Что такое истинное смирение и в чем измеряется? Где проходит граница между скромностью и разрушением собственного достоинства? И когда скрытая гордыня выдается за смирение? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин читает недельную главу Бегаалотха.

Краткое содержание главы

В главе Бегаалотха, название которой означает «когда ты будешь возжигать» и взято из книги Бемидбар 8:2, Аарону заповедано возжигать светильники Меноры, а колено Леви посвящается на служение в Святилище.

В ответ на просьбу людей, которые не смогли принести пасхальную жертву в назначенное время из-за ритуальной нечистоты, устанавливается Песах шени, «второй Песах». Они сказали Моше: «Почему мы должны быть лишены?» Затем Господь объясняет Моше порядок передвижения и стоянок Израиля в пустыне. Народ отправляется в путь от горы Синай, где он находился почти год.

В дальнейшем народ начинает жаловаться на «хлеб с небес», ман, и требует от Моше мяса. Моше назначает семьдесят старейшин, на которых передает часть своего духа, чтобы они помогали ему нести бремя управления народом. Мирьям говорит о Моше дурное и поражается цараат; Моше молится о ее исцелении, и вся община ждет семь дней, пока она не выздоровеет.

***

Старый анекдот. Был однажды раввин — личность, казалось бы, безупречная: и большой знаток Торы, и человек, всей душой преданный общине, и при этом удивительно скромный, тихий, ходивший среди людей почти незаметно. После многих лет самоотверженного служения ему стало интересно: что же на самом деле думают о нем члены общины? И он решил устроить собственные похороны. Его положили на носилки, завернули в талит, вокруг собрались уважаемые люди города, и начались надгробные речи. Первый с болью говорил о человеке, который всю жизнь не прекращал учить Тору. Второй глубоко вздыхал о кончине руководителя, преданного своей общине. Третий плакал о примерном семьянине. И вдруг раввин вскочил с носилок и закричал: «Подождите! А как же моя необыкновенная скромность, которой я был наделен? Вы забыли сказать о моей скромности!..»

Как человек должен оценивать самого себя? Должен ли он признавать свои особые достоинства — или, наоборот, обязан их отрицать и принижать собственные достижения? Допустим, речь идет о человеке успешном, талантливом, впечатляющем, обладающем выдающимися способностями. Должен ли он прямо осознавать свои сильные стороны — или обязан вести себя с фальшивой скромностью и делать вид, будто ничего этого нет? Этот вопрос с особой силой возникает в нашей недельной главе. Обычно Тора почти не дает прямых характеристик личности Моше Рабейну, величайшего из пророков. Но здесь Тора отступает от своего обычая и произносит о Моше одну-единственную «похвалу»: 

«וְהָאִישׁ מֹשֶׁה עָנָו מְאֹד מִכֹּל הָאָדָם אֲשֶׁר עַל פְּנֵי הָאֲדָמָה» — «А человек Моше был очень смиренным, более всякого человека, который на лице земли» (Бемидбар 12:3). 

И чтобы почувствовать остроту этой фразы, надо сказать прямо: Тора утверждает, что Моше был смиреннее абсолютно всех людей на земле. Смиреннее самого униженного, самого обездоленного, самого несчастного человека. И тут возникает очевидный вопрос: как это возможно? Ведь Моше стоял перед фараоном и с царственным достоинством вывел Израиль из Египта. Моше трижды поднимался на небо и жил там, как ангел, в Божественной близости. Как он мог одновременно быть самым смиренным человеком на земле? Скажем еще резче: когда у Моше появлялась свободная минута и он думал о самом себе, знал ли он, что он — «избранный из человеческого рода», человек, подобного которому не было и не будет? Если знал, как он мог быть смиреннее всех? А если не знал, как мог твердо стоять перед фараоном? В «Ликутей Сихот», том 13, стр. 30, Любавичский Ребе формулирует этот вопрос так: стих «А человек Моше был очень смиренным» совершенно непонятен, ведь именно он получил Тору на Синае, Всевышний учил его Торе сорок дней и сорок ночей, еще раньше он вывел евреев из Египта, и Бог сказал ему: «גם בך יאמינו לעולם» — «И в тебя также будут верить вечно». Как же возможно, чтобы он был смиреннее всех людей?

Мы хотим сегодня коснуться темы, которая является одной из значительных революций, совершенных хасидизмом. И эта тема никогда не была столь важной, как в нашем поколении — поколении больном, сомневающемся, неуверенном в самом себе. Когда-то в ешивах мусара люди с потухшими лицами  били себя в грудь: «Я ничто, ничто, абсолютный ноль». Однажды молодой человек вошел и стал говорить о себе: «Я ничто». Один из старших учеников с некоторым презрением заметил: «Тоже мне — ничто…» Конечно, значение смирения в словах мудрецов огромно: в трактате Псахим 66а сказано, что тот, кто гордится, теряет свою мудрость; в трактате Таанит 7а говорится, что Тора сохраняется именно у тех, кто делает себя низким и неприметным; в трактате Эрувин 13б объясняется, что закон установлен по мнению школы Гилеля потому, что они были мягкими и смиренными. И все же возникает вопрос: что такое истинное смирение — и где проходит граница между смирением и разрушением собственного достоинства?

Книга Бемидбар вообще построена как книга резкого перелома. Первые две с половиной главы — возвышены до небес: освящают Мишкан, пересчитывают народ Израиля и, главное, начинают движение к Земле Израиля. В нашей главе мы читаем, как народ прощается с горой Синай, где провел последний год, и отправляется к обещанной земле. Это произошло 20 ияра, на второй год после Исхода: 

«וַיְהִי בַּשָּׁנָה הַשֵּׁנִית בַּחֹדֶשׁ הַשֵּׁנִי בְּעֶשְׂרִים בַּחֹדֶשׁ נַעֲלָה הֶעָנָן מֵעַל מִשְׁכַּן הָעֵדֻת. וַיִּסְעוּ בְנֵי יִשְׂרָאֵל לְמַסְעֵיהֶם מִמִּדְבַּר סִינָי» — «И было во второй год, во второй месяц, в двадцатый день месяца, поднялось облако над Мишканом свидетельства. И сыны Израиля отправились в свои переходы из пустыни Синай» (Бемидбар 10). 

Моше с волнением говорит своему тестю Ховаву, сыну Реуэля: «נֹסְעִים אֲנַחְנוּ אֶל הַמָּקוֹם אֲשֶׁר אָמַר ה׳ אֹתוֹ אֶתֵּן לָכֶם» — «Мы отправляемся к месту, о котором Господь сказал: его Я дам вам». Но проходит меньше одного дня пути — и начинается великое падение. С этого места Тора открывает цепочку из двух с половиной глав — Бегаалотха, Шлах, Корах, — где народ падает от одной беды к другой: жалобы, вожделение, история Мирьям, разведчики, Корах. Сначала они ропщут и желают мяса, потом Мирьям говорит о «рабе Моем Моше», потом разведчики отвергают «землю желанную», а затем Корах подрывает власть Моше и Аарона. Горький итог приходит в главе Шлах: они получают самое тяжелое наказание — сорок лет скитаться по пустыне и там умереть.

Что хочет сказать Тора этой цепью грехов о «поколении знания»? В «Ликутей Сихот», том 9, стр. 7, объясняется важная мысль: цель сорокалетнего скитания по пустыне состояла не просто в наказании за грех разведчиков, а в раскрытии глубокой связи с Богом. Это произошло через испытания, которые они прошли в пустыне, и через «возвращение» к Богу, совершенное ими после падений. Именно это пробудило в евреях такую связь со Всевышним, которую ничто не может разрушить, по аналогии со словами Рамбама о преимуществе баалей тшува перед праведниками: они вкусили вкус зла и отвергли его. Испытание — это лестница, поднимающая человека. Как невозможно подняться без лестницы, так невозможно по-настоящему приблизиться к Богу без испытаний. 

Первые беды, описанные здесь, — это «מתאוננים ומתאווים», ропщущие и желающие. После одного дня пути они начинают с тоской вспоминать Египет:

 «זָכַרְנוּ אֶת הַדָּגָה אֲשֶׁר נֹאכַל בְּמִצְרַיִם חִנָּם, אֵת הַקִּשֻּׁאִים וְאֵת הָאֲבַטִּחִים» — «Мы помним рыбу, которую ели в Египте даром, огурцы и арбузы» (Бемидбар 11). 

Раши объясняет: «חִנָּם מִן הַמִּצְווֹת» — «даром от заповедей». Они не имели в виду, что египтяне бесплатно кормили их рыбой и арбузами. Их претензия была глубже: прежде мы были рабами телом, но внутренне были свободны, а теперь стали рабами всех заповедей. Мидраш Сифри объясняет, что особенно они жаловались на запреты кровосмешения и запрещенных связей:

 «וַיִּשְׁמַע מֹשֶׁה אֶת הָעָם בֹּכֶה לְמִשְׁפְּחֹתָיו» — «И услышал Моше народ, плачущий по своим семьям» (Бемидбар 11:10), то есть, говорит Сифри, они плакали из-за запрета тех семейных связей, которые прежде были им разрешены. Моше слышит эти бесконечные жалобы и это его разбивает: после года чудес в пустыне, после дарования Торы и возведения Мишкана они сомневаются в самой связи с Богом. Он обращается к Всевышнему: «לֹא אוּכַל אָנֹכִי לְבַדִּי לָשֵׂאת אֶת כָּל הָעָם הַזֶּה כִּי כָבֵד מִמֶּנִּי» — «Не могу я один нести весь этот народ, ибо он тяжел для меня». В ответ Бог велит выбрать семьдесят старейшин, наделить их от духа Моше, и они будут помогать ему управлять народом.

И из этого вырастает следующая история — история Мирьям, которая является центром нашей темы. Когда Моше назначил семьдесят пророков, в стане была большая радость. Все радовались за избранных. Но на краю стана стояли две женщины и разговаривали между собой: Мирьям-пророчица и ее невестка Ципора, жена Моше. Ципора погасила эту радость и сказала: «Горе женам этих людей, теперь их мужья отдалятся от них, как мой муж отдалился от меня». Мирьям была потрясена: Моше отделился от жены! Вопреки первой заповеди Торы — создавать семью! Она тут же позвала их среднего брата, Аарона, и рассказала ему. Мирьям рассуждала так: понятно, что Моше сделал это потому, что он пророк, но ведь и мы пророки, а от нас никто не требовал отделиться от супругов. Так сказано в Торе:

 «וַתְּדַבֵּר מִרְיָם וְאַהֲרֹן בְּמֹשֶׁה עַל אֹדוֹת הָאִשָּׁה הַכֻּשִׁית אֲשֶׁר לָקָח… וַיֹּאמְרוּ הֲרַק אַךְ בְּמֹשֶׁה דִּבֶּר ה׳? הֲלֹא גַּם בָּנוּ דִבֵּר» — «И говорили Мирьям и Аарон о Моше из-за женщины-кушитки, которую он взял… и сказали: разве только с Моше говорил Господь? Разве и с нами не говорил Господь?» (Бемидбар 12). 

Раши объясняет слово «кушитка» как намек на ее красоту: как человека называют «кушитом», чтобы не сглазить его красоту, так и здесь речь идет о Ципоре, красивой женщине. А слова «из-за женщины» Раши объясняет: речь шла о ее разводе или отделении от нее. В «Ликутей Сихот», том 18, стр. 145, Ребе уточняет, что сначала Моше отделился от нее, а затем развелся; Раши выводит это из того, что сказано не «о его жене-кушитке», а «о женщине-кушитке», то есть она уже не была его женой.

Что на самом деле волновало Мирьям? Почему она вмешалась в личную жизнь Моше? Здесь есть удивительная мысль, где-то мной увиденная: Мирьям горела заповедью рождения детей. Ведь все рождение Моше, как рассказывает трактат Сота 12а, произошло благодаря ее ревности к этой заповеди: Амрам оставил свою жену, а маленькая Мирьям вернула родителей друг к другу, и так родился Моше. Поэтому и через восемьдесят лет она все еще была охвачена тем же «проектом» — не могла понять, как Моше отказывается от этой заповеди и отделяется от жены. И именно здесь Тора отвечает: «וְהָאִישׁ מֹשֶׁה עָנָו מְאֹד מִכֹּל הָאָדָם אֲשֶׁר עַל פְּנֵי הָאֲדָמָה» — «А человек Моше был очень смиренным, более всякого человека на земле».

Рамбан объясняет: Тора упоминает смирение Моше, чтобы сказать, почему Всевышний Сам вступился за него. Моше никогда не стал бы отвечать на спор. Он не искал величия ни над кем, даже над собственным братом и сестрой, и потому Бог проявил ревность за его честь. В Сифри сказано, что они говорили прямо перед Моше, но Моше «подавил это дело», то есть не ответил им. По мнению Рамбана, Тора хочет объяснить: Бог был вынужден вмешаться ради Моше, потому что сам Моше никогда не защищал себя. Он был настолько смиренным, что просто не делал из того, что о нем говорят, никакого «дела», даже когда речь заходила о самых личных, самых интимных сторонах его жизни. Поэтому Сам Бог должен был открыться и защитить его. И действительно, внезапно, без предупреждения, Бог открывается Мирьям и Аарону. Они пугаются и начинают искать воду, чтобы очиститься. И именно это само по себе отвечает на их вопрос: теперь они понимают, почему Моше должен был отделиться от жены — потому что Божественное откровение могло прийти к нему в любой момент, и он обязан был постоянно быть в состоянии чистоты. История заканчивается тем, что Бог гневается на Мирьям, и она становится белой от цараат, как снег, по закону того, кто говорил лашон ара. При этом в «Ликутей Сихот», том 22, стр. 67–68, и том 18, стр. 145, Ребе обращает внимание, что Раши в начале следующей главы говорит: «Почему рассказ о разведчиках следует за рассказом о Мирьям? Потому что она была наказана за дела злословия о брате, а эти нечестивцы видели и не взяли урока». Важно, что Раши называет это не просто «лашон ара», а «делами злословия» — «עסקי דיבה». Мирьям пришла с добрым намерением, но занялась тем, что не принадлежало ей: семейной, личной, интимной темой. Если у нее были вопросы к Моше, она должна была обратиться к нему самому, а не устраивать семейные обсуждения с Аароном. Поэтому Бог был строг с ней не только из-за вреда, причиненного Моше, но и из-за вреда, причиненного ею самой себе: занятие сплетней понижает человека, опустошает его. Речь — сила огромная, она влияет на личность говорящего, и потому вмешательство в такие «дела злословия» понизило духовный уровень Мирьям, за что она и была наказана.

Теперь мы возвращаемся к центру темы: как можно совместить эти противоположности? Как Моше мог быть, с одной стороны, «אִישׁ הָאֱלֹקִים» — человеком Бога, а с другой — «смиренным более всякого человека на земле»? Как мог каждый говорить о его самых личных делах, а он не обижался и не делал из этого дела? Прежде чем ответить, надо понять, что такое смирение. Талмуд в трактате Хулин 89а дает интересное определение: 

Всевышний дал величие Аврааму, а тот сказал: «וְאָנֹכִי עָפָר וָאֵפֶר» — «Я прах и пепел». Дал величие Моше и Аарону, а они сказали: «וְנַחְנוּ מָה» — «А мы что?» Дал величие Давиду, а тот сказал: «וְאָנֹכִי תוֹלַעַת וְלֹא אִישׁ» — «Я червь, а не человек». И Рава, или, по другому мнению, рабби Йоханан, сказал: больше то, что сказано о Моше и Аароне, чем то, что сказано об Аврааме, потому что Авраам все же сказал: «Я прах и пепел», а Моше и Аарон сказали: «А мы что?» 

То есть Авраам и Давид, хотя и были смиренными, все же в какой-то мере говорили о себе: «я прах», «я червь». А Моше и Аарон сказали: «мы — что?» Нечего обсуждать. Мы не предмет, которым надо заниматься. Отсюда видно: смиренный человек не делает из происходящего с ним настоящего «события». И поэтому понятно, почему Моше не ответил, когда Мирьям говорила о нем. В его собственных глазах он не был такой реальностью, которую надо бросаться защищать. «Ну, поговорили обо мне. Я ведь не из золота сделан…»

Рассказывают, что Алтер Ребе однажды оказался в доме противника хасидизма и вдруг увидел под шкафом книгу. Он наклонился и увидел, что это «Ноам Элимелех». Ребе поднял книгу и поцеловал ее с уважением. Хозяин спросил: «Кто написал эту книгу?» Ребе ответил: «Автор — такой человек, что, думаю, если бы ты положил под шкаф его самого, он не сделал бы из этого большого дела…»

 У этого есть и положительное выражение. Когда Всевышний говорит Моше назначить Йеошуа преемником, сказано: «וְסָמַכְתָּ אֶת יָדְךָ עָלָיו» — «И возложи твою руку на него» (Бемидбар 27). Но дальше сказано: «וַיִּסְמֹךְ אֶת יָדָיו עָלָיו» — «И возложил он свои руки на него». Раши объясняет: Бог сказал ему возложить одну руку, а он возложил обе руки, щедро, добрым глазом, больше, чем ему было велено. Моше назначает здесь своего преемника. По природе человеку хочется, чтобы его преемник был немного менее успешным, чем он сам. А Моше дает Йеошуа больше, чем требуется. Это выражение глубочайшего смирения: человек, который не делает из себя центра, не боится, что другой станет великим. «Из меня и из него прославится Всевышний».

Рассказывают, что во время полемики с сатмарскими хасидами одна любавичская учительница работала в Монси, и когда спор разгорелся, ее уволили только потому, что она была из Хабада. Она вошла на йехидут к Ребе и пожаловалась. Ребе не стал обсуждать последние слова о том, что ее уволили из-за принадлежности к Хабаду. Он сказал: сейчас середина года, новая учительница, которая придет на ваше место, не успеет сразу узнать девочек, а год тем временем закончится. Поэтому стоит позвонить директору и передать ей основную информацию о каждой ученице, чтобы сменщица могла быстро войти в дела. Здесь та же точка: человек не делает из себя «дело» даже тогда, когда его обидели. Он думает не о своем оскорблении, а о пользе дела.

Но теперь вопрос становится еще сильнее: как человек, который является «избранным из человеческого рода», может чувствовать «וְנַחְנוּ מָה» — «а мы что?» С точки зрения классического мусара, суть смирения — постоянное осознание того, что ты не сделал достаточно относительно своих возможностей. Чем больше твои способности, тем ты хуже другого, у которого таких способностей нет и который не может достичь того, чего обязан достичь ты. Смирение, по этому подходу, рождается из мысли о том, чего ты не сделал, о том, чего тебе недостает. Поэтому ты хуже любого другого человека. Это прямо выражено в самом знаменитом письме о смирении — «Игерет а-Рамбан». Рамбан пишет: 

«Объясню тебе, как вести себя в свойстве смирения… пусть каждый человек будет больше тебя в твоих глазах. Если он мудрее или богаче тебя — ты обязан почитать его. А если он беден, а ты богаче или мудрее его, думай в сердце своем, что ты виновен больше него, а он праведнее тебя, ибо если он грешит, он делает это по ошибке, а ты — сознательно». 

В книге «Ховот а-Левавот», в «Шаар а-Книа», глава 10, рассказывается о человеке, который стал великим раввином. Его друзья спросили, как ему удалось собрать вокруг себя столько учеников. Он ответил, что чувствует себя хуже каждого встречного. Если он встречает богача, думает: вот человек богатый, и все же боится Бога, а я не выдержал бы такого испытания. Если встречает бедняка, думает: вот бедный человек, и все же боится Бога, а я не выдержал бы такого испытания.

Таков путь мусара. Но хасидизм, начиная с Бааль-Шем-Това, перевернул эту картину. Бааль-Шем-Тов утверждал, что самое страшное, что может случиться с человеком, — это когда он уменьшает собственную ценность и начинает видеть себя никчемным и ничего не стоящим. Поэтому адморы Хабада предлагают иной, возвышенный и оригинальный подход к смирению. И войти в эту тему можно через замечательный рассказ. Первый ребе Гурской династии, известный как Хидушей а-Рим, ушел из мира, и хасиды через несколько лет выбрали на его место внука, будущего Сфат Эмет. Ему было всего 23 года. Для старших хасидов это было ударом: некоторые было в три-четыре раза старше. Один из хасидов набрался смелости и спросил его: как вы позволяете себе принять на себя такую огромную хасидскую общину в таком молодом возрасте? Сфат Эмет ответил притчей. Один человек пытался подняться на вершину гору. Месяцами он карабкался и преодолевал трудности, пока наконец не достиг пика. Он оглянулся вокруг, полный гордости за великое достижение, доступное немногим, и вдруг увидел перед собой маленького мальчика, который сидел и сосал конфетку. Он потрясенно спросил: «Как ты сюда забрался?» Мальчик дружелюбно ответил: «Я не поднимался на гору. Я здесь родился».

Мудрый человек не тот, кто не знает своих талантов или убеждает себя, что он ничто. Мудрый человек прекрасно знает свое величие, но помнит, что родился с ним. Кто-то поцеловал и выбрал его. И потому его не распирает от гордыни: величие не принадлежит ему. Наоборот, он наполнен серьезностью и ответственностью перед Тем, Кто дал ему этот дар, — ответственностью оправдать ожидание и выполнить свою задачу. Знание достоинств не противоречит смирению. Напротив, подлинное смирение рождается именно из знания своих достоинств. Оно заставляет человека думать о масштабе возложенной на него миссии и выполнять свою работу наилучшим образом. Можно сказать, что смиренный человек похож на носильщика, который несет бриллианты. Он знает, что у него в руках бриллианты, и потому относится к задаче их охраны с трепетом. Но он не гордится ими, потому что они не его.

В «Ликутей Сихот», том 13, стр. 30, Ребе объясняет именно так: хотя Моше Рабейну знал свое достоинство и знал, что он выше всех людей, все равно он был смиреннее всех, потому что понимал: все его достоинства — это то, что дано ему свыше. И он думал: если бы эти силы были даны другому человеку, тот тоже был бы на этой ступени, а возможно, раскрыл бы эти силы еще больше. В качестве примера Ребе приводит трактат Шабат 89а: когда Сатан спросил Моше, где Тора, Моше ответил: «Кто я, чтобы Всевышний дал мне Тору? Сокровище, скрытое у Тебя, которым Ты наслаждаешься каждый день, — и я буду приписывать его себе?» То есть Тора находилась у него, но он не чувствовал, что она «его». Поэтому Ребе там же объясняет слова Гемары в конце трактата Сота: «לא תתני ענוה דאיכא אנא» — «не говори, что смирение исчезло, ведь есть я». Это не противоречит смирению, потому что истинное смирение не противоречит даже знанию собственной высоты.

Давайте немного подробнее разберем это место из «Соты». Не похоже ли оно на анекдот в начале нашей беседы?

«С тех пор как умер Рабби — исчезли смирение и страх греха». Сказал ему рав Йосеф танне: «Не учи “смирение”, потому что есть я».

Вопрос известен: как человек может говорить о собственном смирении? И очень натянуто пытаться увести слова от их простого смысла, ведь если бы рав Йосеф имел в виду что-то другое, он не использовал бы слова, чье прямое значение везде совершенно понятно.

Но смирение измеряется конкретными поступками, совершенными благодаря ему. Как сказал сам Рабби в трактате Бава меция 84б: «Есть трое смиренных: мой отец, сыны Бетейры и Йонатан, сын Шауля». Сыны Бетейры — потому что уступили свое место Гилелю и поставили его главой над собой. Йонатан — потому что сказал Давиду: «Ты будешь царствовать над Израилем, а я буду вторым после тебя».

Получается, что смирение здесь определяется не внутренним чувством, а способностью отказаться от власти и величия ради другого.

Возможно, и Раббан Шимон бен Гамлиэль имел в виду именно это, когда сказал: «Тысяча детей была в доме моего отца: пятьсот учили Тору и пятьсот греческую мудрость, и не осталось никого, кроме меня и сына брата моего отца в Асии». То есть: я вовсе не единственный достойный быть главой дома Гилеля — таких, как я, были сотни.

Так же и Моше Рабейну, о котором сказано: отказывался принимать власть руководителя. И Шауль, о котором сказано, что он «спрятался среди вещей», тоже уклонялся от царства.

Так же измерялось и смирение самого Рабби. В Иерусалимском Талмуде рассказывается, что он говорил: «Все, что скажет мне человек, я сделаю, кроме того, что сделали старейшины Бетейры моему предку Гилелю, когда отказались от своей власти и поставили его главой. Но если сюда придет рав Гуна, глава изгнания, я посажу его выше себя, потому что он происходит от Давида по мужской линии, а я только по женской».

Однажды рав Хия сказал ему: «Рав Гуна снаружи». Лицо Рабби изменилось. Тогда рав Хия пояснил: «Его гроб прибыл», то есть он умер и его тело привезли для погребения. Рабби понял, что над ним пошутили, рассердился, а рав Хия после этого тридцать дней не входил к нему.

Получается, что несмотря на огромную внутреннюю трудность, Рабби был готов отказаться от своего положения ради того, кто, как он считал, более достоин власти.

Именно это и означает фраза: «После смерти Рабби исчезло смирение» — исчезло такое смирение, как способность отказаться от власти.

Ведь уже сказал рабби Йеошуа бен Перахия в трактате Менахот: «Сначала всякого, кто говорил мне: “Поднимись к власти”, — я связал бы и бросил льву. А теперь всякого, кто говорит: “Сойди с нее”, — я облил бы кипятком. Потому что Шауль сначала бежал от власти, а когда поднялся — захотел убить Давида».

