека, если оно не охватывает его усилия и его внутренние сражения, то такому первосвященнику нет места в Мишкане и в Храме как коэну гадолю — как посланнику народа и как посланнику Всевышнего.

Даже прежде чем человек достигает духовного совершенства, прежде чем он приходит к уровню «קול דממה דקה» — тихого, тонкого голоса, — даже если вся его жизнь проходит в шуме, в попытках разобраться, в борьбе, — сам гул этих усилий является музыкой для уха Всевышнего.

Этот шум, который он производит, имеет свою особую мелодию, свой уникальный звук. Он пытается войти в святость. Он еще не там. Когда ты уже там — тебе не нужно шуметь. Ты просто входишь и выходишь. Но пока ты пытаешься войти — есть шум. И этот шум имеет свое место.

Колокольчики были пришиты к подолу — к самому низу меиля. Это символизирует тех, кто «внизу», кто находится на подоле святости.

Всевышний говорит: Мое место, Моя Тора, Мой Мишкан и Храм — они не предназначены только для тех евреев, которые горят как чистое масло, которые находятся в состоянии битуль, в состоянии полной тишины и единства.

Они предназначены и для «соломенных» душ — для тех, кому нужно преодолевать себя, преодолевать свои мысли, инстинкты, страхи и привычки, которые убеждают человека, что он не свят, не чист, не силен, не целостен, не един с Всевышним.

Рамбан в своем предисловии пишет, что его книга содержит «דברים נעימים ליודעי חן» — приятные слова для знающих тайну. Раши пишет: «אני לא באתי אלא לפשוטו של מקרא» — я пришел объяснить простой смысл стиха.

Рамбан говорит: если речь идет о красоте, то должны быть яблоки. Красота — это яблоки. Поэтому, по мнению Рамбана, гранаты не были просто украшением; они служили для удержания колокольчиков.

По Раши же, сами гранаты имели красоту. В чем их красота? «אפילו פושעי ישראל מלאים מצוות כרימון» — даже грешники Израиля полны заповедей, как гранат зерен.

Даже та «гранатовая» личность, связанная с шумом и борьбой, имеет свою красоту.

И поэтому стих учит нас: чтобы быть коэном гадолем — «וְלֹא יָמוּת», и не умереть — нужно представлять каждого. И тех, кто живет тишиной, и тех, кто живет шумом.

Тех, кто переживает «звук тишины», и тех, кто вынужден переживать «звук шума».

(На основе урока р. Й.-И. Джекобсона по беседе из Ликутей сихот, т. 16.)