Когда человек уже достиг величия, потеря власти начинает восприниматься как удар по самой его сущности.

На это и ответил рав Йосеф: «И я тоже наделен этим качеством». Ведь в трактате Брахот рассказывается, что мудрецы решили назначить главой именно его, потому что он был «Синай» — человеком огромного знания и памяти, а Раба был «вырывающим горы» — блестящим аналитиком. И хотя постановили, что именно рав Йосеф должен возглавить ешиву, он отказался и уступил место более молодому Рабе. Раба руководил двадцать два года, и только после его смерти рав Йосеф принял руководство на два с половиной года.

То есть слова «есть я» означают не хвастовство собственным смирением, а утверждение: не исчезло еще в Израиле то смирение, которое способно отказаться от власти ради другого.

Очень важно это уточнение: самая опасная черта — ложное смирение, в котором есть уничтожение собственной ценности. Бааль-Шем-Тов говорил, как приводится в «Кетер Шем Тов», пункт 145: чрезмерная «смиренность» человека приводит к тому, что он отдаляется от служения Всевышнему, потому что из-за своей низости он не верит, что человек вроде него своей молитвой и Торой вызывает поток Божественного влияния во все миры; он не верит, что даже ангелы питаются его Торой и молитвой. Если бы он верил в это, он служил бы Богу с радостью и трепетом от изобилия. Человек должен положить на сердце, что он — «лестница, поставленная на землю, а вершина ее достигает неба», и все его движения, дела, речь и путь производят впечатление наверху. Ребе Раяц формулировал это так: как человек должен знать свои недостатки, так он должен знать свои достоинства.

Ученик Бааль-Шем-Това, рабби Яаков-Йосеф из Полонного, в своей книге «Толдот Яаков Йосеф» — первой напечатанной хасидской книге — пишет поразительную вещь. Гордыня, говорит он, является корнем всех грехов. Поэтому ее сравнивают с закваской: как закваска раздувает тесто, так гордыня раздувает человека изнутри.

Но у гордыни есть еще одна, гораздо более опасная сторона — ложная скромность. И именно ее, пишет он, исправить тяжелее всего.

Иногда человек молчит в ответ на оскорбление, уступает, не спорит, прощает. Со стороны кажется: вот образец смирения. Но на самом деле он молчит потому, что презирает собеседника и считает его слишком ничтожным, чтобы вообще вступать с ним в разговор. Или потому, что хочет выглядеть скромником в глазах окружающих. Это уже не смирение, а гордыня, спрятанная под маской святости.

И потому такая гордыня опаснее открытой. Открытую гордость еще можно распознать. Человек тщеславен, заносчив, любит почет — это видно сразу. Но скрытая гордыня умеет выдавать себя за праведность.

И здесь рабби Яаков-Йосеф связывает эту мысль с Песахом и запретом хамеца. В Песах Тора запрещает не только есть квасное, но даже держать его в доме. Многие комментаторы объясняют, что речь идет не только о пище, но и о внутреннем состоянии человека.

Есть «сеор» — закваска, дрожжи. Это явная гордость. Она заметна сразу, как видно тесто, которое поднимается от дрожжей.

Но есть уже готовый хамец — квасное. В нем процесс брожения больше не виден. Оно уже поднялось. Так и ложная скромность: гордыня там скрыта, замаскирована, незаметна даже самому человеку. Он может искренне считать себя смиренным, не замечая, что в самой этой «скромности» живет глубокое ощущение собственного превосходства.

И, возможно, именно поэтому борьба с такой гордыней труднее всего. С явным тщеславием еще можно сражаться. Но как бороться с тем, что надевает одежду святости? Как распознать в себе высокомерие, если оно говорит голосом смирения?

Это поразительно. Рамбан в своем письме предлагал человеку размышлять о том, что он хуже каждого. А Бааль-Шем-Тов учит обращать внимание на величие собственной значимости: каждое твое слово производит впечатление наверху. И действительно, в нашем поколении путь побудить людей действовать и продвигаться вперед — это путь признания ценности их поступков и их способности влиять на реальность в целом. Известно объяснение, которое приводится во многих местах в «Ликутей Сихот», о горе Синай: Бог дал Тору на низкой горе, но все же на горе, а не в долине и не в пропасти. Потому что путь вперед возможен только тогда, когда человек знает, что он «гора», и вместе с тем — «Синай»: он помнит, Кто дал ему силы и чего от него ожидают.

И в завершение — история о хасиде рабби Пинхасе Рейзесе из Шклова, одном из великих хасидов Алтер Ребе. Он был также очень богат, потому что получил состояние от своей тещи, которая оценила его усилия в стремлении быть рядом с Алтер Ребе. Однажды Алтер Ребе пришел к нему домой и был поражен домом, который тот построил: это был большой и красивый дом, совсем не соответствующий образу хасида, занятого внутренним служением Богу. Ребе упрекнул его за большой дом, а рабби Пинхас объяснил: поскольку у меня самый большой дом в городе, все общественные собрания проходят у меня, и благодаря этому у меня есть возможность хорошо говорить о людях, которым нужна помощь из общественной кассы. То есть великий человек хорошо осознает благословение, которое получил от Бога, и использует его насколько возможно ради небесных дел.

Итак, человек не должен лгать самому себе и делать вид, будто у него нет достоинств. Он должен знать их — но знать также, что они не его собственность, а поручение. Истинное смирение не говорит: «Я ничто». Истинное смирение говорит: «Мне многое дано, и именно поэтому я должен спросить себя: что я обязан с этим сделать?»

Как умные люди совершают саморазрушительные поступки? В чем разница между греческой и еврейской историями о нарциссизме? И каким образом следует бороться с дурным началом в себе? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин читает недельную главу Насо.

Краткое содержание главы

(Бемидбар, 4:21–7:89)

Название главы «Насо» означает «исчисли» и встречается в книге Бемидбар 4:22.
Завершается перепись сынов Израиля в пустыне Синай. Подсчитываются 8580 левитов в возрасте от 30 до 50 лет — тех, кто должен был непосредственно заниматься переноской Мишкана, Скинии Завета.

Всевышний сообщает Моше закон о соте — женщине, подозреваемой в супружеской измене. Также приводится закон о назире — человеке, который принимает на себя особый обет: воздерживается от вина, не стрижет волосы и не должен оскверняться прикосновением к умершему.

Аарону и его потомкам, коэнам, дается повеление благословлять народ Израиля.
Главы двенадцати колен Израиля приносят дары для освящения жертвенника. Хотя все дары были одинаковыми, каждый глава колена приносил их в свой день, и Тора подробно перечисляет каждое приношение отдельно.

***

Одна из лучших юмористических передач российского телевидения — «Городок» — когда-то показала прекрасный, очень остроумный сюжет. В аэропорт на таможню приходит человек с двумя тяжеленными чемоданами. Таможенники открывают их — и видят странную картину: чемоданы доверху наполнены кирпичами. Они ничего не понимают. Просвечивают каждый кирпич, простукивают, проверяют снова и снова — и ничего не находят.

Наконец человека уже собираются пропускать, и один из таможенников говорит:

— Знаете, мы вас, конечно, пропустим. Но, пожалуйста, объясните: зачем вы везете за границу кирпичи?

На что тот совершенно спокойно отвечает:

— Я строю дом в Ницце. Вот и везу строительный материал.

И уходит.

Тогда один таможенник говорит со смехом другому:

— Какой-то сумасшедший. Нашел что везти — кирпичи. Будто в Ницце кирпичей нет. Идиот.

А второй отвечает:

— Чему ты радуешься? Если он идиот и строит дом в Ницце, тогда кто с тобой мы?

Жизнь — это одна большая контрабанда. Человек просыпается утром с прекрасными планами, а уже через два часа оказывается побежден хитростью йецер а-ра, дурного начала. И снова возникает вопрос, который стоит перед человеком со времен Адама и Хавы: как умные люди совершают саморазрушительные поступки? Где в этот момент разум? Тора раскрывает это через одну букву в главе Насо: «אִישׁ אִישׁ כִּי תִשְׂטֶה אִשְׁתּוֹ וּמָעֲלָה בוֹ מָעַל» — «Если жена человека отклонится и совершит против него измену» (Бемидбар 5:12). Раши объясняет слово «תשטה» не только как «отклонится», но и как намек на «שטות», глупость: «Наши учителя учили: прелюбодеи не прелюбодействуют, пока не войдет в них дух глупости»; и приводит стих: «Прелюбодействующий лишен ума» (Мишлей 6:32). На первый взгляд это странно: грешника можно назвать преступником, циником, человеком без границ, но почему — глупцом? Тем более что сам йецер а-ра невероятно изощрен. Мудрецы сравнивают его с мухой, сидящей между отверстиями сердца (Брахот 61а): ее отгоняют, а она возвращается снова и снова. В трактате Шаббат 105б сказано: «Таково ремесло йецер а-ра: сегодня он говорит человеку — сделай это, завтра — сделай то, пока не говорит ему: иди и служи идолам, — и тот идет и служит». Значит, он не простак, а мастер постепенного падения.

Ответ Алтер Ребе в 24-й главе «Тании» таков: йецер может быть гениален в тактике, но вся его логика построена на лжи. Он убеждает человека, что зло не так уж плохо, что падение не окончательно, что «это можно будет исправить», что «сейчас иначе нельзя». Именно это и есть «руах штут» — дух глупости: не отсутствие интеллекта, а помрачение истины. Бааль-Шем-Тову приписывают историю о человеке, который взял у друга кошелек «только чтобы проучить его», потом постеснялся вернуть, потом стал оправдываться, что пустит деньги в дело и вернет позже, потом решил уехать в другой город. Бааль-Шем-Тов остановил его на улице и сказал: «Иди сейчас, верни деньги и признайся». Так действует йецер: он не всегда говорит «укради»; он говорит: «потом исправишь».

Рабби Нахман из Брацлава рассказывал притчу о царе, которому приснилось, что урожай будущего года сведет всех людей с ума. Советник предложил сохранить старое зерно для царя и себя, но царь ответил: «Тогда все решат, что безумны мы». И они решили есть новый урожай вместе со всеми, но сделать себе знак на лбу, чтобы помнить: это безумие. В этом и состоит задача: когда приходит соблазн, поставить внутренний знак и сказать себе: сейчас говорит не разум, а «руах штут».

Глава Насо читается сразу после Шавуота. Есть объяснение «Хидушей а-Рим»: Насо — самая длинная глава Торы, 176 стихов; самый длинный псалом тоже содержит 176 стихов; самый длинный талмудический трактат, Бава Батра, — 176 листов; и мидраш к Насо особенно обширен, потому что после дарования Торы раскрывается сила нового учения. Но можно понять и иначе: после подъема Шавуота Тора сразу говорит о соте и назире, то есть о необходимости охранять этот подъем от йецера. Рамо в «Шулхан Арух» (Орах хаим, конец 292) приводит обычай учить «Пиркей Авот» все лето до Рош а-Шана; Любавичский Ребе объяснял, что это защита от чрезмерного погружения в телесность летнего времени.

В Бава Батра 73а Рабба бар бар Хана рассказывает: «Сказали мне мореплаватели: волна, которая грозит потопить корабль, выглядит так, будто на ее вершине сияет белый огонь; и ударяют ее жезлами, на которых начертаны святые имена — “Эге ашер Эге”, “Ка”, “Ашем Цва-от”, “амен, амен, села”, — и она успокаивается». В объяснении агадот Виленского гаона и у «Бен Йояды» это понимается как притча: как волна может потопить корабль человеческой жизни? Йецер окрашивает грех «белым огнем». Он не просто возбуждает желание; он объясняет, что это правильно, разумно, полезно. Это уже не борьба чувства против разума, а ложный разум против истинного разума.

Хасиды говорили: сначала йецер выглядел как демон, но его никто не слушал. Тогда он надел талит и капоту и стал приходить как будто от имени доброго начала: «Встань позже — зато помолишься с чувством; отложи цдаку — завтра дашь больше; поссорься ради правды». Так, объясняют, он действовал и в истории Давида и Бат-Шевы: не только соблазном, но и доводом. В «Сефер а-икарим» сказано, что йецер уводит человека с прямого пути тем, что показывает себя заботящимся о его пользе, как в истории Хавы у дерева познания.

Любавичский Ребе рассказывал историю о рабби Нахуме из Чернобыля. Он был беден, но все, что получал, раздавал бедным. Когда нужно было выдавать дочь замуж, один хасид дал крупную сумму именно для дома Ребе. Тут же вошел другой бедняк, тоже выдававший дочь, и Ребе отдал ему все. Габай спросил: как же так? Ребе ответил: «Когда я хотел оставить деньги себе, мне не пришла мысль разделить их между несколькими бедняками. Но как только я захотел дать их этому человеку, сразу возникла “святая” мысль: может, лучше разделить между пятью. Я понял: это уловка йецера». В «Айом йом» за 23 сивана сказано: животная душа называется так не потому, что она всегда груба; иногда она — хитрейший лис среди зверей и одевается в одежду праведника, скромного и добродетельного человека.

Вторая уловка еще опаснее: если йецер не может убедить, что зло — добро, он уменьшает значение греха. «Это не страшно. Люди поймут. Семья простит. Это не отрывает тебя от Бога». Алтер Ребе в «Тании» говорит обратное: даже легкий грех есть нарушение воли Всевышнего и отделение от Его единства, пока человек не вернулся в тшуве. Поэтому мудрецы сказали: «Человек не совершает греха, пока не войдет в него дух глупости». Не потому, что он глуп, а потому что в этот момент скрытая любовь к Богу в его душе заслонена.

Ребе объяснял на этом основании слова трактата Сукка 52а: в будущем Всевышний «зарежет» йецер а-ра, потому что тот «слишком много сделал». Но почему наказывать его, если это его роль? От имени Бааль-Шем-Това Ребе приводил мысль: в Шаббат 75а сказано, что «режущий» в шаббат обязан также за «окрашивание». Йецер «режет» живую силу святости, но главное обвинение против него — что он окрашивает зло в цвета добра.

Так же Ребе объяснял историю Йосефа и жены Потифара. Раши приводит слова мудрецов, что Йосеф почти поддался, но в последний миг увидел «образ лица своего отца» и остановился. Почему это спасло его? Потому что, как говорят мудрецы, лицо Яакова было подобно лицу Адама. Йосеф понял: это не маленькая личная ошибка, а продолжение древнего испытания Адама и Хавы. Поэтому он сказал: «Как же я совершу это великое зло?» — не «слабость», не «ошибку», а именно великое зло.

И вот тут уместно вспомнить следующую тему главы, назир.

Есть старый анекдот. Раввин, учитель, миллионер и нарцисс участвуют в забеге. Перед ними движется группа, невероятно медленно и не пропуская остальных вперед. Бегуны раздражаются, вызывают администратора и спрашивают, что происходит. Тот отвечает: «Это слепые. Они потеряли зрение, но продолжают бегать». Раввин говорит: «Боже, я буду молиться за них». Учитель говорит: «Я расскажу о них своим ученикам как о примере мужества». Миллионер говорит: «Я оплачу им стадион на весь год». А нарцисс отвечает: «Если они все равно слепые, почему они не могут бегать ночью?»

В этом коротком анекдоте — целая философия. Для нарцисса мир существует лишь как продолжение его собственного «я». Другие люди не воспринимаются как отдельная реальность. Они существуют только постольку, поскольку обслуживают его желания, настроение, комфорт, величие или драму.

Сам термин «нарциссизм» появился сравнительно поздно. Его ввел британский врач Генри Хэвлок Эллис, а затем подробно развил Фрейд в статье «О нарциссизме», опубликованной в 1914 году. Позже психоаналитик Хайнц Кохут ввел понятие «нарциссического расстройства личности». Речь идет о человеке, которому постоянно требуется восхищение, подтверждение собственной исключительности, внимания к себе. Такой человек ощущает себя центром мира, считает, что окружающие обязаны удовлетворять его ожидания, и легко использует других ради собственных целей. Он может быть обаятельным, талантливым, вдохновляющим, но при этом почти не способен к подлинному сочувствию.

Иногда нарциссизм бывает явным — громким, агрессивным, самовлюбленным. Но гораздо опаснее скрытая форма. Есть люди, производящие впечатление необыкновенно добрых, духовных, самоотверженных, — и при этом все их поведение незаметно подчинено одной цели: подпитывать собственное чувство значимости. Они могут даже сами не понимать, насколько глубоко застряли внутри собственного зеркала.

И здесь возникает удивительная вещь. Источник самого слова «нарциссизм» — древнегреческий миф о юноше Нарциссе — имеет почти точный параллельный сюжет в Талмуде. Только конец там совершенно другой.

Греки рассказывали историю о необыкновенно красивом юноше по имени Нарцисс. Он был настолько прекрасен, что в него влюблялись даже боги. Однажды он подошел к воде и увидел свое отражение. Он влюбился в него настолько, что уже не мог оторваться. Он стоял у воды, любуясь собой, пока в конце концов не погиб.

Талмуд рассказывает похожую историю. Шимон а-Цадик — первосвященник начала эпохи Второго Храма — говорил, что обычно не ел жертв назиреев. Ему казалось, что большинство людей принимают на себя этот обет импульсивно, а потом жалеют. Но однажды к нему пришел юноша-назир из южной части страны, и все было иначе.

Талмуд в трактатах «Назир» и «Недарим» приводит его слова:

«Однажды пришел ко мне юноша-назир с юга. И увидел я, что у него прекрасные глаза, красивое лицо и локоны, уложенные кудрями. Я спросил его: “Сын мой, зачем ты решил уничтожить эти прекрасные волосы?” Он ответил: “Я был пастухом у отца в своем городе. Однажды пошел черпать воду из источника, увидел свое отражение в воде, и возгордилось во мне дурное начало, захотев изгнать меня из мира. Я сказал ему: ‘Негодяй! Почему ты гордишься тем, что однажды станет прахом и червями? Клянусь, я остригу тебя во имя Небес!’”»

И Шимон а-Цадик продолжает:

«Я встал, поцеловал его в голову и сказал: “Да будет больше таких назиров в Израиле”».

Разница между греческой и еврейской историей — колоссальна. Нарцисс погибает, потому что растворяется в собственном отражении. Юноша из Талмуда спасается именно потому, что сумел увидеть опасность своего отражения.

Он понял: красота — не зло. Талант — не зло. Харизма — не зло. Но когда человек начинает поклоняться собственному образу, все это превращается в яд.

Именно поэтому Тора рассказывает законы о назире в главе «Насо». Назир — это человек, который пытается вернуть себе внутреннюю свободу. Он не убегает от мира, а отказывается стать рабом собственного эго.

Возможно, глубочайшая причина нарциссизма — вовсе не избыток любви к себе, а наоборот, отсутствие подлинного чувства собственной ценности. Человек, который внутренне не ощущает, что его существование имеет безусловный смысл, начинает строить искусственное «я», требующее постоянного подтверждения извне. Ему нужно бесконечное восхищение, потому что внутри — пустота.

Но если человек знает, что создан Богом и любим Богом, ему уже не нужно превращать весь мир в зеркало. Тогда он способен увидеть другого человека. Способен любить. Способен жить не только ради себя.

Практический вывод прост: лучшая борьба с йецером — не пускать его внутрь. Для этого существуют границы: законы уединения, скромности, осторожности. Не потому, что человек обязательно слаб, а потому что мудрый человек не входит туда, где потом придется тушить пожар. То же самое внутри: нельзя давать разрушительной мысли поселиться в сознании. В книге «Море ле-дор навох», часть 1, стр. 42, Любавичский Ребе писал: когда появляется нежелательная мысль, нужно немедленно удалить ее из ума — не спорить с ней, а заменить другой мыслью: о хорошем, полезном, о том, как принести пользу себе и другим.

И завершим историей. Один еврей пришел к Магиду из Межирича и пожаловался на тяжелые навязчивые мысли. Магид послал его к рабби Зеэву-Вольфу из Житомира. Тот пришел поздно ночью, стучал, слышал людей внутри, но дверь не открывали. Ночь была холодная, он почти замерз, уже отчаялся — и тогда дверь открылась. На пороге стоял рабби Зеэв-Вольф. «Я хотел научить тебя, — сказал он, — что только мы сами решаем, кого впускать к себе домой».

(Основано на 24-й главе «Тании»)

Зачем не спят в ночь Шавуота? Почему изначально часть Торы была передана устно, а не записана вся сразу? И кто устанавливает начало месяца — Рош Ходеш? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин изучает Тору накануне праздника Шавуот.

Начнем со старого анекдота. Суббота в российском еврейском местечке, минус тридцать. Вдруг из одного дома раздались крики: женщина рожает. Дети побежали звать извозчика, чтобы тот отвез их к повитухе, но извозчик отказался ехать, пока ему не разрешат сначала смазать колеса телеги, что в субботу, конечно, запрещено. Его потащили к раввину, и раввин разрешил: пикуах нефеш, спасение жизни, отменяет субботние запреты. Тогда извозчик заявил, что при такой тряске и таком морозе он не сможет ехать без бутылки водки, которую надо взять с собой, а это перенос в субботу. Раввин разрешил и это. Потом извозчик сказал, что не сможет долго ехать, если не разожжет трубку, чтобы согреть лицо. Раввин, обеспокоенный положением роженицы, разрешил и это, лишь бы тот уже наконец отправился за повитухой. Выйдя от раввина, извозчик вздохнул и сказал: «Вот умеют же раввины облегчать жизнь, когда хотят…»

Одна из распространенных претензий к традиционному иудаизму состоит в том, что наша религия будто бы превратилась в «Тору раввинов». Мол, Тора, данная Богом с Небес через Моше Рабейну, — это одно, а та форма еврейской жизни, которая сложилась за последние две тысячи лет на основании решений мудрецов, — совсем другое. При всем уважении, говорят критики, мудрецы были людьми, а не Небом. Примеры, казалось бы, напрашиваются сами собой. Мы молимся в синагоге, но в Письменной Торе не сказано строить синагоги. После урока мы пойдем молиться вечернюю молитву, но Тора прямо не повелела такой молитвы. Большинство присутствующих утром накладывали тфилин, причем очень дорогие, но Тора не описывает те тфилин, которые мы знаем. Мы не варим в субботу, но Тора не перечисляет тридцать девять запрещенных работ. Мы не едим мясо с молоком, но в Торе сказано только: «Не вари козленка в молоке его матери». Откуда же все это? Что мы в действительности исполняем — Тору Бога или Тору людей? В известной резкой формулировке этот вопрос звучит так: когда Моше Рабейну воскреснет при техият а-метим, узнает ли он свою Тору?

Этот вопрос особенно уместен перед Шавуотом, временем дарования нашей Торы, и по двум причинам. Во-первых, важная часть обычая бодрствовать в ночь Шавуота и читать «тикун» состоит в том, чтобы подчеркнуть веру не только в Тору письменную, но и в Тору устную, данную вместе с ней с Небес. В книге «Зоар» приводится своеобразный маршрут краткого ночного путешествия по всем частям Торы: немного из Письменной Торы, немного из Пророков, немного из Писаний, немного из Мишны, Талмуда и «Зоара». Это напоминает человека, который идет по торговому центру и хотя бы быстрым взглядом оглядывает витрины, чтобы увидеть, какой товар там представлен. Так и перед дарованием Торы мы как бы обозреваем все богатство Торы — и письменной, и устной. При этом в разных общинах обычай различается: в одних читают установленный «тикун», в других всю ночь учат только Тору устную, углубляясь в сугии, уроки и обсуждения.

Есть два основных объяснения, почему в ночь Шавуота не спят. Первое — простое и утилитарное: как сказано в мидраше к стиху «Пока царь был за своим столом» из Шир а-Ширим, в ночь перед дарованием Торы евреи спали, потому что сон в ночь Ацерет сладок, а ночь коротка, и Всевышнему пришлось утром будить их к Синаю. Поэтому мы бодрствуем, чтобы исправить тот прежний недостаток. Но в «Зоаре» приводится и более возвышенное объяснение: рабби Шимон сидел и занимался Торой в ночь, когда невеста — Кнесет Исраэль — соединяется со своим Женихом, то есть с Торой. В ночь перед свадьбой подруги невесты собираются вокруг нее, украшают ее, помогают ей подготовиться к хупе. Так и Израиль в ночь перед Шавуотом готовит украшения для невесты — изучает Тору, Пророков, Писания, мидраши и тайны мудрости. Поэтому слово «тикун» здесь означает не исправление ошибки, а украшение, подготовку невесты. Именно поэтому, как подчеркивает Алтер Ребе в «Шулхан арух а-рав», принято бодрствовать всю ночь и заниматься Торой, причем «главное занятие должно быть Торой устной», как сказано в «Зоаре» в другом месте.

И вот здесь вопрос возвращается с новой силой: почему именно в ночь перед дарованием Торы, данной с Небес, мы подчеркиваем силу Торы устной — силу мудрецов? Более того, сам праздник Шавуот почти демонстративно поднимает этот вопрос, потому что он связан с одним из самых ярких примеров того, как мудрецы прочитали Тору не по буквальному смыслу. О счете омера Тора говорит: «И отсчитайте себе от назавтра после субботы, со дня принесения омера возношения, семь полных недель; до назавтра после седьмой субботы отсчитайте пятьдесят дней, и провозгласите в этот самый день священное собрание» (Ваикра 23). Простое чтение вроде бы говорит: отсчет начинается «назавтра после субботы», то есть в воскресенье, а значит, Шавуот тоже всегда должен выпадать на воскресенье. Именно так понимали саддукеи и бейтусеи. Мудрецы поняли иначе. Но об этом позже.

Итак, мы должны выяснить основы Торы устной. Откуда мудрецы взяли силу толковать слова Торы? Можно ли доказать извне, что они действуют по воле Бога? Почему вообще часть Торы была передана устно, а не записана вся сразу? Начнем с момента, когда была завершена Письменная Тора. Это произошло в день ухода Моше Рабейну из мира, 7 адара. Этот день был и его сто двадцатым днем рождения, но вместо того чтобы получать подарок, Моше сам дал народу величайший подарок. В мидраше «Дварим Раба» сказано: когда Моше узнал, что умрет в этот день, он написал тринадцать свитков Торы: двенадцать — для двенадцати колен, и один положил в Ковчег, чтобы если кто-то захочет что-либо исказить, можно было сверить с тем свитком, который хранится в Ковчеге. В последние месяцы жизни Моше находился в своем шатре и писал эти тринадцать свитков, а в день смерти передал их Израилю. Потом он дал еще две последние заповеди, тоже связанные с вечной связью народа с Торой: заповедь Акгель, актуальную в соответствующий год семилетнего цикла, когда весь народ собирается слушать, как царь читает избранные разделы Торы; и заповедь каждому еврею написать для себя свиток Торы. Сам этот принцип сегодня тоже показывает силу Торы устной: по известным словам Роша, приведенным в «Ликутей Сихот», том 24, с. 213, сегодня заповедь написания свитка Торы исполняется не только буквальным написанием свитка, но и приобретением книг Торы, Мишны и алахи, потому что именно из них человек реально учится.

Казалось бы, на этом все должно было завершиться: есть Тора, написанная Моше, и ее надо исполнять. Но затем появляются пророки и мудрецы последующих поколений и дают заповедям расширительное толкование, которого в явном виде в самом тексте Торы нет. Они объясняют, что «плод дерева адар» — это этрог; что «не делай никакой работы» в субботу означает тридцать девять категорий запрещенной работы; что «не вари козленка в молоке его матери» означает запрет на употребление всякого мяса, сваренного с любым молоком. Кроме того, в течение поколений мудрецы установили заповеди, ограды и постановления, призванные сохранить саму Тору и отдалить человека от нарушения: молитва вместо жертвоприношений, синагога как малый Храм, запрет мукце в субботу, чтобы сохранить основу святости субботы. Вся эта работа мудрецов называется Торой устной, потому что примерно полторы тысячи лет она передавалась устно, от человека к человеку, пока рабби Йеуда а-Наси после разрушения Храма не упорядочил ее в Мишне, а затем рав Аши расширил это в Талмуде; позже к этому добавились книги респонсов и алахические труды последнего тысячелетия. Рамбам в предисловии к «Мишне Тора» пишет, что со времен Моше Рабейну и до Рабби Иеуды не составляли единого письменного сочинения по Торе устной, но глава суда или пророк в каждом поколении записывал для себя то, что слышал от учителей, а также новые выводы, сделанные с помощью тринадцати правил толкования Торы; так было до рабби Иеуды, который собрал все традиции, все законы и составил из них книгу Мишны.

Мудрецы прекрасно понимали мощь, которая дана им для толкования Божественной Торы. Талмуд рассказывает об этом несколько поразительных историй, и самая известная — «печь Ахная» в трактате Бава Меция 59. После разрушения Второго Храма центр еврейского учения перешел из Иерусалима в Явне, к рабби Йоханану бен Закаю и его ученикам. Там два лучших  ученика, рабби Элиэзер и рабби Йеошуа, спорили о законе печи, сделанной из отдельных глиняных частей: рабби Элиэзер считал, что она не является цельным сосудом и не принимает ритуальную нечистоту, а рабби Йеошуа и большинство мудрецов считали, что принимает. Тогда в доме учения стали происходить чудеса. Рабби Элиэзер сказал: «если алаха по моему мнению»,соответствует моему мнению, пусть это рожковое дерево сдвинется с места — и дерево сдвинулось на сто локтей. Сдвинулось. Никого это не впечатлило. Он сказал: если алаха по моему мнению, пусть водный поток потечет назад — и вода потекла назад. Развернулся поток. Тот же эффект. Потом стены дома учения наклонились, готовые упасть. Но рабби Йеошуа не принял чудес как доказательство и сказал: «Не на небесах она». Тора уже дана на Синае, и в самой Торе сказано: «следуй за большинством». Поэтому алаха определяется решением мудрецов внизу. Талмуд продолжает: рабби Натан встретил пророка Элияу и спросил, что сделал Всевышний в тот час. Элияу ответил: Он улыбнулся и сказал: «Победили Меня дети Мои, победили Меня дети Мои». В «Сефер а-хинух» к заповеди 496 приводится далеко идущее объяснение: возможно, с точки зрения небесной истины алаха была как говорил рабби Элиэзер, но Бог установил, что практическая алаха будет соответствовать мнению большинства мудрецов внизу, даже если они ошибаются. Это и означает «победили Меня» — большинство победило даже небесную истину. Похожий рассказ есть в Хагига 15б: Раба бар Шила встретил Элияу и спросил, чем занят Бог. Тот ответил: повторяет слова всех мудрецов, кроме рабби Меира, потому что рабби Меир продолжал учить Тору у «Ахера» после его отступничества. Раба бар Шила возразил: рабби Меир ел внутренность граната и выбрасывал кожуру. Тогда Элияу сказал: теперь Бог говорит: «Меир, сын Мой, говорит…»

Но именно здесь мы снова должны спросить: каков исходный источник этой силы мудрецов? Все приведенные источники убедительны для тех, кто уже верит в авторитет мудрецов. Но где сама Письменная Тора говорит, что ключи от ее понимания переданы мудрецам будущих поколений? Именно поэтому во времена Второго Храма возник жестокий спор с саддукеями и бейтусеями, а затем, около 1300 лет назад, Анан обновил подобное движение под названием караимы, от слова «микра», Писание. Они признавали только буквальный текст Торы и отвергали авторитет мудрецов. Один из примеров — тот самый спор о «назавтра после субботы». В трактате Менахот 65б рассказывается, что бейтусеи говорили: Ацерет, то есть Шавуот, всегда после субботы, в воскресенье. Раббан Йоханан бен Закай спросил их: «Глупцы, откуда вы это взяли?» Никто не смог ему ответить, кроме одного старика, который сказал: Моше Рабейну любил Израиль и знал, что Ацерет длится один день, поэтому установил его после субботы, чтобы евреи наслаждались двумя днями подряд. Рабби Йоханан ответил: если Моше так любил Израиль, почему он задержал их в пустыне сорок лет? На первый взгляд, это выглядит как риторические доводы  ради того, чтобы закрыть оппоненту рот, но внутренне, как объясняется в «Ликутей Сихот», том 19, с. 6, здесь скрыт глубокий вопрос: бейтусеи хотели связать дарование Торы с субботой, то есть с высшим наслаждением, сходящим сверху как готовый дар, а раббан Йоханан бен Закай подчеркивал, что настоящее наслаждение Торы раскрывается через человеческую подготовку, счет, усилие и подъем снизу. Поэтому Шавуот не обязательно связан с субботой как днем, спускающимся сверху; он связан с работой человека, который считает сорок девять дней и сам готовит себя к пятидесятому.

Простая первая линия ответа состоит в том, что мудрецы не действовали произвольно. Они умели точно читать Писание, находить в нем доказательства и выводить из него свои толкования. Например, по поводу «назавтра после субботы» Гемара приводит несколько доказательств, что речь идет о Йом Тове, а не о субботе. Комментаторы добавляют: в Торе в нескольких местах Йом Тов тоже называется «шаббатон», потому что в него прекращают работу. Ибн Эзра пишет, что мудрецы сказали: «назавтра после субботы» означает «назавтра после Йом Това», и привели доказательства из года шмиты, юбилея, Йом Кипура, Рош а-Шана, первого и восьмого дня Суккота, где тоже говорится о «шаббатоне». Он добавляет, что верующий может ответить и так: пророчески было известно, что в тот первый год Песах выпал на субботу, поэтому в той конкретной первой ситуации омер действительно был принесен назавтра после субботы. Но, конечно, одних толкований и доказательств мало, потому что любое рассуждение можно оспорить, а любой стих можно попытаться прочитать иначе. Поэтому необходим более глубокий фундамент: сама Письменная Тора свидетельствует, что рядом с ней существует устное толкование.

Вся идея заключена в одном слове Торы. В конце раздела Бехукотай сказано: «Вот законы, постановления и торот, которые дал Господь между Собой и сынами Израиля на горе Синай через Моше» (Ваикра 26:46). Почему сказано «торот», торы во множественном числе? Мидраш «Сифра» объясняет: «и торот» — одна письменная и одна устная; отсюда, что обе были даны Моше на Синае. То есть когда Моше был на горе, Бог давал ему не только текст Письменной Торы, но и устное объяснение каждой заповеди: например, что «плод дерева адар» — это этрог, а не апельсин. Когда Моше спустился вниз, он записал Письменную Тору, а устное объяснение передал Йеошуа. Мидраш Танхума к Ки Тиса добавляет интересную деталь: когда внизу был день, Бог изучал с Моше Письменную Тору, а когда внизу была ночь, Он изучал с ним устное толкование. Это можно понимать так: чтение письменного текста требует света дня, а устное учение может передаваться и ночью; или глубже — Письменная Тора относится к временам открытого духовного света, пророков и Храма, а Тора устная предназначена для ночи изгнания.

Откуда мы знаем, что это не просто теоретическое построение? Потому что сама Письменная Тора буквально кричит, что к ней должно прилагаться устное объяснение. В ней слишком много заповедей, сформулированных так кратко, что ни один законодатель в мире не предложил бы подобный закон без разъяснений. Возьмем знаменитый стих: «И повяжи их знаком на руку твою, и будут они тотафот между глазами твоими». Это источник заповеди тфилин. Но что именно нужно повязать на руку? Отрывок «Шма»? Всю книгу Берешит? Весь свиток Торы? Как повязать? Когда? На сколько времени? Что значит «тотафот»? Без устной традиции понять это невозможно. Или первая заповедь, которую еврей исполняет в жизни, — обрезание. Тора говорит: «В восьмой день обрежет плоть его крайней плоти». Но где именно находится эта «орла»? Мы привыкли отвечать, что это очевидно, потому что речь о знаке мужского тела, но сама Тора слово «орла» употребляет и в других смыслах: Моше говорит «я с необрезанными устами», а в Ницавим сказано: «обрежьте крайнюю плоть сердца вашего». Может быть, надо сделать надрез на губах или на сердце? Еще пример, чрезвычайно актуальный: сказано «не зажигайте огня во всех жилищах ваших в день субботний», и отсюда можно было бы решить, что единственный запрет субботы — зажигание огня. Но в Десяти речениях сказано: «не делай никакой работы». Что такое «работа»? Есть, пить, спать — тоже действия? То же самое с мезузой: «и напиши их на косяках дома твоего» — что именно написать, как написать, на каком косяке, каким способом? Значит, Тора изначально дана вместе с устным объяснением, которое передавалось из поколения в поколение до дней Рабби Иеуды. Поэтому мудрецы не изобретали толкования, а передавали «шмуа», традицию, от времен Моше.

Если применить это к омеру и Шавуоту, то Моше сам объяснил, что в данном случае слово «шаббат» означает Йом Тов, а мудрецы лишь передавали это «из устного предания» из поколения в поколение. Рамбам приводит мощное доказательство: в книге Йеошуа 5:11 сказано, что в первый Песах в Земле Израиля евреи ели от урожая земли «назавтра после Песаха», а не «назавтра после субботы». Отсюда ясно, что это толкование было известно уже Йеошуа и перешло к нему от Моше. Эту мысль особенно сильно формулирует «Кузари» в третьей части: мы вынуждены прибегать к устной традиции, потому что сами слова Торы слишком широки. Когда сказано «месяц этот вам начало месяцев», какие месяцы имеются в виду — египетские, халдейские, солнечные, лунные? Пусть караимы дадут на это удовлетворительный ответ, и тогда можно будет с ними согласиться. Алтер Ребе в «Тании», в «Игерет а-кодеш», глава 29, пишет, что Письменная Тора — это высшая воля Бога, скрытая и сжатая в 613 заповедях, но она остается сокрытой и не раскрывается иначе как через Тору устную. Например, о тфилин сказано «повяжи их знаком на руку», но Письменная Тора не объясняет, что и как повязывать; о субботе сказано «не делай работы», но не объяснено, что называется работой.

До сих пор речь шла о первой стороне работы мудрецов: передаче основных смыслов заповедей так, как они были объяснены Моше. Но у мудрецов есть еще одна важная роль: Моше оставил им тринадцать правил толкования Торы, с помощью которых они должны выводить новые законы и решения из слов Торы для ситуаций, возникающих в истории. Жизнь развивается, появляются новые вопросы, и текст Торы не может в явном виде перечислить все будущие случаи. Алтер Ребе приводит для этого образ отца и матери. Письменная Тора — «отец», дающий исходную точку, семя; Тора устная — «мать», раскрывающая глубину и намек, спрятанные в каждой букве Письменной Торы. Поэтому о Торе устной сказано: «не оставляй Тору матери твоей». Как все органы ребенка скрыты в капле отца в чрезвычайно сокровенном виде, а мать раскрывает их в полноценном ребенке с 248 органами и 365 жилами, так и все 248 повелительных и 365 запретительных заповедей выходят из сокрытия к раскрытию именно в Торе устной. Первая часть стиха «слушай, сын мой, наставление отца твоего» относится к Письменной Торе, а «не оставляй Тору матери твоей» — к Торе устной.

Эта идея прекрасно выражена в рассказе из Менахот 29б. Моше поднялся получить Тору, и Бог показал ему рабби Акиву, который будет в будущем выводить «горы законов» из каждой коронки букв. Моше испугался, потому что не понимал, что они говорят. Но затем он услышал, как ученик спросил рабби Акиву об источнике одного закона, и рабби Акива ответил: «Это алаха,переданная Моше на Синае». Тогда Моше успокоился: все основано на правилах и традициях, которые были даны через него. Поэтому, с одной стороны, в Торе устной есть открытия поздних поколений, а с другой стороны, «все, что опытный ученик в будущем обновит, уже было дано Моше на Синае», потому что все построено на принципах тринадцати правил, полученных Моше. В «Ликутей Сихот», том 36, с. 43, объясняется и то, что Моше произнес пятую книгу Торы, Мишне Тора «от себя» — именно чтобы открыть этот принцип Торы устной, когда Божественная Тора проходит через разум, речь и личность человека. Есть и красивые намеки: Письменная Тора заканчивается буквой ламед, а Мишна начинается буквой мем — «ме-эйматай», чтобы показать непрерывность двух Тор. Десять речений начинаются с алеф, Мишна — с мем, а Вавилонский Талмуд — с тав, и вместе получается «эмет», истина. А когда мудрецы старались найти источник своим словам в Торе, это было не потому, что без этого они сами не знали традиции, а потому, что любили находить в Письменной Торе указание на то, что передавалось по масоре, как пишет Рамбам в предисловии к Мишне.

Остается выяснить еще один вопрос: почему же изначально Тора дана именно так — часть письменно, часть устно? Почему Бог не дал все в письменном виде и тем самым не предотвратил спор с саддукеями, бейтусеями и караимами? Есть простой ответ, похожий на историю о дорогой сумке с бриллиантами, забытой в вестибюле биржи. Сразу подбежали трое торговцев и каждый заявил: «Это мое!» Охранник не знал, кому верить, но увидел на сумке сложный кодовый замок и передал ее всем троим: кто знает код, тот и владелец. Так и здесь: Бог предвидел, что придут страшные времена, когда появятся люди, которые скажут, будто Бог отверг Свой народ и выбрал другой народ; что якобы закончилась «старая» связь и появилась «новая». Поэтому Бог заранее передал Израилю устный код, чтобы было ясно, кто дети госпожи, а кто дети служанки. Все народы, признающие Писание, вынуждены возвращаться к одному народу, чтобы понять его подлинный смысл. В «Ялкут Шимони» к Ошеа 128 сказано: Всевышний предвидел, что идолопоклонники переведут Тору на греческий язык и скажут: мы тоже Израиль. Бог говорит народам: Я знаю только того, у кого Мои тайны в руках. А что это за тайны? Это Мишна.

Но Ребе объясняет это глубже и возлагает через это важнейшую задачу на каждого из нас. 

Бог дал нам Тору не для того, чтобы мы только кивали головой и слушали, а чтобы мы любили ее, наслаждались ею, чтобы она стала центром нашей жизни. Чтобы еврей, проснувшись ночью, бежал не в интернет смотреть, что нового, а снимал с полки книгу и садился соединяться с Богом. И чтобы это произошло, Всевышний поступил с нами с бесконечной щедростью: Он дал нам возможность быть партнерами в Своей Торе. Он не дал закрытую систему, в которой остается только подчиниться. Он дал Тору, открытую для труда, вопроса, ответа и даже нового открытия опытного ученика. Тора устная дана для того, чтобы каждый еврей почувствовал: Тора — его. А за свое человек готов отдать душу. В «Ликутей Сихот», том 19, с. 6, объясняется: цель дарования Торы — совершенное соединение верхнего и нижнего. Когда человек трудится своим разумом над мыслью Торы, Тора Бога называется его именем, становится его собственной вещью, а его разум соединяется с мудростью Всевышнего в удивительном единстве.

Именно из-за этого спора о подсчете омера, о котором мы говорили раньше,  в эпоху Второго Храма существовала особая публичная церемония — кцират а-Омер, жатва ячменя.

Что такое «омер»? Это мера объема муки — примерно объем 43,2 яиц. На второй день Песаха утром приносили новый ячмень, сжатый накануне ночью. Его перемалывали в муку, просеивали через тринадцать сит, доводя до высокой степени чистоты. Затем отмеряли эту меру — омер.

Коэн брал пригоршню  этой муки и сжигал ее на жертвеннике. Остальное запекали в виде мацы, и это ели коэны. Это и называлось жертвой Омера.

С этого дня начинается отсчет Омера — сфират а-Омер. Когда собирали ячмень? Ночью перед принесением жертвы. То есть в ночь, которая в Земле Израиля была уже первым днем חול המועד — второй день Песаха.

И вот здесь возникает интересный момент. По мнению саддукеев, это всегда происходило в ночь на воскресенье, потому что отсчет, по их мнению, всегда начинался в воскресенье. Значит, жатва всегда была «моцаэй Шаббат» — после субботы. А по мнению мудрецов — это мог быть любой день недели, включая пятницу вечером.

И вот здесь появляется напряжение: ведь жатва — это «мелаха»,  работа, а в Шабат работать нельзя. Но Тора говорит, что жертву Омера можно приносить в любой день, значит, и жатва может происходить в любую ночь — даже если это пятничная ночь.

Поэтому сама процедура жатвы превратилась в публичную, торжественную церемонию. Люди собирались на поле, и тот, кто стоял с серпом, спрашивал: «Резать? Резать? Резать?» — и члены Санедрина отвечали: «Да, да, да!» — и он срезал ячмень. Это делалось демонстративно, чтобы показать: да, это можно делать даже в пятницу вечером.

Для саддукеев это было невозможно: ведь, по их системе, никогда не возникала ситуация жатвы в пятницу ночью — всегда только после субботы. И поэтому вокруг этого разгорелся серьезный спор.

И возникает вопрос: почему их это так волновало? Какая разница, когда начинать считать — в воскресенье или в другой день недели? Почему из-за одного слова «шабат» нужно было устраивать такой конфликт?

Суть спора — в понимании этого слова. Для них «шабат» означал только субботу. Для мудрецов — «шабат» может означать и праздник, Йом Тов.

Чтобы понять глубину спора, нужно увидеть разницу между Шаббатом и Йом Товом.

Если вспомнить молитву «Шмоне Эсре»: в будние дни она состоит из девятнадцати благословений — первые три и последние три постоянны, а средние посвящены просьбам: о мудрости, здоровье, достатке, личных нуждах.

В Шаббат мы заменяем все эти средние благословения одним — о Шаббате, заканчивающимся словами: «освящающий Шаббат».

А в Йом Тов мы тоже заменяем середину, но заканчиваем иначе: «освящающий Израиль и времена».

Почему в Йом Тов мы вдруг говорим и об Израиле, а в Шаббат — нет?

Гемара объясняет: потому что природа святости у них разная.

Шаббат свят сам по себе. Он приходит независимо от человека. Наступает седьмой день — и все, святость уже здесь. Человек готов или не готов, спал он всю неделю или работал — неважно. Шаббат установлен самим порядком творения. Это святость, приходящая сверху.

А Йом Тов зависит от Израиля. Это люди освящают времена — через установление календаря, через определение дат. Поэтому мы говорим: «освящающий Израиль и времена» — потому что именно Израиль делает эти времена святыми.

Шаббат — это святость, заложенная в саму ткань мироздания. С заходом солнца в пятницу возникает «остров во времени», как говорили философы, нечто трансцендентное, что приходит сверху.

И, кстати, именно поэтому неделя состоит из семи дней. Если задуматься — это странно: ни один астрономический цикл не объясняет семидневную неделю. Месяц связан с луной, год — с солнцем. А что происходит через семь дней? Ничего. И все же неделя — это фундаментальная единица времени, потому что она связана не с природой, а с Шаббатом — с актом творения.

И вот здесь лежит глубина спора: это спор о том, откуда приходит святость — сверху или через человека.

Кстати, в истории были попытки изменить саму структуру недели. После победы Французской революции в 1792 году был введен Французский революционный календарь с десятидневными неделями. В месяце было 30 дней и соответственно 3 декадные недели. В году было 12 месяцев, и для полноты в конце года добавлялись остаточные дни. 1 января 1806 года данный календарь был отменен по указу Наполеона.  Десять — число, казалось бы, более «совершенное», круглое. Почему бы не сделать неделю из десяти дней? Ведь после семи дней ничего астрономически не происходит.

Но все такие попытки провалились. Неделя каким-то образом сохранила свою семидневную структуру. Почему? Потому что она укоренена в самой структуре творения — еще со времен Адама и Хавы. Да, это не связано напрямую с астрономией, как месяц или год, но сама реальность времени делится на семь дней, потому что мир был создан за шесть дней, а седьмой — Шаббат.

Это реальность, не зависящая от человека. Это Шаббат.

И здесь можно привести интересную историю. Когда будущий Ружинер Ребе, рабби Исраэль из Ружина, был ребенком, он учился в хедере. В Гемаре, в трактате Шаббат (69а), обсуждается случай: человек заблудился в пустыне и потерял счет дням — не знает, когда Шаббат. Что ему делать?

(Сегодня мы бы добавили: у него еще и телефон разрядился.)

Есть два мнения:
— считать шесть дней и соблюдать седьмой,
— или сначала соблюдать один день, а потом считать шесть.

Это зависит от того, как мы смотрим на Шаббат: с точки зрения мира — это седьмой день, а с точки зрения человека (Адам был создан в пятницу, и его первый полный день был Шаббат) — это первый день.

Мальчик поднял руку и сказал: «Я не понимаю». Учитель объяснил еще раз. Он снова: «Я не понимаю». В чем трудность? И он сказал: «Как можно не знать, когда Шаббат? Поднимаешь глаза к небу — и видишь, что это Шаббат».

Этот ребенок вырос и стал великим учителем. Для него Шаббат был не календарной категорией, а ощущаемой реальностью. Это святость, существующая в мире независимо от человека.

Но есть другая категория — Йом Тов.

Возьмем Песах. Он приходится на 15 нисана. Но что делает этот день пятнадцатым числом месяца? Рош Ходеш — начало месяца. Сначала есть первый день, потом считаются дни, и получается пятнадцатый.

Но кто устанавливает Рош Ходеш?

Луна, конечно, движется по своей орбите — примерно 29 с половиной дней. В конце цикла она оказывается между солнцем и землей, и мы ее не видим. Потом появляется тонкий серп, затем она растет, и к пятнадцатому дню мы видим полную луну.

Это — астрономический факт.

Но Рош Ходеш — это не просто астрономия. Это решение суда. Свидетели приходят и говорят: мы видели новую луну. Суд их допрашивает и, если подтверждает, объявляет: «Освящено, освящено!» — и этот день становится первым днем месяца.

И только тогда появляется пятнадцатое число — Песах. Шестое сивана — Шавуот. Десятое тишрея — Йом Кипур. Все это существует только потому, что еврейский суд освятил начало месяца.

Если бы этого не было — не было бы ни пятнадцатого дня, ни праздника. Были бы просто дни, идущие один за другим.

И значит, святость Йом Тов не дана сама по себе. Ее создает человек. Точнее — народ Израиля.

Шаббат приходит сверху. Йом Тов возникает снизу.

И это — ключ к пониманию всего спора.

Здесь есть принципиальная разница.
Шаббат — мы не создаем его святость. Он просто приходит.
Йом Тов — не приходит сам по себе. Он создается.

Даже сегодня можно спросить: ведь уже нет свидетелей, приходящих в суд, нет Санeдрина — так кто же освящает месяц?

Ответ не так прост. До 358 года по общему летоисчислению — то есть спустя почти три века после разрушения Храма — все еще приходили свидетели в суд каждый месяц, и суд освящал Рош Ходеш. Но затем стало ясно, что система разрушается: суды исчезают, народ рассеивается. И тогда рабби Гиллель (Гиллель II) установил календарь, основанный на астрономических расчетах движения луны — чтобы он мог действовать на тысячи лет вперед.

Но они сделали нечто еще более глубокое. Санедрин тогда освятил все будущие Рош Ходеши — до прихода Машиаха. То есть каждое будущее новолуние уже было освящено заранее.

Поэтому сегодня мы празднуем Песах, Рош а-Шана, Йом Кипур — потому что Рош Ходеш свят. А что делает его святым? Не текущее действие, а то освящение, которое было совершено тогда.

Теперь понятно, почему в молитве на Шаббат мы говорим: «освящающий Шаббат», а в Йом Тов — «освящающий Израиль и времена».

Почему не сказать просто «освящающий времена»? Потому что времена освящаются через Израиль. Если бы Израиль не был свят, он не мог бы освящать время. Только тот, у кого есть святость, может передать ее времени.

И вот теперь становится понятен нерв спора с саддукеями.
Они категорически не хотели, чтобы «ממחרת השבת» означало «после праздника».
Для них Шаббат — это Шаббат, Йом Тов — это Йом Тов.
Не смешивать. Не сравнивать.

Почему?  Они не верили в слияние Божественного и человеческого.
Они не верили в устную Тору — в то, что человеческий разум способен постигать Божественное.
Они не верили в воскресение мертвых — потому что не верили, что тело может быть свято.

А мудрецы сказали: нет. Человек — Божественен. Душа — часть Б-га. И даже тело — носитель святости.

Поэтому есть воскресение мертвых. Поэтому тело хоронят — как семя, из которого вырастет жизнь.

И поэтому Йом Тов — тоже свят. Потому что человек может освятить время.

Эта идея относится не только к мудрецам Талмуда, но к каждому из нас. Ребе много раз объяснял просьбу «дай нам нашу долю в Твоей Торе»: каждый еврей должен найти свою часть в Торе. Согласно словам Аризаля в «Шаар а-гильгулим», каждая строка Торы имеет шестьсот тысяч объяснений в пшате, шестьсот тысяч в ремезе, шестьсот тысяч в драше и шестьсот тысяч в соде, потому что Тора — корень душ всего Израиля, и из каждого объяснения рождается одна душа. Разумеется, это должно быть в рамках алахи и тринадцати правил Моше, но у каждой души есть свой свет, своя буква, свое понимание. Практические выводы отсюда два. Во-первых, нужно учить Тору не только как слушатель, но как участник: спрашивать, спорить, думать, обновлять. Талмуд в Шаббат 31а говорит, что когда человека приводят на суд, его спрашивают: честно ли ты вел дела, устанавливал ли времена для Торы, занимался ли продолжением рода, ожидал ли спасения, занимался ли мудростью, выводил ли одно из другого. 

(Источник: материалы урока раввина Шнеура Ашкенази о Торе письменной и Торе устной, с привлечением нескольких бесед Любавичского ребе, в частности «Ликутей Сихот», том 19, с. 6, где объясняется смысл Торы устной как участия человека в раскрытии Божественной мудрости; том 36, с. 43, где говорится о том, что Моше произнес книгу Дварим «от себя», тем самым открыв принцип Торы устной; и том 24, с. 213, где обсуждается современное исполнение заповеди написания свитка Торы через приобретение книг Торы, Мишны и алахи)

Что, где и когда пели левиты? Каким образом ответственность связана с пением? И почему нельзя служить Всевышнему без радости? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин читает недельную главу Бемидбар.

Краткое содержание 

Бемидбар 1:1–4:20

Название главы «Бемидбар» означает «в пустыне» и встречается в книге в стихе 1:1.

В пустыне Синай Всевышний повелевает провести перепись двенадцати колен Израиля. Моше пересчитывает 603 550 мужчин призывного возраста — от двадцати до шестидесяти лет. Колено Леви, в котором было 22 300 мужчин начиная с месячного возраста, подсчитывается отдельно.

Левиты предназначены для служения в Мишкане. Они заменяют первенцев Израиля, число которых примерно совпадало с их числом, поскольку первенцы утратили своё предназначение после участия в поклонении золотому тельцу. Те 273 первенца, для которых не нашлось левита-замены, должны были заплатить выкуп — по пять шекелей.

Когда народ снимался с места, три левитских семейства разбирали Мишкан, переносили его и заново собирали в центре следующего стана.

Семейство Кегата, которое несло сосуды Святилища — Ковчег, менору и другие предметы — располагалось к югу от Мишкана. Они переносили священные предметы на плечах, в специальных покрытиях.

Семейство Гершона, отвечавшее за ткани и покрытия Мишкана, располагалось к западу.

Семейство Мерари, перевозившее балки, столбы и стены Мишкана, располагалось к северу.

Перед входом в Мишкан, с восточной стороны, стояли шатры Моше, Аарона и сыновей Аарона.

За кругом левитов располагались двенадцать колен Израиля — четырьмя группами по три колена.

С востока стояли:
Иеуда — 74 600 человек,
Иссахар — 54 400,
Звулун — 57 400.

С юга:
Реувен — 46 500,
Шимон — 59 300,
Гад — 45 650.

С запада:
Эфраим — 40 500,
Менаше — 32 200,
Биньямин — 35 400.

С севера:
Дан — 62 700,
Ашер — 41 500,
Нафтали — 53 400.

Такой порядок сохранялся и во время переходов.

У каждого колена был свой наси — глава или князь, а также собственное знамя с особым цветом и символом колена.

***

Сказано в главе Бемидбар 3:5–7:

«Господь сказал Моше: «Приведи колено Леви и поставь их под начало священника Аарона. Пусть они ему служат, пусть они несут стражу перед шатром встречи для Аарона и для всей общины, пусть исполняют служение при святилище».

В нашей недельной главе мы узнаём об особых обязанностях, возложенных на колено Леви — «легион Царя», как называет их Раши в комментарии к Бемидбар 1:49.

Гемара говорит, что левиты делились на две категории: певцов и стражей ворот. Каждая обязанность была настолько важной и настолько точно соответствовала конкретному левиту, что мудрецы говорят: страж ворот, который начал петь, или певец, который стал сторожить, подлежал смерти. Об этом сказано в трактате Арахин 11б, и так же постановляет Рамбам в «Законах храмовой утвари» 3:11.

Похоже, что эти две обязанности представляют собой двойственную природу и нашего собственного служения Всевышнему — в исполнении Торы и заповедей.

Левиты охраняли Мишкан и Бейт а-Микдаш не из страха перед нападением, а как выражение почёта. Как пишет Рамбам в «Законах избранного дома» 8:1:

«Есть положительная заповедь охранять Бейт а-Микдаш, несмотря на то, что там не было страха ни перед врагами, ни перед разбойниками. Эта охрана существует лишь ради почёта. Дворец, возле которого стоят стражи, не подобен дворцу, оставленному без охраны».

Так и мы: когда мы храним Тору Всевышнего и верно соблюдаем Его заповеди, мы выражаем почёт Торе и Тому, Кто её даровал.

Поэтому нас многократно предупреждают никогда не исполнять заповеди унизительным образом. Например, при исполнении заповеди покрытия крови после шхиты птицы или дикого животного нельзя разбрасывать землю ногой — нужно уважительно покрывать кровь рукой. Это выводится из Ваикра 17:13 и обсуждается в трактате Шаббат 22а.

Точно так же нельзя считать деньги при свете ханукальных свечей — об этом говорится там же, в Шаббат 22а.

И точно так же мы обязаны относиться с величайшим уважением к нашим синагогам и другим святым местам, поскольку они являются нашим «Микдаш меат», малым Храмом. Так называет их Талмуд в трактате Мегила 29а — местами, в которых святость разрушенного Храма сопровождает нас в изгнании.

Вторая сторона служения левитов, у которой мы все должны учиться, — это радость и воодушевление, с которыми они пели Всевышнему всем сердцем, вдохновляя каждого, кто входил в Мишкан.

В сущности, вся книга Теилим наполнена песнями, которые, согласно традиции, исполнялись левитами в Святом Храме.

И даже сейчас, в дни траура, когда мы воздерживаемся от музыки, стоит задуматься о песнях, звучавших в Храме, и молиться о времени, когда мы снова услышим «радостный голос песни и музыки в Иерусалиме».

Царь Давид разделил левитов на 24 группы — так же, как коэнов. Каждая группа служила одну неделю в Храме.

У левитов, как мы уже сказали, было две основные обязанности: охрана Храма и пение во время службы.

Каждая из этих обязанностей делилась ещё на две части.

Охрана включала:
— непосредственное стояние на страже,
— открывание и закрывание ворот.

Пение включало:
— певцов,
— музыкантов.

После обсуждения Талмуд приходит к выводу, что главным служением было именно пение, а инструменты лишь сопровождали голос. Поэтому, хотя петь могли только левиты, играть на инструментах разрешалось даже простому израильтянину.

Левиты пели во время возлияния вина на жертвенник, сопровождавшего общественные жертвы всесожжения — ежедневные жертвы, а также дополнительные жертвы Шаббата, Рош Ходеша и праздников.

Они также пели при принесении мирных жертв в Шавуот.

Кроме того:
— во время принесения пасхальной жертвы они пели Алель,
— во время Симхат Бейт а-Шоэва на Суккот,
— при принесении бикурим — первых плодов.

Большинство мнений считает, что левиты пели только при общественных жертвах. Однако некоторые, основываясь на Зоаре, полагают, что иногда левиты могли петь и при частной жертве.

Каббалистические источники добавляют ещё одну деталь. Если левиты видели, что столб дыма от жертвы не поднимается прямо вверх — знак того, что раскаяние человека неискренне, — они прекращали пение.

Мишна перечисляет число инструментов:

— не менее двух и не более шести лир,
— не менее двух и не более двенадцати флейт,
— не менее двух и не более ста двадцати труб,
— не менее девяти арф, без верхнего ограничения,
— и только одна пара кимвалов.

Инструменты хранились в специальных помещениях под Эзрат Исраэль — «двором Израиля», который выходил в Эзрат Нашим — «двор женщин».

В некоторых источниках говорится, что левиты пели на специальном помосте возле жертвенника.

В других источниках сказано, что они пели на пятнадцати ступенях, ведущих из Эзрат Нашим в Эзрат Исраэль. Эти ступени соответствовали пятнадцати «Песням восхождения» в книге Теилим.

Комментаторы объясняют, что в течение года левиты действительно пели на помосте возле жертвенника. Но во время Симхат Бейт а-Шоэва на Суккот они переходили на пятнадцать ступеней.

Мишна говорит, что на помосте никогда не стояло меньше двенадцати левитов, но верхнего предела не было.

Обычно несовершеннолетним запрещалось участвовать в храмовом служении. Но юным левитам разрешалось присоединяться к пению взрослых.

Однако:
— они не играли на инструментах,
— не входили в минимальное число двенадцати,
— и не стояли на помосте.

Они стояли внизу, так что их головы находились среди ног взрослых левитов.

Во времена Мишкана левиты начинали обучение в двадцать пять лет, а служение — в тридцать, завершая его в пятьдесят.

Во времена Храма возрастные ограничения были сняты, но пятилетнее обучение перед началом службы сохранилось.

Почти все песни левитов вошли в книгу Теилим.

Во время принесения пасхальной жертвы они пели Алешь — Теилим 113–118.

В течение года каждый день недели имел свой псалом:

Воскресенье — «Господу принадлежит земля и всё, что наполняет её» (Теилим 24).
Понедельник — «Велик Господь и весьма прославлен в городе Бога нашего» (Теилим 48).
Вторник — «Бог стоит в собрании Божием» (Теилим 82).
Среда — «Бог мщений Господь» (Теилим 94).
Четверг — «Пойте радостно Богу, силе нашей» (Теилим 81).
Пятница — «Господь царствует, в величие облечён» (Теилим 93).
Шаббат — «Псалом. Песнь на день Шаббата» (Теилим 92).

Во время мусафной жертвы Шаббата левиты исполняли одну из шести частей песни Аазину из Дварим 32, завершая весь цикл за шесть недель.

Во время дневной жертвы Шаббата они пели «Песнь моря» из Шмот 15. Одну неделю — от начала до слов «Кто подобен Тебе», другую — продолжение до конца.

При принесении бикурим левиты исполняли Теилим 30:
«Превознесу Тебя, Господи, ибо Ты поднял меня…»

По некоторым мнениям, в праздники, когда читается полный Алель, левиты пели Алель и во время мусафной жертвы.

Все ежедневные псалмы связаны с шестью днями творения.

Исключение — песнь Шаббата, Теилим 92.

Мишна говорит, что это:
«песнь о будущем дне — о дне, который будет целиком Шаббатом и покоем для вечной жизни».

Итак, главная роль левитов — та, с которой мы обычно их связываем, — это роль музыкантов, мешорерим, которые сопровождали храмовые жертвоприношения пением.

И при этом удивительно: хотя эта роль настолько известна, в самой Торе она почти не описана напрямую. Тора подчёркивает прежде всего другую их обязанность — переноску Мишкана, переносного Храма в пустыне.

Талмуд в трактате Арахин 11а пытается найти текстуальный источник их музыкальной роли и предлагает несколько стихов. Наиболее важный — из главы Насо, где говорится о семействе Кеата, которому было поручено нести священные сосуды Мишкана.

Другие семейства левитов получили повозки, подаренные главами колен, чтобы перевозить балки и покрытия Мишкана. А семейство Кеата должно было нести свою святую ношу на плечах:

«Ибо их служение свято — на плечах понесут».

Талмуд обращает внимание: последние слова — «понесут» — кажутся лишними. Достаточно было сказать, что их служение — носить святыню на плечах. Поэтому мудрецы видят здесь намёк на другую обязанность — музыкальную. Ведь в Теилим 81:3 слово «нести» употребляется по отношению к мелодии.

Получается удивительная вещь: роль левитов как певцов скрыта именно в стихе о несении тяжести.

Сфат Эмет, великий хасидский мыслитель, объясняет это через ещё более странную агадическую историю.

После того как Ковчег Завета был захвачен филистимлянами, на них обрушились бедствия, и они решили вернуть Ковчег евреям. В книге Шмуэль рассказывается, что они запрягли в повозку двух коров, только что отнятых от телят. Если коровы, вопреки своему материнскому инстинкту, оставят телят и пойдут прямо к земле Израиля — это будет знаком, что Ковчег действительно должен вернуться.

И стих говорит:
«וישרנה הפרות בדרך» — обычно переводят: «коровы пошли прямо по дороге».

Но Талмуд в трактате Авода Зара 24б читает слово וישרנה как связанное со словом שירה — песня. Подобно тому как ослица Билама заговорила, эти коровы, неся Ковчег, запели.

Сфат Эмет говорит: это не случайное чудо. Это почти естественная реакция.

Тот, кто несёт святую ношу, спонтанно наполняется песней.

Святая ответственность раскрывает глубочайший источник радости, который в конце концов вырывается наружу музыкой.

Так было у коров, несущих Ковчег. Так было у левитов. И так должно быть у каждого человека, который по-настоящему принимает на себя святое дело.

И это связано не только с Храмом. Хизкуни в комментарии к Берешит 29:34 замечает интересную вещь о рождении Леви.

После рождения Реувена и Шимона Лея надеялась, что Яаков наконец полюбит её. Но этого не произошло. Когда родился Леви, она сказала: «Теперь мой муж присоединится ко мне».

Почему?

Хизкуни объясняет почти бытовым образом: двух детей женщина ещё может держать на руках сама. Но третий ребёнок уже требует участия мужа. Теперь Яаков был вынужден «включиться».

Но, возможно, дело было глубже.

Яаков, который до этого оставался эмоционально далёким, вдруг взял на себя тяжесть — ребёнка на руках.

А Сфат Эмет говорит: тот, кто несёт драгоценную ношу, естественно начинает петь.

Точно как человек, несущий Ковчег.

Ноша семьи, ответственность за ребёнка — это не только тяжесть. Это источник глубочайшей радости, способной открыть сердце.

Поэтому не случайно именно колено Леви стало коленом певцов.

Они с самого начала показывали, что святая тяжесть — будь то Ковчег или семья — должна переживаться как радость.

Интересно, что само слово «брак» на иврите — нисуин — связано со словом «нести». Брак — это принятие на себя ноши другого человека.

И именно в этот момент, когда человек принимает эту ношу, он начинает петь:

«Голос радости и голос веселья».

Потому что настоящая радость рождается не из отсутствия ответственности, а из принятия драгоценной ответственности.

Эту историю я прочитал в воспоминаниях реб Мордехая Шустермана. Воспоминания называются «Из Жлобина в Нью-Йорк».

Реб Мордехай Шустерман, или, как его обычно называли, Мотл Шустерман, был известным хасидом, выдающимся чтецом Торы. Он читал свиток Торы в синагоге Любавичского ребе. Это особое мастерство, имеющее отношение и к нашей теме, потому что чтение Торы связано с особыми знаками кантилляции, с мелодией, с которой текст должен быть прочитан. Эти знаки не проставлены в самом свитке, их нужно знать наизусть.

Это вообще очень интересная книга воспоминаний.

Как понятно из названия, он родился в Жлобине, учился в подпольных любавичских ешивах и, как многие другие — мы много раз об этом рассказывали, — выехал из Советского Союза в 1946 году по поддельным документам польских беженцев, оказавшихся в СССР и получивших право на выезд на Запад.

Это спасло жизнь очень многим участникам любавичского религиозного подполья.

Эта операция затронула сотни семей, и среди них был и реб Мордехай.

Понятно, насколько опасным было всё это предприятие — выезд по фальшивым документам эшелонами, шедшими из Львова в Польшу. И понятно, в каком напряжении находились эти люди.

Надо сказать, что удалось не всем. Некоторые были арестованы за незаконный переход границы, остались на долгие годы в Советском Союзе, а кто-то погиб в лагерях и тюрьмах.

И вот он вспоминает момент, когда этот страх наконец оказался позади. В августе 1946 года они уже были за границей, где-то на границе Польши и Чехословакии. Ему кажется — так он вспоминал спустя десятилетия, — что местечко называлось Клёцк.

И там они устроили хасидский фарбренген — хасидское застолье.

И особенно ему запомнилось то, что сказал тогда известный хасид реб Нисон Неменов:

«Знайте, друзья мои: мы вышли из истинного мира в мир фальшивый.

У нас, в России, еврейство, идишкайт, служение Богу были связаны с правдой, с истиной. Потому что за изучение Торы давали пять лет лагерей. За соблюдение Субботы — пять лет лагерей. Не отдаёшь детей в большевистскую школу — десять лет.

И тем не менее, наши люди — хасиды — соблюдали Субботу, держали кашрут, не отдавали детей в большевистские школы.

И в этом была правда. В этом была истина.

А сейчас мы входим в мир, где всё это можно делать свободно, и за это нас ещё будут уважать и даже платить деньги».

Такая вот история про настоящее.

Радость — важнейшая часть служения Всевышнему. Без неё все наши заповеди остаются ущербными. Рамбам пишет в «Законах лулава» 8:15:

«Радость, которой радуется человек при исполнении заповеди и в любви к Богу, повелевшему её, — это великое служение. И всякий, кто удерживает себя от этой радости, достоин наказания, как сказано: “За то, что ты не служил Господу, Богу твоему, с радостью и добрым сердцем”… И нет величия и почёта, кроме как радоваться перед Господом, как сказано: “И царь Давид плясал и кружился перед Господом”».

Рамбам обращает внимание на страшное наказание, которое Тора описывает за отсутствие радости в служении Богу. Рамбан в комментарии к Ваикра 26:16 пишет, что этот стих на самом деле намекает на разрушение двух Храмов.

Но почему отсутствие радости в служении настолько страшно, что приводит к столь разрушительному наказанию? Более того, разве это не противоречит тому, что мудрецы пишут в трактате Йома 9, где разрушение Храма связывается с убийством, идолопоклонством и запрещёнными связями? Или сказанному в трактате Недарим 81, где говорится, что Храм был разрушен из-за того, что не произносили благословения перед изучением Торы?

Нигде в Талмуде мы не находим прямого утверждения, что Храм был разрушен именно из-за отсутствия радости. Более того, радость не входит в число 613 заповедей. В чём же её столь великое значение?

В благословении на изучение Торы мы говорим:

«Сделай, пожалуйста, Господь, Бог наш, слова Твоей Торы сладкими в наших устах и в устах всего дома Израиля. И да будем мы, наши дети, дети наших детей и дети всего народа Израиля знать Имя Твоё и изучать Твою Тору ради неё самой».

Эта молитва, на первый взгляд, содержит две разные просьбы. Во-первых, мы просим, чтобы Тора была сладкой и приятной для нас. Во-вторых, мы просим удостоиться передать Тору следующим поколениям — чтобы наши дети и дети всего Израиля знали Всевышнего и изучали Его святую Тору.

Почему эти две просьбы стоят рядом?

На самом деле они глубоко связаны.

Только если Тора сладка нашим устам, только если наши дети видят, какое наслаждение и какой смысл она нам приносит, они сами захотят идти по нашим стопам и искать сладость Торы для себя.

Теперь можно понять, как отсутствие радости Торы стало косвенной причиной разрушения Храма. Не сумев почувствовать радость Торы, наши предки оставили «живые воды» Торы и отправились искать «разбитые колодцы» мимолётных и бессмысленных удовольствий. Они свернули на пути чужих идеологий, пытаясь заполнить пустоту, оставшуюся после исчезновения радости Торы.

И эта опасность существует и сегодня — когда ребёнок не видит радости Торы в собственном доме.

В Торе сказано:

«И будут сыны Израиля хранить Шаббат, чтобы делать Шаббат во все поколения как вечный союз».

Слово «хранить» относится к запретам, а слово «делать» — к положительным заповедям. Начиная стих словом «хранить», Тора говорит о запретах Шаббата — о 39 видах работ и их производных.

Почему же затем Тора употребляет слово «делать»?

Рамбан в комментарии к главе Итро пишет, что запреты Торы выражают трепет и страх перед Всевышним, а положительные заповеди выражают любовь к Нему.

И здесь Тора предупреждает нас: если родитель сосредоточен только на запретах Шаббата, воспитывая детей в атмосфере напряжения и страха — как бы они случайно не нарушили закон Шаббата, — маловероятно, что, повзрослев, они захотят хранить Шаббат.

Человек должен наполнить Шаббат чувством «делать» — любовью и радостью, сопровождающими исполнение положительных заповедей.

Только тогда можно надеяться, что Шаббат — и вся переданная им Тора и заповеди — станут вечным союзом для будущих поколений.

В чем истинная ценность человека? Как еврейский народ не позволил победить себя? И почему после катастрофы происходит возрождение? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин читает недельную главу Бегар-Бехукотай.

Краткое содержание 

Бегар: Ваикра  25:1–26:2

Название главы «Бегар» означает «на горе [Синай]» и встречается в стихе 25:1.

На горе Синай Всевышний сообщает Моше законы субботнего года: каждый седьмой год вся работа на земле должна прекращаться, а ее плоды становятся общими — доступными для всех, людей и животных.

Семь таких циклов завершаются пятидесятым годом — годом юбилея (йовель). В этот год также прекращается обработка земли, все рабы освобождаются, а все проданные земельные участки в Земле Израиля возвращаются своим первоначальным владельцам.

Глава Бегар также включает дополнительные законы, регулирующие продажу земли, и запреты на обман и ростовщичество.

Бехукотай: Ваикра 26:3–27:34

Название главы «Бехукотай» означает «в Моих уставах» и встречается в Ваикра, 26:3.

Всевышний обещает, что если народ Израиля будет соблюдать Его заповеди, он будет наслаждаться материальным благополучием и безопасно жить на своей земле.

Но вместе с этим следует суровое «обличение» — предупреждение об изгнании, преследованиях и других бедствиях, которые постигнут народ, если он оставит свой завет с Ним.

И все же сказано:

«Даже когда они будут в земле своих врагов, Я не отвергну их и не возгнушаюсь ими, чтобы уничтожить их и нарушить Мой завет с ними, ибо Я — Господь, их Бог».

Глава завершается законами о том, как определять ценность различных обетов, посвященных Б-гу, а также заповедью отделения десятины от урожая и скота.

***

Структура главы Бехукотай на первый взгляд выглядит довольно загадочной.

Она начинается удивительно красиво — почти идиллически. Всевышний обещает народу Израиля необыкновенные благословения, если они будут верны своему завету:
«Если по Моим уставам будете ходить, заповеди Мои соблюдать и исполнять…» — тогда, продолжает текст, — «Я дам дожди в свое время, земля даст урожай, деревья принесут плоды…».

Это картина гармонии. Мир, в котором все работает. Где природа отвечает человеку. Где есть связь между духовным состоянием и реальностью.

Но затем эта картина резко обрывается. Следует раздел, известный как Тохеха — предостережение, или обличение. Там уже описываются последствия, если народ не выполнит свою миссию, если он не станет тем, кем должен быть — носителем Божественного присутствия в мире. И эти последствия описаны с пугающей, почти беспощадной детализацией.

И вот сразу после этого — как будто совершенно без перехода — начинается новая тема.

Четвертая часть главы — это законы, называемые эрхин, «оценки».
Слово «эрех» означает «оценка», «стоимость».

О чем идет речь?

Если человек говорит: «Я хочу пожертвовать свою ценность Храму» — или ценность другого человека, — возникает вопрос: как эту ценность определить?

И Тора дает точный ответ.

Она устанавливает фиксированные суммы — в зависимости от пола и возраста.
Не от силы, не от здоровья, не от ума, не от духовного уровня — только от пола и возраста.

Например: мужчина от 20 до 60 лет — его «стоимость» составляет 50 шекелей серебра.
Неважно, кто он: слабый или сильный, великий праведник или человек с противоположными качествами — сумма одна и та же.

Если речь идет о мальчике пяти лет — это 20 шекелей. Если о младенце — 5 шекелей.

И этим законам посвящен целый трактат Мишны и Гемары — трактат Эрхин.

Очевидно, что эти суммы не отражают реальную ценность человека. Потому что у человеческой жизни нет цены.

Любой человек отдаст все, чтобы жить. Жизнь нельзя купить и нельзя продать.

Значит, эти числа — символические.

Тора сознательно игнорирует все различия между людьми, кроме двух: пол и возраст. Она не спрашивает, кто ты. Она не оценивает твою личность, твои достижения, твои качества. Она вводит универсальную шкалу.

И тогда возникает вопрос: что это за система? Почему именно так? Есть ли здесь внутренняя логика — или это принципиально вне логики?

Комментаторы много размышляют над этим: есть ли в этих числах скрытая структура, символика, смысл — различие между мужским и женским, между возрастами.

Но одно ясно абсолютно: это не цена человека. Это что-то совсем другое.

Но не меньше, чем сами законы, удивляет их место в тексте.

Почему именно здесь? Почему сразу после Тохехи — после этого страшного, тяжелого раздела, где описаны проклятия, наказания, разрыв связи между человеком и Всевышним — вдруг появляются законы эрхин?

Это ведь не просто новая тема. Это резкий переход.

Сначала — общий разговор о судьбе народа, о завете, о благословении и проклятии, о смысле существования. А затем — как будто технический переход: «Вот законы, данные на Синае», — и сразу: «Если человек хочет посвятить свою стоимость Храму…»

Совершенно другой регистр. Совершенно другой язык.

И именно это вызывает вопрос: что это делает здесь?

Конечно, по этому поводу есть разные комментарии.

Например, Кли Якар объясняет это так: люди склонны давать Богу обещания именно в трудные моменты. Когда человек оказывается под давлением, в опасности, в страхе — он вдруг говорит: «Если я выйду из этого, я пожертвую, я посвящу, я изменюсь».

И поэтому, говорит Кли Якар, законы о добровольных обетах и приношениях появляются сразу после Тохехи — после предупреждений и угроз.

Потому что именно там, в ситуации кризиса, человек начинает давать обещания.

Более мистический ответ дает Бааль а-Турим, рабби Яаков бен Ашер, сын великого Роша, один из знаменитых комментаторов. Он предлагает числовое объяснение.

Он обращает внимание на суммы, указанные в законах эрхин. Если перечислить все категории, получаются числа: 50, 30, 20, 10, 5, 3, 15 и 10 шекелей.

Если их сложить, получается 143 шекеля.

И Бааль а-Турим говорит: это не случайно.

Это число точно соответствует количеству проклятий в Торе.

В нашей главе, Бехукотай, — 45 проклятий.
В главе Ки Таво — еще 98.
45 плюс 98 — это как раз 143.

И тогда он предлагает поразительную мысль:

143 шекеля — это ответ на 143 проклятия.

Иначе говоря, Тора как бы дает «противоядие».

Сразу после описания разрушения, боли, наказания — она вводит закон, который связан с пожертвованием, с посвящением, с отдачей.

Потому что что такое эрех? Это не просто «заплатить деньги». Это сказать: «Я хочу посвятить ценность человека — себя или другого — Б-гу».

И Бааль а-Турим говорит: именно это и есть лекарство.

Так же, как в истории с Аманом.

В первом разделе трактата Мегила сказано:

«Сказал Реш Лакиш: открыто и известно было Тому, Кто сотворил мир, что Аман в будущем взвесит шекели против Израиля. Поэтому Он опередил его — шекели Израиля были даны раньше его шекелей. И потому мы учили: в первый день адара объявляют о сборе шекелей».

Смысл в том, что пожертвования Израиля — махацит а-шекель — стали духовным противовесом его деньгам.

И комментаторы показывают: числа там тоже сходятся.

То есть идея повторяется: деньги, отданные ради святости, пожертвование, цдака — могут перевесить даже самые страшные приговоры.

Но это только один уровень объяснения.

Есть и другой — гораздо более глубокий ответ. Чтобы понять его, приведу историю. Я слышал ее в разных вариантах, у хасидов Цанз-Клойзенбурга, читал в разных источниках, и не берусь утверждать, какая версия точна в деталях. Но смысл везде один.

Речь идет о Клойзенбурге, городке в Румынии. Когда туда вошли нацисты, они, как это часто бывало, устроили садистское «представление». Всех евреев согнали на площадь, поставили в круг, а в центр вывели их раввина — рабби Йекусиэля-Йегуду Гальберштама, будущего Клойзенбургского ребе.

Это был человек, который позже пережил Освенцим, потерял там жену и одиннадцать детей, но выжил, создал новую хасидскую династию и построил в Израиле, в Нетании госпиталь — в исполнение обета, данного в лагере.

Но тогда, на площади, офицеры СС издевались над ним: рвали бороду, били, толкали, наводили на него винтовки. И один из них с насмешкой спросил:

«Скажи нам, господин раввин, ты и сейчас веришь, что вы — избранный народ?»

Солдаты засмеялись. Вопрос звучал как издевательство. Но ребе не улыбнулся.

Спокойным голосом он ответил: «Да. Конечно».

Офицер этого не ожидал. Он хотел, чтобы тот сломался, угодливо улыбнулся палачам, признал бессмысленность этой идеи. Но, услышав ответ, он пришел в ярость. Он поднял винтовку и со всей силы ударил ребе прикладом по голове. Тот упал.

«Ты все еще думаешь, что вы избранные?» — закричал он.

И ребе, лежа на земле, кивнул: «Да».

Тогда офицер ударил его ногой в лицо: «Ты лежишь в крови, избитый, униженный. Что дает тебе право так думать?»

И ребе, окровавленный, из глубины этого унижения сказал слова, которые трудно забыть. Не ручаюсь за точную формулировку, но смысл был такой:

«Пока мы не те, кто бьет, убивает и унижает невинных — мы избранный народ».

Я видел и похожую историю про раввина Блоха из Тельша, в Литве. Когда немцы издевались над ним и спросили: «Где твой Бог сейчас?», он ответил: «Он не только мой Бог — Он и твой Бог. И Он спросит тебя за то, что ты сейчас делаешь».

Обе эти истории указывают на особое состояние сознания.

Это сознание, в котором человек не измеряет себя обстоятельствами. Не тем, что с ним делают.
А тем, кем он остается. На физическом уровне у этих людей не было ничего. Ни защиты, ни достоинства, ни элементарной безопасности. Все, что составляет базовое человеческое существование, было у них отнято.

Но их внутренняя сущность оставалась наполненной. Их сознание было широким, их взгляд — глубоким, их идентичность — неприкосновенной.

Это ни в коей мере не умаляет ужаса той боли, которую они переживали. Но именно в такие моменты становится видно подлинное величие человеческого духа — его внутренняя гордость и достоинство, которые не могут быть уничтожены даже самыми варварскими условиями.

И вот с этим напрямую связана одна из самых загадочных фраз в начале главы Бехукотай, в стихе 12.

Всевышний говорит:

«Я выведу вас… Я сломаю ярмо, которое склоняло вас… и поведу вас קוממיות — комемиют».

Это слово — комемиют, почти не встречается больше нигде в Танахе. Оно звучит странно, необычно. Мы его знаем из благословений — из биркат а-мазон, из молитв, но в самом тексте Писания оно почти уникально.

Что оно означает?

Рашбам, внук Раши, объясняет это через контекст.

Он говорит: посмотрите, что написано перед этим. «Я сломаю ваше ярмо» — מוטות עולכם.

Что делает ярмо? Оно клонит голову. Оно заставляет смотреть вниз. Животное под ярмом не может свободно поднять голову, оно постоянно согнуто.

И тогда «комемиют» — это момент, когда ярмо снято. Первое, что делает животное — оно поднимает голову.

Это не просто свобода. Это восстановление вертикали.

Раши формулирует это в двух словах: «בקומה זקופה» — в полный рост, прямо.

Не согнувшись. Не сжавшись. Не сломавшись.

В Вавилонском Талмуде, в трактате Бава Батра 75а, при разборе слова «комемиют» приводится барайта: «Рабби Меир говорит: 200 локтей — как двойной рост первого человека. Раби Йеуда говорит: 100 локтей — как высота святилища и его стен».

И перед нами — два образа: высота человека и высота Храма.

Один говорит: человеческая высота. Другой говорит: храмовая высота.

И это спор не о сантиметрах.

Это спор о том, что такое комемиют.

Это просто физическое выпрямление? Или это возвращение к изначальной человеческой высоте?
Или это подъем до уровня святости, до уровня Храма?

Но на самом деле речь идет о чем-то третьем.

Потому что «קומה זקופה», «в полный рост» — это не только физическое состояние.

Можно стоять прямо — и быть внутренне согнутым. Можно быть свободным внешне — и полностью порабощенным внутри.

Есть ярмо, которое видно. А есть ярмо, которое не видно.

Иногда человек не скован цепями, но внутри он связан страхами, травмами, привычками, зависимостями. Иногда он даже не осознает этого — и тогда это самое сильное ярмо.

И тогда обещание Торы в начале Бехукотай звучит иначе:

Я не только сниму с вас внешнее ярмо. Я не только выведу вас из Египта. Я верну вам способность стоять прямо. Стоять прямо — как человек. Стоять прямо — как носитель образа Б-га. Стоять прямо — несмотря ни на что.

И вот это слово — комемиют — становится ключом ко всему.

Потому что именно это состояние мы видели у тех людей, о которых говорили.

У них все отняли. Но у них не смогли отнять главное — способность оставаться «прямыми».

И тогда становится понятнее и структура главы.

Сначала — благословение: комемиют. Потом — падение, изгнание, Тохеха. А потом — эрех, «оценка».

Потому что истинная ценность человека — не в том, сколько он весит, сколько он стоит, что у него есть. А в том, может ли он стоять прямо.

И вот теперь мы можем вернуться к нашей теме.

Высшее из всех благословений — это не дождь и не урожай.
Высшее благословение — это: «ואולך אתכם קוממיות» — «Я поведу вас в полный рост».

В состоянии קומה זקופה — выпрямленного, свободного, достойного стояния. Как говорит Рашбам — это противоположность ярму, которое гнет вниз.

И тогда становится понятно нечто очень важное.

Один из величайших даров еврейского народа заключается в том, что он никогда не позволил страданиям, унижениям, гонениям — какими бы страшными они ни были —  определить его внутреннюю идентичность.

Они могли потерять все. Но они не позволяли потерять себя.

Как львы, они выходили из Освенцима — и на следующий день начинали строить Иерусалим, или свои дома и общины по всему миру.

Есть народы, есть культуры, которые пережили тяжелые трагедии — но так и не смогли восстановиться внутренне. Они остались вечными жертвами.

И вот здесь Тора дает удивительно точное психологическое наблюдение.

В главе Масей, в конце книги Бемидбар, описываются 42 перехода евреев из Египта в землю Израиля. Это уже через 40 лет после исхода.

Весь рассказ идет в прошедшем времени:
«и двинулись»,
«и остановились»,
«и пришли»…

И вдруг — один стих выбивается.

Там сказано: «ומצרים מקברים» — «и египтяне хоронят…»

Не «хоронили». А хоронят — в настоящем времени.

Прошло 40 лет.  А они все еще «хоронят».

Что это значит?

Евреи вышли из Египта. А Египет не вышел от них.

 Это состояние. Это когда человек не может отпустить прошлое. Когда он застрял в нем.

Как заевшая пластинка, которая все время перескакивает на одно и то же место.

Ты уже не там. Но ты там.

Вот что такое «מצרים», Мицраим — узость, сжатость, внутренняя тюрьма.

Проходят годы — а человек остается в том же месте: в обиде, в гневе, в травме.

Это и есть то, что сегодня называют словом «пост-травма».

Не просто воспоминание. А состояние, в котором ты не можешь выйти.

Евреи были в Египте — и страдали. Но они сумели выйти из Египта.

А египтяне? Они не сумели выйти из своей травмы.

И это колоссальная разница.

Можно пережить катастрофу — и пойти дальше. А можно остаться в ней навсегда.

Вот почему Тора говорит: «ומצרים מקברים» «продолжают хоронить» — они все еще там.

И это подводит нас к очень болезненной современной теме.

Часто говорят о палестинских беженцах — о миллионах людей, которые до сих пор считают себя беженцами. Но почти не говорят о том, что в 1948 году было примерно столько же еврейских беженцев — из арабских стран, из Европы после Холокоста.

Где они сегодня? Почему они не стоят в Польше, в Германии, в Багдаде, в Дамаске, не требуют вернуть им дома, не живут в состоянии вечной мести?

Потому что они построили новую жизнь. Они не забыли, что с ними произошло. Но они не позволили этому лишить их будущего.

Потому что самое страшное, что может сделать с тобой твой враг — это не только победить тебя один раз, а заставить тебя жить его победой всю жизнь. Победить тебя второй раз — внутри тебя.

И вот этого еврейский народ не позволил. Он не позволил памяти о ненависти разрушить свою способность жить, любить, строить.

И вся эта идея — в одном слове: комемиют. Встать прямо. Идти дальше. Не быть согнутым. Потому что истинная свобода — это не выйти из Египта. А вывести Египет из себя.

Физически я могу находиться где угодно. В Москве, Нью-Йорке, Тель-Авиве. На мне нет цепей, нет оков. Но где я на самом деле?

Мое настроение, моя душа могут быть закованы в цепи. Полностью. Потому что «מוטות עולכם» — ярмо — это не только физическое состояние. Это состояние эмоциональное. Психологическое.

И поэтому есть люди, которые просто не смогли выйти. И мы не имеем права их судить.

Сколько людей оказываются в ситуации — и у них вспышка воспоминания, флэшбек — и они уже не здесь. Они там. И это настолько реально, что окружающие этого не понимают.

И это нельзя осуждать.

Это реальность жизни огромного количества людей.

И мы видим это не только на уровне отдельных людей, но и на уровне целых народов. Они могут получить внешнюю свободу — но внутренне остаться в рабстве. Их чувство идентичности, их чувство свободы может быть разрушено.

И вот здесь возникает вопрос: откуда у еврейского народа взялась сила — снова и снова — выходить из катастроф, из разрушений, и не просто выживать, а строить, создавать, идти вперед?

Не принимайте это как нечто само собой разумеющееся. Это не норма истории. Если бы это происходило с отдельными людьми — мы бы уже считали это чудом. А здесь речь идет о целом народе. Народ, который, по всем законам истории, должен был стать «ископаемым».  Сухими костями — как в пророчестве Йехезкеля.

Где сегодня представители древних империй? Ассирийцы, вавилоняне, филистимляне, римляне? Их место — в музеях. А еврейский народ — жив. И не просто жив. Он живой. Пульсирующий.
Полный идей, энергии, жизни.

Как сказал однажды кто-то: «Вы должны были стать музейным экспонатом. А вы до сих пор всех сводите с ума».

Это не наивность. Это глубокое понимание истории. Потому что выжить — это одно. А выжить и остаться живым — это другое. Не стать «сухими костями».

И вот здесь мы возвращаемся к структуре главы Бехукотай.

Тора описывает ужасные страдания. Она говорит о разрушении, о боли, о преследованиях. И мы ожидаем: что дальше? Какой будет следующий шаг?

И вдруг — самый неожиданный переход.

Законы эрхин. 
Оценка человека.

Как будто Тора говорит: что бы ни произошло, что бы с вами ни сделали, никогда не теряйте из виду ценность человеческой жизни. Ни своей. Ни чужой.

Потому что можно отнять все — но нельзя отнять ценность личности, если человек сам ее не отдает.

Независимо от обстоятельств, у человека всегда остается эта удивительная ценность — как у личности и как у части народа, сейчас и навсегда. И эту ценность можно «принести» в Храм — туда, где раскрывается Божественное присутствие в мире.

Поэтому, когда Клойзенбургский ребе лежал на земле — избитый, униженный, окруженный эсэсовцами, которые могли в любой момент нажать на курок, — он ни на секунду не потерял ощущение своей внутренней ценности. Ценности как творения Бога, как носителя человеческого достоинства, как частицы Божественного. Даже в этой ситуации он говорил: «Я не убийца. Ты можешь убить невинного. Я — нет».

И в этом была невероятная сила и достоинство.

Вот почему раздел об эрхин — о ценности человека — следует сразу после Тохехи, проклятий. 

Но если посмотреть глубже — и исторически, и на уровне отдельной жизни — открывается еще один слой.

В еврейской истории есть удивительное явление, на которое мы часто не обращаем внимания: периоды взрывной, почти невообразимой творческой энергии.

Обычно народ живет, строит, сохраняет, поддерживает. И это само по себе уже огромный подвиг. Поддержание — это не что-то само собой разумеющееся. Дом сам себя не убирает. Кто-то это делает.

Есть такой анекдот.  Муж приходит домой с работы — обычно все спокойно: дети, ужин, порядок. А тут — как после катастрофы. Дети бегают, все разбросано, кухня перевернута, хаос полный. Он поднимается наверх — а жена спокойно лежит и читает книгу. Он в ужасе: «Что произошло?»
Она отвечает: «Ты же каждый день спрашиваешь — что я делала? Сегодня — ничего».

И тогда становится ясно: поддержание — это огромная работа.

То же и с народом. Поддерживать жизнь — уже великое дело. Но иногда происходят моменты, когда возникает нечто другое — вспышка творчества, рождения чего-то нового.

Это бывает у человека: иногда годы идут спокойно, а иногда вдруг появляется новое — ребенок, идея, проект, новая жизнь.

И это происходит и с народом.

В истории еврейского народа были периоды, когда вдруг возникала невероятная, почти взрывная творческая энергия — духовная, интеллектуальная, культурная.

И это напрямую связано с тем, о чем мы говорим.

Потому что там, где человек или народ не теряет ощущение своей внутренней ценности — даже после разрушения, после боли, после унижения — там возможна не просто выживаемость, а созидание заново.

Но вот самый поразительный факт.

Каждый такой взрыв творческой энергии в еврейской истории приходил сразу после одной из самых страшных катастроф.

Это не случайность. Это закономерность. Посмотрите на историю.

После исхода из Египта — который был не просто кризисом, а почти геноцидом — народ, у которого не было ничего, через семь недель стоит у Синая и получает откровение, которое меняет историю человечества.

Та самая Тора, которая становится самым влиятельным текстом в истории. Сегодня миллиарды людей считают себя наследниками Авраама — того самого человека без армии, без империи, которому было сказано: «В тебе благословятся все народы земли».

Это произошло сразу после катастрофы.

Дальше — разрушение Первого Храма. Потеря всего: государства, центра, Храма, духовного и политического ядра. И что происходит?

Возникает новая реальность. Йехезкель вводит понятие микдаш меат — малого храма.
То есть: где бы ни были евреи — они создают святое пространство. Возникает синагога. Возникает развитие устной Торы, эпоха «зугот», затем танаим.

Второй Храм разрушен — еще более тяжелый удар. Казалось бы, конец. И что происходит?

Создается Мишна. Создается Талмуд — Вавилонский и Иерусалимский. Создаются мидраши. Развивается каббала — Зоар, Сефер Йецира и многое другое. Это один из величайших всплесков духовной и интеллектуальной энергии в истории человечества.

Крестовые походы. 1096 год — уничтожение общин Шпейера, Вормса, Майнца. Катастрофа. И на этом фоне — Раши. И за ним — тосафисты. Формирование ашкеназского мира, который мы изучаем до сих пор.

Испания. Инквизиция. 1492 год — изгнание. Разрушение «золотого века» еврейской Испании.

И что происходит? Цфат. Аризаль. Рабби Моше Кордоверо. Рабби Йосеф Каро. «Леха Доди» Шломо Алькабеца. Вы когда-нибудь читали «Леха Доди» и задумывались, из какой боли это написано?

Погромы. Кровавые наветы. Катастрофы в Европе. И на этом фоне — ришоним, ахароним, невероятное развитие учености.

1648–1649 годы — погромы Хмельницкого. Сотни тысяч погибших. Самая страшная катастрофа после разрушения Храма — до Холокоста. И вскоре — Баал-Шем-Тов. Рождение хасидизма.
Целый новый язык духовности. Параллельно — в Литве — Виленский Гаон, развитие мира ешив. Целое столетие невероятной духовной жизни.

И затем — наш век.

Холокост. То, что до сих пор невозможно до конца осмыслить. Даже когда читаешь документы, дневники, свидетельства — кажется, что это не могло произойти.

Это как история про мальчика, который в школе учил недельную главу Вайешев. И когда дошел до момента, где братья продают Йосефа, заплакал.

На следующий год, когда они снова учили этот отрывок, мальчик вскочил и закричал:
«Йосеф, не иди! Ты же видел, что они сделали в прошлый раз!»

И вот так мы читаем историю.

Но в еврейской истории есть нечто удивительное.

Каждый раз, когда логично было бы сломаться, каждый раз, когда, казалось бы, все должно было закончиться, начиналось новое рождение.

И это напрямую связано с тем, о чем говорит глава Бехукотай.

Сначала — Тохеха. Разрушение. Боль. Катастрофа.

А потом — эрех.

Ценность человека.

Потому что если человек не теряет ощущение своей ценности —  он может начать заново.

И тогда катастрофа становится не концом, а началом нового этапа.

У нас есть естественное человеческое чувство — даже сегодня это остается чем-то нереальным, непостижимым. Но еще более непостижимым, чем сама варварская жестокость немцев и их пособников, является мужество тех евреев, которые выжили.

Они не забыли. Номера остались у них на руках. Память осталась с ними. Но они смотрели вперед.

Многие из них построили огромные семьи. Не просто семьи — целые миры, поколения. Они давали своим детям все, что могли. Да, они кричали по ночам. Но это не мешало им утром вставать и пытаться дать своим детям жизнь лучше той, что была у них.

Я встречал людей — второе, третье поколение после Холокоста. Некоторые до сих пор страдают. И это понятно. Но важно помнить: само то, что они вообще смогли начать заново — это уже чудо.

Гемара в трактате Санхедрин 93а рассказывает о Ханании, Мишаэле и Азарии — трех людях, которых бросили в огненную печь, и они выжили. И после этого о них почти не упоминается.

И Гемара спрашивает: что с ними стало? Мудрецы отвечают: взошли они в землю Израиля, взяли себе жен и родили сыновей и дочерей. Они были в огне. Они должны были сойти с ума. А что они сделали? Они построили жизнь. Знаете, в чем величайшее чудо переживших Холокост? Они не святые. Они просто поженились, отстроили новую жизнь и родили детей.

Но есть еще одна сторона.

Ханания, Мишаэль и Азария вышли из печи — но все вышли. А поколение Холокоста? Они вышли — но оставили за собой шесть миллионов. Родителей. Детей. Братьев. Целые миры.

Они вышли из огня — но огонь остался в них.

И все равно — они строили. Женились. Рожали детей. Это чудо несоизмеримо большее.

И когда мы читаем истории тех, кто не выдержал — как, например, Примо Леви, — мы понимаем, какой ценой это давалось тем, кто выдержал.

После такой катастрофы можно было ожидать только одного: опустошения, угасания.

Но произошло обратное. Еврейская жизнь была восстановлена — и даже с новой силой. В Израиле. В США.

Физически, духовно, эмоционально.

Иногда приходишь на похороны человека, пережившего Холокост, и видишь перед собой сто, двести, триста потомков. Этот человек весил 30 килограммов после освобождения. Скелет. И через несколько десятилетий — целый мир.

Это и есть ответ.

Слухи о смерти еврейского народа были сильно преувеличены.

Я когда-то, несколько лет назад, занимался исследованием судьбы погибших во время сталинских репрессий раввинов.

Началось все с довольно узкой темы — я стал изучать судьбы мальчиков, учеников ешивы Томхей Тмимим в Любавиче конца XIX — начала XX века. И довольно быстро стало ясно: именно по ним советская власть ударила особенно сильно.

Причем важно понимать — это поначалу не были антисемитские гонения в прямом смысле. Это была тотальная, смертельная борьба с религией вообще. Но если о репрессиях против православного духовенства в России написано немало, то о том, что происходило с раввинами, с религиозными лидерами еврейской общины, — серьезных сравнительных исследований, как мне показалось, почти не было.

Я стал собирать материалы — и обнаружил, что как минимум сто из этих учеников были расстреляны, погибли в лагерях или умерли во время следствия, в тюрьмах. Городские действующие раввины были расстреляны тотально. Все.

Казалось бы — все. Обезглавленное еврейство Советского Союза уничтожено. По крайней мере — как религиозная община.

И долгое время так и казалось.

И вдруг — совершенно неожиданно — в 60–70-е годы дети и внуки полностью ассимилированных советских евреев начинают возвращаться к традиции.

Сначала — единицы.
Потом — десятки.
Потом — сотни.

А когда рухнула советская власть, оказалось, что на постсоветском пространстве еврейская жизнь как будто бы «возродилась».

Но я не думаю, что слово «возрождение» здесь точно.

Это было воскрешение из мертвых.

После страшного века. После массового исхода — когда более миллиона евреев покинули Советский Союз. Когда казалось, что здесь уже ничего не останется.

И поэтому, когда сегодня мы говорим о расцвете еврейской жизни после перестройки — о синагогах, общинных центрах, школах, — мне кажется глубоко неправильным приписывать это нам, нынешним.

Это не наша заслуга.

Это — следствие того самого эреха, той самой внутренней оценки ценности человека.

Той веры, ради которой люди шли на смерть.

Я застал еще этих стариков.

Людей, прошедших все: аресты, лагеря, допросы, расстрелянных друзей.
Они были — надо честно сказать — очень испуганными людьми. Напуганными на всю жизнь.

Сначала они боялись снова оказаться за решеткой.
Потом — навредить своим детям, их будущему, их карьере.

Поэтому они были осторожны. Очень осторожны.

Но именно на фоне этого страха поражало другое.

Они никогда не отказывали.

Приходили молодые ребята — ничего не знающие, часто совершенно далекие от традиции. Просто заходили в синагогу и просил: «Научите нас».

И эти старики, которые боялись каждого лишнего слова, каждого лишнего шага — не могли отказать.

Потому что для них это было важнее страха.

Мне рассказывали о реб Аврооме Миллере.

Это был человек, который в 70-е — начале 80-х годов учил ребят, желающих изучать Талмуд. Он был учеником ешивы Хофец-Хаима, прошел через лагеря, а потом приходил молиться в синагогу на Архипова.

Он был настоящим талмид-хахамом, очень образованным человеком. И между молитвами давал небольшие уроки — на идише, для таких же пожилых евреев. Власти на это закрывали глаза: старики собрались, говорят на своем языке — никому вроде не мешают.

Но потом появилась молодежь. А молодежь идиша уже не понимала. И они стали просить: «Учите нас по-русски».

Он прекрасно понимал, что это значит. Но все-таки согласился. И начал давать уроки на русском.

Его тут же вызвали «куда следует» и сказали примерно так: «Соскучился по тем местам? Прекращай. Молодежь учить на русском — нельзя».

Он вернулся — и снова стал давать уроки на идише. Послушался.

Но ребята были в отчаянии. И через какое-то время он снова начал учить их на русском. Его опять вызвали.

И ему сказали: «Мы же вас предупреждали. Отправим вас на 101-й километр».

И тогда он ответил: «Я подумал… ну куда вы меня пошлете? Я уже старик. Дальше Малаховки уже не вышлете». В Малаховке было еврейское кладбище.

И продолжил учить на русском.

Они понимали: достаточно одного мальчика, одной девочки, которым они успеют что-то передать.

Одной искры. И из этой искры может разгореться пламя. И они не ошиблись.

Они не мыслили в категориях статистики. Не рассуждали социологически. Они видели ценность каждого человека. И строили на этом.

И вот здесь мы возвращаемся к двум объяснениям слова קוממיות.

Рабби Меир говорит: это двойной рост Адама. Рабби Йеуда говорит: это высота Гейхала — Храма.

Это два уровня.

Рост Адама — это достоинство каждого человека. בצלם אלוקים נברא האדם — человек создан по образу Бога.

Это универсальная ценность.

Рабби Акива говорит: «Хавив адам» — дорог каждый человек, потому что он создан по образу Бога.

Это рост, קוממיות первого уровня.

Но есть еще קוממיות второго уровня — высота Храма.

Это уже достоинство народа, достоинство миссии, достоинство той святости, которую народ приносит в мир.

И тогда мы понимаем: קוממיות — это не просто стоять прямо.

Это сохранить человеческое достоинство — и превратить его в источник созидания.

Гемара в трактате Санхедрин (37а) задает вопрос: почему человек был создан один?

Все животные были созданы парами, а Адам и Хава — изначально как единое существо.

И ответ: чтобы каждый человек понимал — он целый мир. И еще — чтобы никто никогда не мог сказать другому:  «Я больше, чем ты». «Моя кровь краснее твоей».

Вот это и есть первая высота — высота Адама.

Достоинство человека как человека. Не работа, не деньги, не статус. Сам факт, что ты — человек.

Когда Томас Джефферсон писал, что это «самоочевидная истина», что все люди равны — это вовсе не было самоочевидно. Шесть тысяч лет это не было очевидно никому.

Это идея. И эта идея пришла из Торы.

И именно поэтому символ Египта — пирамиды. Широкое основание, и наверху — один. Массы существуют, чтобы нести элиту. А элита — чтобы нести фараона. А теперь посмотрите на менору. Основание — одно, а от него идут ветви. Лидер — это тот, кто несет всех.

Как говорит Гемара: лидер — это не тот, кто возвышается, а тот, кто служит.

Это первая קוממיות — достоинство человека.

Но есть и вторая.

Рабби Йеуда говорит: קוממיות — это высота Хейхала, Храма.

Человек — это не просто Адам от слова «адама», земля.

Человек — это אדמה לעליון — адамэ, подобие высшему.

Человек — это микдаш, храм.

И тогда появляется вторая קומה — не просто человеческое достоинство, а миссия.

Рабби Акива говорит дальше: «חביב ישראל שנקראו בנים למקום» — дорог Израиль, потому что он назван сыном.

Это уже другой уровень.

Человек не просто достоин. Он — носитель Божественного присутствия в мире.

И вот теперь мы понимаем структуру главы Бехукотай. Благословения заканчиваются словом: קוממיות. И затем приходит Тохеха — разрушение, боль, падение.

И можно было бы подумать: все разрушено. Где здесь в полный рост, קוממיות?

И тут же — следующий раздел: эрхин — ценность.

Потому что Тора говорит: что бы ни произошло, как бы низко ты ни пал, никогда не теряй чувство своей ценности.

Не своей ценности как «успешного человека». А своей ценности как человека. И как носителя миссии.

Даже в самые страшные моменты. И более того: кризис — это не отрицание твоей ценности. Это часть твоего пути.

Иногда именно потому, что в тебе есть святость, мир реагирует на нее ненавистью. Но это не должно парализовать.

Наоборот —  это должно раскрыть новую силу.

И это видно во всей еврейской истории: из самых глубоких падений рождались самые мощные всплески творчества.

Теперь переведем это на личный уровень. У каждого есть свои «пекелах» — свои узлы, свои тяжести. Горький опыт.

Иногда они легкие. А иногда — нет.

Иногда человек даже не осознает, как эти вещи его держат, сжимают, ограничивают.

И вот здесь приходит Бехукотай и говорит: никогда, ни при каких обстоятельствах 
не считай себя ничтожным.

Наоборот. Если есть трудность — это потому, что в тебе есть сила, которая может раскрыться через нее.

Чтобы ты смог родить в себе новый уровень жизни, новый уровень творчества, новую жизнь.

(Беседа основана на уроке раввина Йосефа-Ицхака Джекобсона)

Почему первосвященнику нельзя жениться на вдове? Может ли пасть святой человек? И чем опасна идеализация? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин читает недельную главу Эмор.

Краткое содержание 

Глава Эмор (Ваикра 21:1–24:23; «Скажи») начинается с особых законов, касающихся коэнов — священников, первосвященника и храмового служения.

Коэну запрещено становиться ритуально нечистым через прикосновение к мертвому, за исключением смерти близкого родственника. Коэну нельзя жениться на разведенной женщине или женщине с неподобающей репутацией; первосвященник может жениться только на девственнице. Коэн с физическим изъяном не может служить в Храме, и животное с дефектом не может быть принесено в жертву.

Новорожденный теленок, ягненок или козленок должен находиться с матерью семь дней, прежде чем может быть принесен в жертву; также запрещено закалывать животное и его детеныша в один и тот же день.

Во второй части главы перечисляются «священные собрания» — праздники еврейского календаря: еженедельный Шаббат; пасхальная жертва 14 нисана; семидневный праздник Песах, начинающийся 15 нисана; принесение омера — жертвы из первого ячменя — во второй день Песаха и начало отсчета 49 дней Омера, завершающегося праздником Шавуот на пятидесятый день; «память трубления в шофар» 1 тишрея; день строгого поста 10 тишрея (Йом Кипур); праздник Суккот, когда в течение семи дней живут в шалашах и берут «четыре вида растений», начиная с 15 тишрея; и следующий за ним праздник «восьмого дня» — Шмини Ацерет.

Далее Тора говорит о зажигании меноры в Храме и о хлебах предложения (лехем а-паним), которые еженедельно выкладывались на столе.

Глава завершается рассказом о человеке, казненном за богохульство, а также законами о наказаниях за убийство (смертная казнь) и за причинение вреда ближнему или его имуществу (денежное возмещение).

***

Поразительное и отрезвляющее сопоставление, касающееся природы человеческой психики, предстает перед нами в недельной главе Эмор.

Тора запрещает коэну — священнику (то есть всем потомкам Аарона) — жениться на разведенной женщине. Она также запрещает коэну гадолю, первосвященнику, жениться как на разведенной, так и на вдове (Ваикра 21:7, 14).

Первый запрет еще можно как-то понять: поскольку священник служил духовным представителем еврейского народа в служении Б-гу, от него требовалась жизнь полной чистоты и цельности. Поэтому Тора не хотела, чтобы он вступал в брак, связанный с конфликтами, независимо от того, кто виноват в этом.

Но почему первосвященнику нельзя жениться на вдове? Чем смерть ее мужа делает ее недостойной брака с первосвященником?

Существует множество ответов на этот вопрос. Например, в «Сефер а-Хинух» очень интересно объясняется этот запрет — в заповеди № 294. В этой главе это восьмая запретительная заповедь:

«Среди причин, по которым дана эта заповедь, называется следующая: вдова не может полностью посвятить все свои помыслы новому супругу, поскольку не в силах избавиться от воспоминаний о покойном муже. Как сказали мудрецы: когда юноша женится на вдове, на их ложе незримо присутствует третий».

 Сегодня я хочу поделиться одним объяснением, которое всегда казалось мне одновременно крайне тревожным и вместе с тем утешительным, потому что оно показывает, как иудаизм не отворачивается от глубочайших внутренних конфликтов человеческой жизни.

Рабби Хаим-Йосеф-Давид Азулай (Хида, 1724–1806), один из великих мудрецов и мистиков своего времени, автор более пятидесяти трудов по Торе, живший в Израиле, Египте и Италии, приводит следующее толкование в своей книге «Пней Давид» от имени великого благочестивого мудреца XII–XIII века, рабби Йеуды-Хасида, жившего в Регенсбурге автора «Сефер Хасидим».

Первосвященник Израиля обладал великими духовными силами. Самой важной из них было его служение в Йом Кипур — в самый святой день года он входил в Святая Святых, куда не мог входить ни один другой человек.

В этот день он также произносил сокровенное Имя Всевышнего из 72 букв, обладавшее чрезвычайной силой (мудрецы прекратили передавать это Имя во времена римского завоевания Иерусалима, и оно было утрачено).

Тора опасается следующего: что если первосвященник влюбится в замужнюю женщину? Что он может сделать?

В следующий Йом Кипур, в момент произнесения Божественного Имени, он может использовать эту силу, чтобы вынести смертный приговор ее мужу — подобно тому, как, по одному мнению мидраша, Моше поразил египтянина, бившего еврея (Шмот 2:14; Мидраш Танхума, приведенный у Раши). Тогда женщина станет вдовой, и он сможет на ней жениться.

Именно из-за этой опасности Тора запрещает первосвященнику жениться на вдове. Даже если он избавится от мужа, он все равно не сможет взять ее в жены. Не пытайся провернуть это, — как бы говорит Тора, — это ни к чему не приведет.

Это поразительная мысль. 

Кстати, по аналогии можно привести и обратный пример. Когда-то, еще в детстве, когда я смотрел «Что? Где? Когда?» вместе с отцом, мы даже хотели отправить туда вопрос, связанный с этой поразительной историей.

Известно, что перед новолетием, перед Рош а-Шана, мать первосвященника объезжала города-убежища и раздавала их жителям еду и одежду. Напомню: города-убежища — это места, где укрывались, а в определенном смысле и находились в вынужденной изоляции люди, совершившие непреднамеренное убийство.

И вот она их объезжала и оказывала им помощь. Возникает вопрос — зачем?

Ответ, который меня когда-то поразил, связан со следующим. Когда умирал первосвященник, наступала своего рода амнистия: все эти люди могли покинуть города-убежища и жить где угодно, и никто уже не имел права мстить им. Из опасения мести они, собственно, там и находились.

Следовательно, у них была причина желать смерти первосвященника — ведь его смерть означала для них свободу. И чтобы они не молились о смерти ее сына, мать первосвященника старалась задобрить их.

Но когда речь идет о помыслах обычных людей, тем более людей, совершивших убийство, пусть и непреднамеренное, — это не вызывает особого удивления. Понятно, откуда может возникнуть такое желание.

А вот наш случай — куда более удивителен. В самый святой день года, в самом святом месте мира, человек, занимающий высшее духовное положение в Израиле, произнося самые святые слова, может вынашивать желание устранить невинного человека ради собственной страсти.

Как это возможно?

Теперь сопоставим это с другим утверждением Торы о первосвященнике в Йом Кипур (Ваикра 16:17):
«Ни один человек не должен находиться в Шатре собрания, когда он входит совершать искупление в Святилище, пока не выйдет».

Не только никакой еды не было во время служения, но и никакой коэн или вообще человек не мог находиться там.

Мидраш (Мидраш Раба на Ваикра) задает вопрос: как Тора может говорить, что там не было ни одного человека, если сам первосвященник был человеком?

Ответ: когда первосвященник входил в Святая Святых, он переставал быть человеком — он становился подобным небесному ангелу. В Святилище не входил ни один человек — даже он сам как человек.

Мы сталкиваемся с удивительным  противоречием.

С одной стороны, Тора указывает на потенциальную способность первосвященника опуститься до самых низких и извращенных желаний.
С другой — она говорит о его способности подняться до высочайшего духовного уровня, почти ангельского.

Кто же он — самый святой или самый низкий?

Хотелось бы сказать несколько слов об общем отношении к вопросу: может ли пасть святой человек.

В Вавилонском Талмуде, в трактате Брахот (29а), обсуждается именно эта тема. Там говорится: если человек во время общественной молитвы запинается и не может произнести одно из благословений, благословение против отступников,  ему не дают продолжить молитву. Его останавливают, потому что возникает подозрение: а не пропустил ли он это благословение намеренно? Не является ли он сам одним из тех, против кого оно направлено?

Далее Талмуд обсуждает конкретные случаи. Упоминается, например, Шмуэль а-Катан — великий мудрец, который однажды не смог вспомнить это благословение. И это вызывает особое недоумение, потому что именно он и составил его. Значит, вроде бы невозможно подозревать его в отступничестве.

Но Талмуд задает вопрос: а почему не предположить, что он пал? Что праведник может измениться?

На это отвечает Абая: существует традиция, полученная с Синая, что праведный человек не становится грешником.

Но тут же возникает возражение: разве не становится? Ведь сказано у пророка Иехезкеля (18:24): «Если отступит праведник от своей праведности и совершит беззаконие…» — значит, такая возможность существует.

Талмуд отвечает: этот стих говорит не о человеке, который изначально был праведником, а о том, кто был злодеем, потом исправился и стал праведником — и именно он может снова оступиться. А вот тот, кто изначально был праведником, не может впасть в зло.

Но и это не остается без сомнения. Талмуд возражает: ведь сказано в Пиркей Авот (2:4): «Не полагайся на себя до дня своей смерти». Значит, опасность падения существует для каждого.

И приводится пример: Йоханан-первосвященник служил первосвященником восемьдесят лет — а в конце концов стал вероотступником.

Дальше начинается спор. Абая говорит: речь идет не о нем, а о царе Янае — известном злодее, который был и царем, и первосвященником в эпоху Хасмонеев. То есть он изначально был грешником.

Рава не соглашается: Йоханан не Янай, он был изначально праведником, но потом отступил.

Талмуд пытается разрешить это противоречие, предлагая разные варианты: возможно, он сначала был грешником, потом стал праведником, а затем снова испортился. Но это решение подходит для Абаи, а не для Равы.

И в какой-то момент становится ясно: Рава, по сути, не принимает утверждение, что «праведник не может стать грешником». Он допускает, что даже человек, изначально праведный, может пасть.

И здесь важно остановиться на одном факте, почти вне самой полемики. Этот человек — кем бы он ни был — был первосвященником восемьдесят лет.

А еврейская традиция говорит: если первосвященник был грешен, он не выходил живым из Святая Святых в Йом Кипур. Он умирал там. Поэтому его привязывали веревкой, чтобы можно было вытащить тело — ведь никто другой не имел права войти туда.

Это означает, что человек, который восемьдесят лет входил туда и выходил живым, — это человек, который восемьдесят лет был безупречно чист.

И вот именно такой человек — после всего этого — может вдруг пасть. Причем не в каком-то частном проступке, а в вероотступничестве.

И это, пожалуй, один из самых трезвых и самых трудных уроков, которые дает нам традиция: нет состояния, в котором человек окончательно застрахован от падения.

Но вернемся к нашей теме. Здесь раскрывается глубочайшее понимание природы человека в иудаизме.

Тора описывает создание человека двумя способами:
— в первой главе Берешит он создан «по образу и подобию Б-га»;
— во второй главе он создан «из праха земли» (см. Рамбан к Берешит 2; введение к «Шефа Таль» рабби Шабтая Горовица; Танья, гл. 2).

Образ и пыль вместе выражают двойственность человеческой природы: он создан из самого низкого материала, но по самому высокому образу.

Создатель жизни прекрасно знал, что сексуальное влечение обладает огромной силой и может подчинить себе человека — как священника, так и простого человека. Даже величайшие способны поддаться этому искушению. Даже первосвященник, в самый святой момент, может помыслить нечто ужасное.

В трактате Ктубот (13б) приводится знаменитое высказывание: «אין אפוטרופוס לעריות» — в вопросах запретов интимной сферы нельзя полагаться ни на одного человека.

В Иерусалимском Талмуде приводится брайта: даже «самого благочестивого из благочестивых» не назначают надзирателем в этих вопросах, поскольку в этой области у каждого человека есть йецер а-ра — дурное влечение, и он может оступиться.

Об этом пишет автор книги «Алей Тамар» (трактат Шабат, гл. 1, закон 3) от имени гаона из Радзина, что хотя мудрецы сказали (Йома 38), что если человек прожил большую часть жизни, не согрешив, то он уже не согрешит, тем не менее человеку не позволено на это полагаться. Именно поэтому сказано в трактате Авот (2:4): «Не доверяй себе до дня своей смерти».

Даже если большая часть жизни уже прошла, и воздержание от греха стало привычкой, пока человек жив, в нем остается дурное начало, способное его заставить оступиться. Может возникнуть ситуация, в которой он не сможет устоять перед своим влечением. Слова мудрецов были сказаны как общее правило, но в вопросах арaйот — как сказано в Иерусалимском Талмуде (Ктубот 1:8) — даже самого праведного не назначают надзирателем. И даже тот, кто прожил большую часть жизни, остается лишь «благочестивым из благочестивых», а значит, и в других подобных случаях нельзя полагаться на это правило.

Еще один пример — это соображение, связанная с пирхей кеуна. Пирхей кеуна — одно из самых трогательных и, можно сказать, романтических понятий в талмудической традиции. Это юные коэны, подростки, служившие в Храме, помогавшие старшим и готовившиеся к великому служению. Чистые, возвышенные, почти идеальные образы.

Существует довольно мрачный мидраш: когда Храм горел, эти самые пирхей кеуна поднялись на крышу, достали ключи от храмовых помещений, за которые они отвечали, и бросили их вверх, к небу, говоря: «Мы не смогли сохранить то, что было нам доверено — теперь Ты Сам храни». После этого они бросились вниз с крыши Храма. Святые дети, в буквальном смысле.

И вот в трактате «Сота» (8а), где обсуждается процедура проверки неверной жены, мы встречаем совершенно неожиданный поворот. Сам трактат посвящен сложному обряду, который здесь не будем подробно разбирать. Но среди прочего, женщину приводили в состояние унижения: она стояла с непокрытой головой, «опростоволосенной».

В Талмуде обсуждается вопрос: должны ли быть на ней разорваны одежды, то есть можно ли обнажать части ее тела. И есть мнение мудреца Рабы, что этого делать нельзя. Почему? Потому что, говорит он, есть вероятность, что женщина выйдет из этого испытания оправданной. И тогда может случиться, что молодые люди начнут ее домогаться. И это — про кого? Про тех самых юных коэнов. Про пирхей кеуна.

То есть даже по отношению к этим «святым детям», которые растут внутри Храма, Талмуд не строит иллюзий. Он не говорит: они вне этого, они чисты, они не подвержены.

И еще раньше, в том же трактате, на странице 6б, обсуждается другая, на первый взгляд еще более абсурдная ситуация. Речь идет о законах хлебной жертвы, связанной с процедурой проверки подозреваемой в измене женщины. Детали сейчас не так важны, но там рассматривается гипотетический случай: что будет, если женщина изменила мужу уже после того, как жертва была освящена?

В таком случае, говорят мудрецы, сама проверка «горькой водой» уже не требуется, а жертву нужно просто сжечь.

Но тут возникает вопрос. Рав Мишаршия возражает: как это возможно? Как она могла изменить? Ведь ее сопровождаюи «надзиратели», пирхей кеуна — те самые юные коэны, служители Храма. Как она может совершить измену прямо во дворе Храма, да еще в процессе всей этой процедуры?

Ответ Талмуда звучит так — кто-то назовет его циничным, а кто-то трезвым и честным: с этими самыми юными коэнами она и изменила.

И это снова тот же самый урок. Там, где нам хочется увидеть абсолютную чистоту, Талмуд отказывается строить иллюзии. Он не романтизирует человека — даже самого святого, даже в самом святом пространстве, даже в самый возвышенный момент.

Нет. Он говорит: человек есть человек.

Даже там, где мы хотим видеть абсолютную чистоту — Тора и Талмуд оставляют место трезвому взгляду на человеческую природу.

Рабби Элияу Лопиан (1876 — 1970), известный как Реб Эля, был одним из выдающихся представителей движения мусар — этического направления в иудаизме, сосредоточенного на внутренней работе человека и нравственном совершенствовании. Рассказывают, что  ученик пришел к нему, и попросил разрешения поехать на свадьбу родственников. Рав спросил его: «А как же нескромные сцены, которые ты там увидишь?» Ученик ответил: «На меня это не влияет». Тогда рав сказал: «Если так — поезжай на свадьбу. А потом сходи к врачу». Ученик удивился: «Почему мне нужно идти к врачу?»
Ответил ему рав: «Мне уже за восемьдесят, и на меня такие вещи влияют. А ты молодой парень — и если на тебя это не влияет, значит, у тебя, вероятно, медицинская проблема».

Иудаизм всегда ясно осознавал: в каждом человеке скрыт внутренний «демон». Если его не обуздывать каждый день, он может превратить человека в чудовище. Человек способен на уродство в самых неожиданных обстоятельствах.

Но тот же Создатель знал и другое: человек способен на величие. Душа человека — «частица Б-га» — способна к бесконечному добру и идеализму.

Как сказал раввин  Авраам-Йеошуа Гешель: человек — это полярность Божественного образа и ничтожной пыли; соединение таинственного величия и пустоты, видение Б-га и гора пыли. Именно потому, что он — пыль, его грехи могут быть прощены; и именно потому, что он — образ, от него ожидается святость и идеализм.

Несколько выводов, которые, как мне кажется, следует сделать из всего этого.

Первый вывод состоит в том, что наша склонность идеализировать, создавать себе кумиров — это не безобидная вещь. В ней скрыта серьезная опасность. И дело не только в неизбежном разочаровании, но и в отсутствии понимания человеческой природы.

Мы зачастую легко  судим других людей. Есть те, кто почти радуется падению другого. Есть те, кто не радуется, но судит строго, «по гамбургскому счету»: как же так, мы ведь считали его таким высокоморальным человеком, а он оступился.

И вот здесь еврейская традиция, как ни странно, учит нас не обвинению, а пониманию — а значит, и определенной толерантности, но в подлинном, неиспорченном смысле этого слова. То есть способности поставить себя на место другого.

Любой человек может пасть. И когда это происходит, не обязательно немедленно объявлять его лицемером, двуличным обманщиком. Очень может быть, что до этого момента он действительно был праведным человеком, а сейчас оказался в ловушке.

С другой стороны, такое трезвое отношение к природе человека — без идеализации — позволяет нам не отворачиваться от упавшего человека, а в каком-то смысле сочувствовать ему. Это не означает оправдывать его поступок. Это означает не впадать в духовную гордыню, не смотреть сверху вниз, а понимать: это может случиться с каждым.

Второй вывод — более мистический, но мне он особенно близок. В хасидской традиции, восходящей к Бааль-Шем-Тову, есть мысль: человека судят тем мерилом, которым он судит других.

Иначе говоря, когда вы видите перед собой чье-то нравственное падение, очень возможно, что небеса показывают вам именно тот сценарий, в котором вы сами можете оказаться. И вместо того чтобы сделать выводы о собственной уязвимости, о рисках, которые существуют и для нас, мы начинаем обличать, осуждать, возмущаться.

И тогда может случиться, что этот обличительный пафос обернется против нас самих. Потому что мы уже «постановили», уже решили, как следует относиться к подобной ситуации — и этим же мерилом будем судимы.

И есть еще один вывод, которым хотелось бы поделиться. В следующий раз, когда вас захлестнут тяжелые желания, искушения, зависимости или негативные чувства — не впадайте в отчаяние.

Вы не лучше первосвященника Израиля. Вы тоже можете бороться с демонами.
Но вы также можете войти в Святая Святых.

И в конечном итоге именно вам решать, кем вы являетесь.

Все остальное станет самореализующимся пророчеством.

Что Тора говорит о воспитании детей? Почему ребенка нельзя кормить некошерной пищей? И какие три заповеди являются ключевыми для воспитания? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин читает недельную главу Ахарей-Кдошим.

Краткое содержание 

Глава Ахарей Мот (Ваикра 16:1–18:30; «После смерти») открывается после гибели Надава и Авиу. Вслед за этим Всевышний предупреждает: вход в Святая Святых строго ограничен. Только один человек — первосвященник — имеет право войти туда, и лишь один раз в году, в Йом Кипур, чтобы совершить особое служение и воскурить благовония перед Б-гом.

Одной из центральных частей службы Йом Кипура является жребий над двумя козлами: один приносится в жертву Всевышнему, а второй — «козел отпущения» — уносит грехи народа Израиля в пустыню.

Далее глава предупреждает о запрете приносить жертвы вне Храма — все жертвоприношения должны совершаться только в установленном месте. Также Тора вновь запрещает употребление крови.

Завершается глава подробным изложением законов, запрещающих кровосмесительные связи и другие запрещенные формы отношений, подчеркивая необходимость святости и нравственной чистоты в личной жизни.

Глава Кдошим (Ваикра 19:1–20:27; «Святые») начинается с ключевого утверждения:
«Будьте святы, ибо Я, Господь, Бог ваш, свят».

Далее следует множество заповедей, через которые человек освящает себя и выстраивает свою связь со святостью Всевышнего.

Среди них: запрет идолопоклонства, заповедь цдаки (благотворительности), принцип равенства перед законом, соблюдение Шабата, нормы сексуальной морали, честность в делах, почитание и трепет перед родителями, а также утверждение ценности и святости человеческой жизни.

В этой же главе содержится знаменитое высказывание, которое рабби Акива назвал центральным принципом всей Торы, а Гилель сформулировал как ее суть: «Люби ближнего своего, как самого себя».

***

Есть три места в Торе, где взрослым дается намек быть особенно осторожными и внимательными к поведению детей. Одно — в главе Шмини, одно — в главе Ахарей Мот, и одно — в главе Эмор. Три раза — и только три раза — Тора намекает на то, что гдолим, взрослые, должны следить за поведением ктаним, несовершеннолетних.

В чем это выражается?

Один случай связан с запретом есть шрацим — то есть всяких ползающих существ, насекомых, грызунов. Другой — с запретом употребления крови. Третий — с запретом коэнам оскверняться прикосновением к мертвому телу.

Что я имею в виду, когда говорю «три раза»?

Вообще говоря, в Торе нет прямой библейской заповеди хинуха, то есть воспитания ребенка в исполнении заповедей. Да, есть заповедь учить детей Торе. Есть особая заповедь на Песах рассказывать им историю Исхода. Но ежедневное соблюдение заповедей детьми до возраста бар- или бат-мицвы (12 лет для девочек и 13 для мальчиков) — не является библейской обязанностью.

Мудрецы установили, что родители, в частности отец, должны приучать детей к выполнению заповедей по мере того, как они достигают соответствующего возраста для каждой конкретной заповеди. Но это — постановление мудрецов, не прямая заповедь Торы.

И отсюда возникает вопрос: если это только раввинистическое постановление, означает ли это, что с точки зрения самой Торы родителям разрешено, например, кормить своих детей некошерной пищей?

И вот сама Тора дает на этот вопрос три источника — один в главе Шмини, один в главе Ахарей Мот и один в главе Эмор, — из которых выстраивается ясная картина. Раши прямо цитирует это в начале главы Эмор, опираясь на Гемару в трактате Йевамот (114).

Разберем эти три источника.

В конце главы Шмини сказано: «לא תשקצו… לא תאכלום» — «не ешьте этих ползающих существ, ибо они мерзость» (Ваикра 11:42). Это, конечно, обращено к взрослым — ко всем евреям.

Но Гемара обращает внимание на одну важную вещь. В свитке Торы нет огласовок, нет гласных — только согласные буквы. Значит, само произношение слов передается устной традицией. Например, стих «לא תבשל גדי בחלב אמו» — «не вари козленка в молоке матери его». Но ведь те же буквы можно было бы прочитать иначе — «в жире матери его». И тогда многое в еврейской жизни стало бы, мягко говоря, проще. Но мы знаем правильное чтение из устной традиции.

И мудрецы делают отсюда еще один шаг: если слово можно прочитать двумя способами, то оба возможных прочтения входят в смысл.

Возьмем наш стих: «לא תאכלום» — «не ешьте их». Но те же буквы можно прочитать как «לא תאכילום» — «не кормите ими». Не только не ешьте сами — не кормите ими других.

Кого «других»? Ребенка.

И отсюда вывод: даже если ребенок сам по себе еще не обязан соблюдать заповеди (и даже обязанность воспитания — хинуха — действует только с определенного возраста и носит характер постановления мудрецов), кормить его запрещенной пищей — это уже прямой запрет Торы для взрослого.

Это первый источник.

Второй источник — в нашей главе Ахарей Мот (17:12). Там сказано: «כל נפש מכם לא תאכל דם» — «всякая душа из вас не должна  есть кровь». Но ведь запрет есть кровь уже был сказан раньше. Зачем повторять? И почему добавляется выражение «всякая душа»?

Мудрецы объясняют: это расширение. Это включает и детей. То есть взрослому запрещено давать ребенку кровь, даже если он сам еще не обязан соблюдать этот запрет.

Это второй источник.

Третий источник — это начало главы Эмор, Ваикра, 21 глава. И он тоже строится на очень интересной, на первый взгляд странной формулировке стиха.

Первый пасук звучит так:
«И сказал Всевышний Моше: скажи коэнам, сынам Аарона, и скажи им — пусть не оскверняют себя мертвым среди народа своего».

Речь идет об обязанности коэна сохранять ритуальную чистоту. Обычный еврей может оказаться в состоянии нечистоты — это не запрещено само по себе. Просто тогда возникают определенные ограничения: нельзя входить в Храм, нельзя есть священную пищу, нужно пройти процесс очищения — иногда через микву, иногда через более сложные процедуры, как, например, с пеплом рыжей коровы, о чем говорится в главе Хукат.

Но коэну запрещено самому вводить себя в состояние нечистоты. Если это произошло — он обязан очиститься. Но он не имеет права сознательно оскверняться через контакт с мертвым телом. Поэтому он не может участвовать в похоронах: не может прикасаться к телу, не может нести его, не может находиться под одной крышей с умершим. Исключение — только семь близких родственников: отец, мать, жена, брат, сестра, сын или дочь.

И вот теперь — к формулировке стиха.
«Скажи коэнам, сынам Аарона — и скажи им».

Зачем повторение?
Почему не сказать просто: «скажи коэнам не оскверняться»?

Ничего не сказано «просто так».

Майса о воспититании к недельной главе (ссылка на ролик в комментарии):

Об одном из самых известных хасидов Ребе Раяца – реб Хаче Фейгине. Реб Хаче был известным «ойведом» (служащим)  — так в Любавиче называли тех, кто мог часами изливать душу в горячей молитве. Был он славен и своими глубоким знаниями Устной и Письменной Торы, учения хасидизма. 

Правда, в лихие 20-е все эти таланты ему пришлось оставить. Ребе велел ему взять на себя координацию легальной и подпольной деятельности Хабада. Реб Хаче умолял избавить его от этой «административной» работы, дать возможность учиться и учить. Но в Йом-Кипур, когда Ребе читал мафтир – отрывок из пророков о Ионе, который пытался уклониться от выполнения воли Б-га, повелевшего ему отправиться в Ниневию, — реб Хаче почувствовал, что эта история и о нем. И на исходе святого дня он принял на себя возложенное бремя. 

Это полностью изменило его жизнь. Человек книги превратился в делового человека – там найти деньги, здесь задобрить собаку дворника, чтоб ласковой была… Хедеры, ешивы, миквы… 

Можно сказать, что реб Хаче стал одним из столпов, на котором стояло все российское еврейство. Но его эта доля совсем не радовала, ведь он не мог делать то, без чего, по его убеждению, человек не служит Хозяину, как следует – часами подвергать себя скрупулезному безжалостному анализу, молить Г-спода о милости и прощении, не отдаляться ни на миг от Б-жьей мудрости, святой Торы… Вместо этого – поезда, пьяные попутчики, мерзкие безбожные слуги большевистского Сатаны…

Однажды Ребе попросил его провести фарбренген, хасидское застолье, с учениками своей ешивы. Это было первостатейное событие для ребят! Сам реб Хаче, ближайший помощник Ребе, прославленный машпиа, хасидский наставник, расскажет им, как жить!

Фарбренген начался около 10 вечера. Зал ешивы был забит битком. Реб Хаче запел нигун, потом еще один. После каждого напева зал заполнялся тягучей тишиной, но реб Хаче так и не начинал говорить. Еще напев, и еще, и еще… Тишина, напев, снова тишина и снова нигун. 

В 5 утра реб Хаче произнес послетрапезное благословление, и перед тем как уйти, все-таки сказал несколько слов:

Всю эту ночь я думал, зачем Ребе устроил нашу с вами встречу. И только сейчас я, кажется, понял – Ребе хотел, чтобы вы увидели, как выглядит человек, который не работает над собой. ЕМУ НЕЧЕГО СКАЗАТЬ! 

И ушел. Этот фарбренген ребята запомнили на всю жизнь.

Так вот — в Торе нет лишнего.

Когда мы слышим стих, в котором есть подобная избыточность, мудрецы — люди, чье восприятие текста было настроено с поразительной чувствительностью, — сразу на это реагируют. Любая странность, любая неловкость, любое «что-то не так» — они буквально бросаются на это, чтобы понять: какое Божественное послание здесь скрыто?

Люди читают Хумаш и не всегда чувствуют, насколько внимательно, насколько тонко этот текст читался еврейской традицией — особенно серьезными, вдумчивыми учениками.

И вот когда Всевышний говорит Моше: «скажи коэнам, сынам Аарона, и скажи им», — ясно, что здесь есть добавка. Что-то здесь лишнее — а значит, намеренное.

Что именно добавляется?

Раши, цитируя Гемару в Йевамот, говорит:
להזהיר גדולים על הקטנים — предупредить взрослых относительно малых.

То есть дать указание взрослым — гдолим, старшим — относительно ктаним, малых, детей. Даже младенцев.

Не просто сказать коэнам, что им самим нельзя оскверняться, но и сказать им: вы обязаны следить, чтобы ваши дети тоже не становились нечистыми.

Представим: у коэна есть маленький ребенок, младенец. Он еще не участвует в храмовом служении, он дома с мамой. На нем нет никакой обязанности исполнять заповеди — он еще не достиг возраста бар-мицвы, и даже указание мудрецов о воспитании на него пока не распространяется.

Но Тора говорит: для тебя, взрослого, для отца-коэна, привести этого ребенка в состояние нечистоты — строго запрещено.

И именно поэтому сказано: «скажи коэнам… и скажи им».

Тора говорит им две вещи: одну — о них самих, и вторую — об их ответственности за своих детей.

И из этих трех стихов — о запрете кормить «кишащими»-шрацим,  кровью и о запрете осквернять ребенка — мы получаем общий принцип для всей Торы. Парадигму, биньян-ав: всякий раз, когда Тора что-то запрещает взрослым, даже если ребенок сам не обязан соблюдать, родителям запрещено активно давать ему это.

Например: креветки, омары, любая некошерная рыба, некошерное мясо, свинина — что угодно. Маленький ребенок не обязан. Но я не имею права кормить его этим. Почему? Потому что из этих трех заповедей мы выводим общий закон для всех остальных: даже если ребенок не обязан, даже если он еще не достиг возраста хинуха, я не могу дать ему то, что Тора запрещает. Формально он не нарушает — я нарушаю, потому что делаю это через него. И поэтому это запрещено.

И отсюда возникает очень интересный вопрос. Почему Тора, из всех 613 заповедей, выбрала именно эти три — шрацим, кровь и ритуальную нечистоту — чтобы через них дать этот принцип? Ведь, согласитесь, большинство из нас не испытывает особого соблазна есть насекомых. В остальном — да, кто-то ест больше, кто-то меньше, — я о себе говорю, — но шрацим — это не главный вызов. Тем не менее именно на них Тора строит фундаментальную идею ответственности взрослого за ребенка.

Почему именно эти три?

Если вы посмотрите на любой разговор об образовании, на любую конференцию, на любую беседу — тема детей всплывает везде. Можно сказать, что вся жизнь — это один большой семинар по воспитанию.

Знаете, в детстве моем был такой анекдот.

В Одессе, на пляже Аркадия, сидят четыре еврейские женщины. Сидят, молчат.
Вдруг одна тяжело вздыхает и говорит: «Вейз мир…»
Вторая тут же подхватывает: «Аз ох ун вей…»
Третья, тоже со вздохом: «Ой, Готеню…»

И тут четвертая не выдерживает:
«Мы же договаривались — о детях не говорить!»

И если попытаться обобщить — очень грубо, очень условно — то основные проблемы, о которых говорят родители и учителя, можно свести к трем типам.

Первое — это агрессия.
Дети, подростки — в них есть раздражение, обида, внутренний огонь. Можно назвать это «attitude». Установка (attitude) — это относительно устойчивая система мыслей, чувств и моделей поведения по отношению к людям, предметам или идеям. Обычно она бывает позитивной, негативной или нейтральной. Установка действует как своего рода внутренний фильтр, через который человек воспринимает мир и реагирует на него, влияя на его взгляды, настроение и поведение.
В контексте поведения трудных подростков установки играют ключевую роль: именно они определяют, как подросток воспринимает авторитеты, правила, сверстников и самого себя, и во многом объясняют его реакции — от агрессии и протеста до замкнутости или, наоборот, стремления к признанию. За этим может стоять боль, разочарование — причины могут быть разными, но мы видим эту агрессивность, «колючесть». А агрессивность рождает тревогу, отстраненность, и желание делать наоборот — назло. Это способ восстановить контроль, почувствовать силу, отомстить, уравновесить внутренний дисбаланс.

Вторая проблема — зависимости и дурные привычки.
Человек застревает в поведении, в шаблонах, в действиях, из которых трудно выйти. Сегодня об этом говорят постоянно — особенно в контексте технологий. Люди становятся зависимыми.

Современный еврейский юмор: раввин выступает на похоронах, а подросток в первом ряду спрашивает: «Ребе, прежде чем вы начнете, какой пароль от Wi-Fi на кладбище?» Раввин возмущается: «Уважение к умершим!» — а тот отвечает: «Отлично. Это все строчными буквами?»

Это, конечно, шутка. Но она показывает глубину проблемы.

Иногда это доходит до очень болезненных вещей.

Я часто наблюдаю в общественных местах, вроде ресторанов, такую картину: отец, мать, несколько детей — и все  в телефонах. Никто ни с кем не разговаривает. Полная тишина, но не та тишина, в которой есть близость, а пустота. 

И ведь это не редкость. Я и сам иногда себя ловлю на таком. Бывает, что родители формально проводят время с детьми — сидят рядом, находятся вместе — но каждые несколько секунд нужно проверить сообщение, ответить, посмотреть что-то, зайти на сайт, что-то купить, что-то проверить. И в итоге нет ни внимания, ни присутствия, ни настоящего контакта. Нет отношений.

Я сейчас даже не говорю о содержании того, что люди смотрят. Я говорю о самой зависимости от этих устройств, которая не дает людям просто быть друг с другом.

Поэтому, возможно, сегодня настоящая заповедь — в какой-то момент дня взять телефон, не просто поставить его на беззвучный режим, а выключить и убрать куда-то. И на несколько часов его как будто не существует.

Раввин Джекобсон, на уроке которого построена эта беседа, однажды пошутил в ответ на вопрос: «Заповедь “эвер мин а-хай” — не есть орган от живого животного — все еще актуальна?» —  «Конечно. Забрать у человека его iPhone — это и есть сегодня  эвер мин а-хай». Гаджет — продолжение его руки!

А у детей и подростков — все время экраны, игры, устройства. И когда человек привыкает к такому состоянию, даже если это не называется официально «зависимостью», вытащить его оттуда невероятно трудно. Иногда с ним просто невозможно поговорить — потому что его там нет.

Когда я приезжаю в Нью-Йорк, я всегда стараюсь молиться рано утром в синагоге на Президент-стрит в Бруклине. Там есть полчаса, когда я слушаю урок раввина Ицхака Мушеловина. Это совершенно удивительный старый хасид — хотя, когда я с ним познакомился, он был моложе меня нынешнего. Он из той плеяды хасидских детей, которые учились в Самарканде в самые глухие советские годы. Для меня каждое его слово — это не просто слова. Я иногда просто смотрю на него. Для меня это образ, модель того, как человек сохраняет себя.

И вот недавно, во время молитвы, я, как обычно, молился. Но из-за разницы во времени — семь утра в Нью-Йорке это три часа дня в Москве — ко мне все время приходили сообщения. Рабочий день, много ответственности в общинных делах, семья, дела… И я все время поглядывал: вдруг что-то срочное, важное, на что нужно ответить.

И в конце молитвы реб Иче — так его все называют — человек, который никогда не делал мне замечаний, сказал:
«Извини, Борух, но это не молитва. Так не молятся. Это не по-хасидски. Это плохой пример другим. И это очень плохо для тебя».

Простые слова. Но важно — кто их сказал и когда.

И я тогда принял решение: во время молитвы выключать телефон.

Сейчас, когда я с вами говорю, я понимаю, что не всегда это решение выполнял. Но, может быть, сегодня, в связи с этим разговором, я его обновлю. И буду всегда выключать телефон во время молитвы.

И еще важнее это в отношениях с детьми.

Когда я в гаджете, у них нет отца, который эмоционально присутствует в их жизни. Он физически есть — но его нет.

Мы перегружены, захвачены. У нас нет внутреннего пространства. У нас нет тишины. Когда-то существовало то, что называлось личным пространством. Помните такие места? Туда человек входил один — только он и он сам. Сегодня туда входит весь мир.

Уинстон Черчилль говорил, что именно в таких местах он писал свои лучшие речи. Сегодня он бы там ничего не написал — ему бы туда сразу пришло уведомление, что Германия вторглась, и поток информации не дал бы сосредоточиться. Личного пространства больше нет.

И это вторая большая проблема воспитания — особенно в поколении, где есть сильнейшие зависимости. Я сейчас говорю о технологиях, но есть и другие формы зависимости. И с этим становится невероятно трудно справиться.

И есть третья проблема.
Это уже не гнев и не зависимость — это безразличие. «Мне не интересно».
Депрессия, апатия, равнодушие, внутренняя пустота.

Как-то спросили одного человека: «В чем разница между невежеством и апатией?» Он ответил: «Не знаю и меня это не интересует».

Это состояние омертвления. Не злость — хуже. Полная внутренняя пустота.

И вот, когда Тора хочет говорить о воспитании — о хинухе, — она выбирает три заповеди: шрацим, кровь и ритуальная нечистота.

Почему именно эти три?

Гемара в трактате Орайот (11) говорит: нормальный человек испытывает отвращение к шрацим. Даже если человек голоден, и ему предложат змею — не факт, что он сразу бросится ее есть. То же самое с ящерицей, муравьем, комаром. Даже в отчаянной ситуации это вызывает отторжение.

Так почему ребенок вдруг захочет это есть? Зачем Тора должна говорить: следи, чтобы не давали ему этого?

Ответ — в психологии.

Человек делает вредное для себя, когда он злится. Когда он хочет что-то доказать. Когда ему нужен выход для гнева.

Когда я в гневе — я не думаю о своем благе. Я думаю о том, как «отомстить». Даже если это разрушает меня — это неважно. Главное — восстановить ощущение себя, которое, как мне кажется, было кем-то задето или разрушено.

И даже если это не называется «месть», внутренне это именно она. В состоянии гнева я теряю связь с собой. Я перестаю думать о том, что мне полезно. Я думаю только об одном: как сделать раздражающему меня плохо.

И если для этого нужно сделать что-то отвратительное, вредное для себя — я это сделаю. Помните Оззи Осборна, откусывающего голову крысы? Панки они такие!

Это первая проблема. Первый вызов, с которым сталкиваются родители и учителя: ребенок переполнен гневом. Он настолько зол, что не способен услышать, не способен говорить, не способен принять. Он не хочет разговаривать. Он не хочет слушать. Он просто закрыт в своем гневе.

И поэтому именно этот случай — шрацим — Тора выбирает как первый, когда говорит о необходимости воздействовать на ребенка.

Второй — это кровь.

Сказано в главе Реэ: «רק חזק לבלתי אכול הדם» — «будь сильным, чтобы не есть кровь». Почему нужно «быть сильным», чтобы не есть кровь? Это же не торт, не пирог, не пицца. Сказать: «будь сильным, чтобы не есть сладкое» — понятно. Но «будь сильным, чтобы не есть кровь»?

Сифри объясняет: потому что тогда люди были к этому приучены. Это была привычка, почти зависимость. Культура была такой — ели кровь.

Трудно нам это представить, но были времена, когда это было нормой, почти модой. Как сегодня у у кого-то чипсы, у кого-то десерты — тогда у кого-то была кровь.

И отсюда второй принцип воспитания. Ты смотришь на ребенка, на подростка — и думаешь: до него невозможно достучаться. Он погружен в привычки, в зависимости, в образ жизни, который полностью его захватил. Его сознание и сердце как будто похищены. И кажется — безнадежно.

А Тора говорит: именно здесь — «חזק». Будь сильным. Именно здесь — להזהיר גדולים על הקטנים — взрослый должен воздействовать на ребенка.

Это второй вариант.

И есть третий — טומאת מת, нечистота, связанная с мертвым. Это уже символ не гнева и не зависимости, а мертвенности.

Мэт — это отсутствие жизни. Тумат мэт — это следствие этой безжизненности. Это человек, который внутренне умер: апатия, пустота, отсутствие чувств, отсутствие интереса, отсутствие энергии. Все — скука, монотонность.

Кто-то однажды сказал: лучшее определение сознания — это «неудобное время между двумя снами». Вот для некоторых людей сон — это главное, а все остальное — лишь помеха.

И ты смотришь на ребенка, на подростка — и думаешь: он безжизненный. В нем нет жизни. Нет интереса. Нет желания жить.

И Тора говорит: именно здесь начинается хинух. Именно здесь — «להזהיר גדולים על הקטנים», взрослый должен взяться за дело.

И здесь есть удивительный хасидский образ.

Ученики Бааль-Шем-Това собирались на встречи — то, что позже назвали фарбренгенами. Это не просто пение, это было нечто вроде внутренней работы, честного разговора, почти как то, что сегодня называют «12 шагов». Только это было не для «зависимых» — но, по сути, каждый человек с чем-то борется.

Однажды спросили у «Толдот Яаков Йосеф» — ученика Бааль-Шем-Това: как можно оправдать такие встречи? Ведь это отнимает время от учебы.

Он ответил: в Гемаре (Ктубот 17) сказано, что можно прервать изучение Торы ради двух вещей:
— הוצאת המת — вынос умершего,
— הכנסת כלה — введение под свадебны балдахин невесты.

И он объяснил: это можно понять буквально — а можно духовно. «הוצאת המת», вынос умершего — это вынести мертвое из сердца человека. Есть люди, которые учатся, молятся, делают заповеди — но внутри они мертвы. Все механически. Нет жизни, нет огня. И задача — помочь им снова ожить.

Иногда человек «умирает» сознательно. Потому что если ты жив — это страшно. Тогда тебе приходится сталкиваться со своими внутренними скелетами. А если ты мертв — ты уже и есть этот скелет, и ничего больше не нужно чувствовать.

Марк Твен якобы говорил, что «перед смертью он хотел бы переехать в Манчестер — потому что переход оттуда не будет заметен».

Американцы любят такие региональный шутки: «Почему ньюйоркцы всегда в плохом настроении?» — «Вы бы тоже были, если бы свет в конце вашего тоннеля был Нью-Джерси». (Я, кстати, люблю и Нью-Джерси, и Нью-Йорк — не переживайте.)

Иногда человеку проще «умереть», чем жить, когда впереди нет света.

А теперь вторая часть — הכנסת כלה, невеста.

Что такое «кала» «כלה»? Это слово связано с выражением «כלות הנפש», «клот нефеш» — томление души, стремление души. Это невеста, но в глубоком смысле — это желание, любовь, притяжение, жизнь.

И вот смысл: можно прервать учебу ради двух вещей —  вынести мертвое из сердца  и привнести туда невесту — жизнь, любовь, стремление, связь с Б-гом, с собой, с жизнью.

Потому что если учеба должна быть настоящей, живой — она требует жизни внутри человека. Нужно убрать «мертвечину» и вернуть «Калу», «כלה» — внутреннее желание, любовь, свет.

И теперь все складывается.

У нас есть три источника обязанности воспитания.
Если бы Тора выбрала любые другие заповеди — она не смогла бы передать этот посыл. Она выбрала именно самые трудные случаи — те ситуации, когда люди уже махнули рукой на ребенка.

«Этот слишком злой — держитесь от него подальше».
«Этот слишком зависим — его не спасти».
«Этот слишком пустой — там ничего нет».

И Хумаш говорит: вот где начинается воспитание.

Три типа детей:
тот, кто ест мерзкое — из-за гнева,
тот, кто ест кровь — из-за зависимости,
и тот, кто связан с мертвым — то есть внутренне пуст.

И как к ним обращаться?

Ответ в словах: להזהיר גדולים על הקטנים. «Леазхир» 

Слово «להזהיר» имеет два значения.

Первое — от «אזהרה», азхара — предупреждать, наставлять.
Но есть и второе — от слова זוהר, зохар.

А что такое «зохар»?
Свет. Сияние.
«זוהר הרקיע» — сияние небес.
«Зохар» — книга света, учение рабби Шимона бар Йохая.

И тогда смысл меняется.

Не только «предупреди взрослого о ребенке».
А — освети ребенка светом взрослого.

Принеси туда свет.
Даже туда.

Нужно уметь внести свет.

Я не могу быть мрачным. Чем больше мрачности  — тем больше токсичности, депрессии. Нужно привнести свет в «катан», в ребенка, в того, кто сейчас в состоянии малости.

И когда есть свет — можно достучаться до самых глубоких слоев души.

Хасидские учители  говорили: «גדולים וקטנים» — это не только про взрослых и детей. Это про состояния внутри каждого человека.

Есть состояние мо́хин де-гадлут — расширенного сознания. Когда ты чувствуешь силу, ясность, цельность, принимаешь решения из полноты.
А есть состояние мо́хин де-катнут — суженности. Когда ты действуешь из слабости, страха, мелочности, отчаяния.

Мы все колеблемся между этими состояниями. Бывают моменты, когда ты чувствуешь себя живым, цельным — и моменты, когда ты чувствуешь себя ничтожным.

И вот принцип: моменты «гадлут» должны освещать моменты «катнут».
Даже если я сейчас в узком, слабом состоянии — я должен вспомнить себя в состоянии силы, и это должно повлиять на мое решение.

И теперь — как осуществляется воспитание в этих трех областях?

Ответ: леазхир להזהיר — нужно внести свет, «זוהר», зохар.

Но это возможно только при одном условии.
Я не привношу свой свет.
Я помогаю человеку открыть его собственный свет.

Царь Соломон говорит:
«Слушай, сын мой, наставление отца твоего и не оставляй учения матери твоей».

Заметьте разницу.
Отец — наставление, укор, указание.
Мать — Тора, учение.

Почему не сказано: «слушай наставление отца и наставление матери»?
Почему про мать сказано иначе — «не оставляй»?

Потому что есть два вида знания.

Есть знание, которому тебя учат.
А есть знание, которое уже внутри тебя.

Вот правило: если тебе говорят настоящую Тору — ты это уже знаешь.
Ты слышишь — и говоришь: «Да! Это оно!»

Как песня, которую ты когда-то знал, забыл — но когда ее начинают петь, ты сразу узнаешь: это моя песня.

Гемара в трактате Нида (30) говорит: в утробе матери ребенок учит всю Тору. А потом ангел дает ему легкий щелчок по губе — и он все забывает.

Зачем?
Потому что он не забывает до конца.
Это остается внутри.

И когда он слышит истину — он узнает ее.

Поэтому настоящее обучение — это не говорить к человеку.
И даже не говорить с человеком.
Это говорить внутри человека.

Настоящее обучение — это зеркало.
Ты не вкладываешь — ты показываешь ему, что уже есть внутри него.

И поэтому:
«Слушай наставление отца» — это внешнее знание.
«Не оставляй Тору матери» — это внутреннее знание, которое уже в тебе.

И вот это и есть смысл:
להזהיר גדולים על הקטנים — раскрыть свет «гадол» в «катан».

Если нет этой веры — что в человеке есть свет — тогда гнев, зависимости, апатия действительно выглядят безнадежными.

Но если я знаю, что внутри есть свет — моя задача его раскрыть. Тогда я не сдамся ни на одном человеке. Никогда.

И именно это — основа воспитания.

Зачем женщина после родов должна приносить жертву? Когда Тора говорит о верности? И как идеология становится бесчеловечной? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин читает недельную главу Тазриа-Мецора.

СМОТРЕТЬ В VK ВИДЕО

«Глаза твои — голуби»

Краткое содержание главы Тазриа

Глава Тазриа (Ваикра 12:1–13:59; «зачатие») продолжает обсуждение законов ритуальной чистоты и нечистоты — тума и таара.

Женщина после рождения ребенка проходит процесс очищения: он включает погружение в микву (естественный водоем) и принесение жертв в Храме. Мальчики обрезаются на восьмой день жизни.

Далее Тора описывает явление цараат — особое, сверхъестественное поражение, которое может затронуть не только человека, но также одежду и даже дома (часто ошибочно переводится как проказа). Если на коже появляются белые или розоватые пятна (а на тканях — красноватые или зеленоватые), вызывается коэн. После осмотра и наблюдения — например, увеличивается ли пораженный участок после семидневного карантина — коэн объявляет человека либо нечистым (таме), либо чистым (тахор).

Человек, пораженный цараат, должен жить отдельно, вне стана (или города), до полного исцеления. Если поражение появляется на одежде или в доме, пораженные части удаляются; если болезнь возвращается, одежда или дом подлежат уничтожению.

***

Пожалуй, начнем с анекдота про пол компьютеров.

Почему компьютеры следует считать существами мужского пола:

1. У них много данных, но они все равно ничего не понимают.
2. Они должны помогать вам решать проблемы, но половину времени сами и есть проблема.
3. Как только вы сделали выбор в пользу одного, вы тут же понимаете, что, подождав еще немного, могли бы получить модель лучше и гораздо дешевле.

Почему компьютеры следует считать существами женского пола:

1. Никто, кроме их создателя, не понимает их внутреннюю логику.
2. Их родной язык, на котором они общаются с другими компьютерами, непонятен всем остальным.
3. Даже самые маленькие ваши ошибки сохраняются в долговременной памяти, чтобы потом их можно было извлечь.
4. Как только вы связываете себя с одним из них, обнаруживается, что вы тратите ползарплаты на аксессуары к нему.

Евреи давно знали, что Еврейскую Библию можно по-настоящему оценить только тогда, когда внимание уделяется не только явному повествованию и смыслу, но и кажущимся несоответствиям текста, грамматическим сбоям и необычному синтаксису. Более того, одной из выдающихся особенностей еврейской библейской учености, созданной за последние две с половиной тысячи лет, является необыкновенно богатое толкование кажущихся ошибок Библии — область, почти полностью ускользнувшая от внимания многих библейских критиков последних двух столетий.

Сегодня я хочу обратить внимание на одну такую небольшую аномалию в недельной главе Тазриа. 

В начале недельной главы Тазриа говорится о жертве, которую каждая еврейская женщина приносила во времена Храма после рождения ребенка. Эта жертва, символизировавшая послеродовое исцеление и посвящение, приносилась через сорок дней после рождения мальчика и через восемьдесят дней после рождения девочки.

Проблемы очевидны. Почему она должна приносить жертву? Мы могли бы понять благодарственную жертву — за выздоровление и за ребенка. Но этого не требуется. Вместо этого она приносит всесожжение — обычно связанное с серьезным проступком — и жертву за грех. Но в чем ее проступок? Какой грех она совершила? Она только что исполнила первую заповедь Торы: «плодитесь и размножайтесь» (Берешит 1:28). Она не сделала ничего дурного. Почему ей нужно искупление?

Ибн Эзра, опираясь на Талмуд (Нидда 31б), предполагает, что во время родов женщина могла подумать или сказать нечто греховное — например, дать обет больше не быть с мужем — о чем потом сожалеет.

Рамбан объясняет, что это своего рода «выкуп» или облегчительная жертва за спасение от опасности родов, а также молитва о полном восстановлении.

Сфорно говорит, что женщина была полностью погружена в физическую сторону процесса рождения, и ей нужно время и жертва, чтобы вновь направить мысли к Б-гу и духовному.

Бахья: Женщина должна принести жертву за грех — вследствие греха Хавы с деревом познания, ибо «когда повреждены корни, пострадают и ветви».

Сефер ѓа-хинух: Это благодарственные жертвы Богу за чудо безопасно прошедших родов.

Я нашел чрезвычайно глубокий и заставляющий задуматься ответ на этот часто задаваемый вопрос — он приводится от имени одного из самых проницательных хасидских учителей, рабби Менделя из Коцка.

Он ссылается на известное место в Талмуде, где говорится, что «ключи рождения» находятся в руках самого Всевышнего — именно Он присутствует при процессе родов и управляет им.

Но в тот момент, когда ребенок появляется на свет, это особое Божественное присутствие отступает. И точно так же, как при уходе души человека наступает состояние нечистоты, так и здесь — когда Божественный дух отходит, возникает состояние нечистоты.

Коцкер Ребе преподает здесь урок удивительной глубины — хотя и окрашенный в экзистенциально строгие, почти мрачные тона. Возможно, действительно нужно быть Ребе Менделе из Коцка, чтобы понять, почему он заставляет нас столкнуться с тенью даже в самый радостный момент — момент рождения.

С другой, куда более светлой стороны рассматривает этот вопрос Любавичский Ребе. Он приводит слова великого марокканского мудреца рабби Хаима ибн Аттара (автора комментария «Ор а-Хаим» к Торе, 1696–1743), который предлагает иной способ прочтения этого текста. Подобно тому, как в «Песни песней» и у пророка Ишаяу (см. Ишаяу 50:1; 54:5–8; Ошия 2:21–22, где народ Израиля уподобляется женщине), женщина здесь символизирует еврейский народ. В результате полноценной связи между еврейским народом и Всевышним рождается «ребенок».

Рабби Хаим объясняет, что рождение символизирует Избавление. То чувство полноты и завершенности, которое испытывает человеческая пара при рождении ребенка, отражает более высокую духовную реальность — состояние свободного и независимого еврейского народа, который наконец может служить Б-гу в полной мере.

Наша история знает множество примеров избавления. Около 3300 лет назад произошло Исход из Египта. Позднее, уже в Земле Израиля, мы не раз подвергались нападениям и гонениям со стороны соседей, и Всевышний спасал нас. Было чудесное избавление от угрозы уничтожения во времена Пурима. Мы вернулись из Вавилона и построили Второй Храм. Через несколько столетий произошло освобождение от сирийско-греческого гнета во времена Хануки — и так далее.

Но проблема всех этих избавлений заключалась в том, что за ними следовали новые изгнания. Наша надежда и вера устремлены к окончательному Избавлению — полному и окончательному, которое положит конец всякой борьбе, как для еврейского народа, так и для всего мира. Рабби Хаим объясняет, что именно это окончательное Избавление символизируется рождением мальчика. Мужское начало, обладая большей физической силой, символизирует устойчивость и окончательность этого избавления.

Как же достигается это избавление? Когда женщина — то есть еврейский народ — «дает семя». Семя сажают в землю, и это «посев» символизирует наше служение Всевышнему в материальном, практическом мире. Да, существуют возвышенные идеи, чувства и состояния сознания, к которым следует стремиться. Но основа всего — это практическое исполнение заповедей Торы в повседневной жизни: соблюдение кашрута, цдака, соблюдение Шаббата.

Именно эта практическая сторона создает реальную связь с Всевышним, которая приводит к «рождению» — и, как следствие, к возможности приносить жертвы в Храме и к осуществлению цели Творения для всего человечества (по «Ликутей Сихот», том 1, стр. 236–239).

Итак, надо принести жертву. Вид этой жертвы в значительной степени зависел от материального положения семьи. Вот как описывает ее Тора (Ваикра 12:6, 8):

«И принесет она однолетнего ягненка во всесожжение и молодого голубя или горлицу…»

«Если же она не в состоянии принести ягненка, то пусть возьмет двух горлиц или двух молодых голубей… и очистится» (см. также комментарий Раши там, что горлица должна быть взрослой, в отличие от молодого голубя).

Эти голуби были одними из самых распространенных жертвоприношений, приносившихся в Иерусалимском Храме.

Почему именно голуби? Не перепела, не куры, не гуси…

Талмуд говорит (Эрувин 100б), что если бы Тора не была дана, мы бы учились верности у голубей.

В Песни Песней сказано (4:1): «Глаза твои — голуби». Мидраш (Шир а-Ширим Раба 1:15; 4:2) объясняет: как голубь, узнав своего партнера, не меняет его, так и еврейский народ, узнав Всевышнего, не заменил Его.

Рамбан (Нахманид) в главе Ваикра пишет, что Тора выделила торим (горлиц) как подходящий вид для жертвоприношений именно из-за их взаимной верности. Это особое качество делает их наилучшим выбором для духовного возвышения человека, приносящего жертву из птиц.

Рамбан добавляет, что хотя бней-йона (молодые голуби) не обладают этим качеством в той же степени, у них есть другое свойство, делающее их пригодными. Молодой голубь (а именно такой и может быть принесен) обладает тем, что всегда возвращается в свое гнездо. Большинство птиц не возвращаются в гнездо, если к нему прикоснулся человек. Голуби же — исключение: их привязанность к гнезду настолько сильна, что они возвращаются даже после вмешательства человека.

И Рамбан заключает: так же и Израиль никогда не отступит от верности своему Творцу и Его Торе. Поэтому именно торим и бней-йона используются в служении Храма — потому что они воплощают качество верности, присущее еврейскому народу.

Теперь мы можем спросить: а где вообще в Торе сказано, что верность — это нечто хорошее? Где среди 613 заповедей есть повеление: «Будь верным»? Мы привыкли думать о качествах, которые Тора явно ценит: хесед — доброта, эмет — правдивость, шалом — миролюбие. Но где в этом списке верность?

В Торе действительно прямо названы многие ценности, черты характера и установки. Но у Торы есть и одна всеобъемлющая заповедь: «וְעָשִׂיתָ הַיָּשָׁר וְהַטּוֹב» — «И делай то, что прямо и хорошо в глазах Всевышнего» (Дварим 6:18).

Откуда мы знаем, например, что нельзя подрезать другого водителя на дороге? Где это написано? Мы понимаем, что если человека легко узнать как религиозного еврея, такое поведение запрещено уже потому, что это хилуль а-Шем, осквернение Имени Б-га. Но что, если человека нельзя распознать как еврея? Почему все равно Тора запрещает ему вести себя так?

И таких вещей множество. Где написано, что человек должен косить газон? Где Тора запрещает превращать свой участок в безобразие, режущее глаз? Рамбан говорит: все это входит в стих «И делай то, что прямо и хорошо в глазах Всевышнего», что в свободном переводе означает: будь порядочным человеком.

Рамбан пишет: даже в тех вещах, которые не сформулированы прямо, нужно быть внимательным и уметь выводить из Торы то, что является прямым и добрым в Его глазах, потому что Он любит прямое и доброе. И это, пишет Рамбан, великая вещь, потому что невозможно было бы записать в Торе все правильные формы человеческих отношений — между человеком и его друзьями, соседями, ближними.

Тора перечисляет множество конкретных поступков: не мсти, не затаивай обиду, не злословь и так далее. А затем дает одну общую заповедь, включающую все остальное, слишком многочисленное, чтобы перечислить по пунктам: «Ве-асита а-Яшар ве-а-Тов».

Наша задача — распознавать качества, которые дороги Всевышнему. И Рамбан говорят здесь, что Тора ценит верность. Это послание может быть очень тонким. Наша задача — читать между строк, улавливать все качества, которые ценит Владыка мира, и воплощать их в собственной жизни.

Читая между строк законов Торы, мы глубже понимаем и саму Тору, и то, что Всевышний считает прямым и добрым — яшар ве-тов.

На первый взгляд все ясно и просто.

Но вдумчивый читатель Библии заметит здесь сбой.

Тора уже несколько раз обсуждала возможность того, что определенные люди приносят горлиц или молодых голубей в жертву Б-гу (например, Ваикра 1:14; 5:7; 5:11). И далее Хумаш еще не раз возвращается к этому виду жертвы (например, Ваикра 14:22; 14:30; 15:14; 15:29; Бемидбар 6:10). Во всех этих случаях Тора сначала упоминает горлицу (тор), а затем молодого голубя (бен йона). И здесь тоже, когда речь идет о жертве женщины скромного достатка, Тора говорит: «Пусть возьмет двух горлиц или двух молодых голубей», — сначала горлиц, потом голубей.

Во всех девяти местах Писания, где упоминается эта жертва, горлица предшествует молодому голубю.

И все же здесь есть одно, к удивлению, исключение. В нашей главе, когда речь идет о женщине более состоятельной, Тора говорит: «Пусть принесет ягненка… и молодого голубя или горлицу». Здесь порядок меняется: сначала молодой голубь, затем взрослая горлица. Почему?

Рабби Яаков Ашкенази (Бааль а-Турим) объясняет: везде, где в Торе говорится о птичьей жертве, речь идет о паре — двух горлицах или двух голубях. Птицы приносятся парами.

Единственное исключение — женщина более обеспеченная, которая приносит одного ягненка и одну птицу. Именно поэтому здесь Тора меняет порядок, сначала упоминая молодого голубя, а затем взрослую горлицу.

Тора тем самым учит: если приносится одна птица, предпочтение следует отдавать молодому голубю. Взрослую горлицу можно принести только если нет другой возможности. Это правило не действует, когда приносятся две птицы.

Логика этого поразительно трогательна. 

Большинство животных не живут в моногамии. Самцы многих видов постоянно меняют партнеров. Например, шимпанзе приглашает самок к спариванию простым жестом. Рыбы и морские существа выбрасывают икру и семя в воду, надеясь на случайное соединение.

Но есть исключения — и среди них голубь. Многие голуби сохраняют верность партнеру на протяжении долгого времени.

Есть даже голуби, которые скорбят по умершему партнеру.

Поэтому, если женщина приносит только одну птицу, Тора избегает выбора взрослой горлицы — чтобы не лишить ее пару. Предпочтение отдается молодому голубю, который еще не создал связь. Когда же приносятся две птицы, ни одна пара не разрушается, и такого предпочтения нет.

Это учит нас глубокой чувствительности, которую Тора требует даже по отношению к животным — к птице, оставшейся без пары.

Тем более это говорит о том, как мы должны относиться к людям. Насколько бережно мы обязаны относиться к чувствам другого человека — и тем более к чувствам тех, с кем мы делим жизнь.

Мы говорим об этой жертвенности. История к недельной главе.

В свое время меня поразила одна история — кажется, я ее уже рассказывал, но повторю.

Был такой великий еврей — Марек Эдельман, один из руководителей восстания в Варшавском гетто. Он, в отличие от многих других лидеров, выжил и дожил до очень преклонного возраста. После войны он остался в Польше, стал хирургом, врачом, и продолжил, по сути, тот же героический путь. Книга о нем называлась «Опередить Господа Бога» — в том смысле, что даже когда, как ему казалось, человеку уже вынесен смертный приговор, врач должен пытаться вырвать его из лап смерти. Он занимался этим и во время восстания, и потом — уже как врач.

Когда в Польше началось движение «Солидарность», он к нему присоединился. Но объяснял это поразительно — к тому времени он развелся и жена с детьми уехала в Париж. Он объяснял это так: когда он был в гетто, он был молод — ему нечего было терять. Но когда у него появилась семья, появилась и другая мера ответственности. Он уже не мог бы  распоряжаться собой так же свободно. 

Эта мысль меня тогда поразила. Помните стихотворение Евтушенко об «ученом сверстнике Галилея»: он знал, что вертится земля, но у него была семья? Поэт обвиняет его в недостатке мужества. Мне кажется, это не вполне справедливо. Потому что ответственность — это ограничение. Человек уже не принадлежит себе так, как в одиночестве.

И в этом смысле мы можем вернуться к нашему сюжету о жертве птиц. Когда приносятся две птицы — пара не разрушается. Они оба, так сказать, идут на жертву, и с точки зрения логики Торы здесь нет трагедии разрыва. Это высшая точка — когда жертва не разрушает связь. И поэтому там нет предпочтения — голубь или горлица. Это не принципиально, потому что не разрушается пара.

Отсюда можно, конечно, идти дальше — к идее важности сохранения семьи даже в контексте Храма. Но оставим это как направление для дальнейшего размышления.

Здесь же Тора учит нас глубочайшей чувствительности. Даже к птице, которая будет тосковать, оставшись без своей пары. Если Тора настолько учитывает чувства птицы — насколько же более осторожными мы должны быть по отношению к людям.

Я до этого пытался говорить о жертвенности вообще — о том, как мы относимся к самопожертвованию. Но здесь есть еще один урок — со стороны того, кто приносит жертву. Не себя приносит, а другого.

Если мы так заботимся о чувствах птицы — насколько более бережно мы должны относиться к чувствам другого человека. И тем более — к чувствам тех, с кем мы делим жизнь.

Да, Тора признает: принесение этой птицы — это, в каком-то смысле, высшая реализация ее существования. Но она тут же говорит о «слезинке ребенка». О тоске другой части пары.

И тогда возникает вопрос: какие цели вообще могут оправдать попрание чувств другого человека, если даже самая высокая цель — служение Всевышнему — этого не оправдывает?

Мы ведь чаще всего раним друг друга не ради Бога, а ради куда более мелких вещей: обиды, чувства неуважения, неблагодарности. Но, положа руку на сердце, никто из нас не считает себя Богом. А Бог говорит: даже ради Меня — не надо.

И здесь возникает еще один важный вывод. Мы часто видим, как идеологии — а идеология всегда начинается с идеала — превращаются в бесчеловечность. Потому что ради высоких идей начинают приносить в жертву людей.

Коммунизм, например. Сегодня мы легко говорим: это зло. Но ведь в основе были идеалисты, люди, готовые жертвовать собой ради свободы, равенства, братства — прекрасных идей. Но момент, когда идеология становится бесчеловечной, — это момент, когда она начинает жертвовать не собой, а другими.

Когда человек становится винтиком. Когда идея — Родина, Бог, справедливость — становится важнее конкретного человека. Когда ради идеи можно растоптать чувства другого — это уже не дух Торы.

Потому что дух Торы — считаться с жизнью. И не только с жизнью — даже с чувствами.

И здесь птица становится лакмусовой бумажкой. Если ты не готов разрушить ее пару — как ты можешь разрушать другого человека?

Конечно, есть крайние ситуации, «момент истины». Мы не об этом говорим. Мы говорим о повседневных ситуациях, где на одной чаше весов — наше «белое пальто», наша правота, наша чистота, а на другой — другой человек.

Да, есть ситуация, когда действительно нет выбора. И все равно надо идти до конца. И ты должен принести себя в жертву. Но себя! Мы обязаны искать такие формы, такие способы, при которых наши самые высокие идеи, наши самые благородные устремления и даже самые правильные поступки не будут топтать чувства других людей.

Потому что если происходит так, что эти чувства все-таки оказываются растоптаны — если нам безразлично это разрушение, значит, есть смысл проверить саму нашу идеологию.

Почему законы о кошерной пище были даны еврейскому народу только год спустя после дарования Торы? Чем некошерна птица, которая могла разглядеть из Вавилона падаль в земле Израиля? И когда критикующий современное еврейское государство сам становится падалью? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин читает недельную главу Шмини.

Краткое содержание главы Шмини

Глава Шмини продолжает предыдущую главу Цав, где описывалось семидневное освящение Скинии. События разворачиваются на восьмой день, когда начинается служение Аарона и его сыновей, и Божественное присутствие нисходит на Скинию. 

Моисей собирает весь народ у Скинии, чтобы они стали свидетелями схождения Шхины. Аарон приносит различные жертвы в подготовке к этому откровению. После завершения жертвоприношений он благословляет народ священническим благословением. Затем Моисей и Аарон благословляют Израиль, чтобы Божественное присутствие пребывало в деле их рук — и действительно, Шхина явно нисходит на Скинию.

После этого с небес сходит огонь и пожирает жертвы на жертвеннике. Однако старшие сыновья Аарона, Надав и Авиу, приносят неразрешенное воскурение, и небесный огонь поражает их. Моисей велит вынести их тела из Скинии и приказывает Аарону и его двум оставшимся сыновьям не соблюдать обычные законы траура, поскольку они должны продолжать служение ради всего народа. Священникам также запрещается употреблять вино перед служением.

Далее Моисей обращается к Аарону и его сыновьям с указаниями относительно употребления жертв этого дня, несмотря на их личную утрату. Затем выясняется, что одна из жертв за грех была сожжена, а не съедена, как следовало. Моисей выражает недовольство, но Аарон объясняет свое решение, и Моисей принимает его слова.

Затем Всевышний дает законы кашрута, объясняя, как отличать кошерных животных, рыб и птиц от некошерных. Кошерные животные должны жевать жвачку и иметь раздвоенные копыта. Тора перечисляет четыре животных, обладающих лишь одним из этих признаков, и потому некошерных. Кошерная рыба должна иметь плавники и чешую. Также приводится список некошерных птиц и разрешенных видов саранчи.

Далее обсуждаются законы ритуальной нечистоты, возникающей при соприкосновении с тушами некошерных животных, а также с некоторыми видами пресмыкающихся и мелких существ. Указывается, что пища и сосуды могут стать нечистыми при таком контакте. Кроме того, говорится о нечистоте, возникающей при соприкосновении с тушей кошерного животного, которое не было зарезано надлежащим образом. Глава завершается призывом к святости через воздержание от всякой запрещенной пищи.

***

В недельной главе Шмини содержится Б-жественный «список кошерности» — перечень млекопитающих, рыб и птиц, разрешенных евреям в пищу. 

«Г-сподь сказал Моше [сказать] и Аѓарону, [который потом передаст это Эльазару и Итамару]: «[все вы] передайте сынам Израиля: “вот каких животных вам можно есть из всех существ на земле».

Почему, кроме Моше, с народом должны были говорить Аѓарон, Эльазар и Итамар? 

Раши:

Всех их [Моше, Аѓарона, Эльазара и Итамара Всевышний] уравнял, сделав посланниками при передаче этих слов, потому что были они равны в молчании (см. 10:3) и [равно] приняли приговор Вездесущего [относительно Надава и Авиѓу] с любовью.

Ребе в своей беседе к главе «Шмини» в 1984 году задается вовпоосом: Почему только после открытия мишкана первого нисана, почти через год после дарования Торы (которое состоялось, как мы помним, в сиване предыдущего года), еврейскому народу были переданы законы о кошерной и некошерной пище? Ведь любые вопросы, касающиеся еды и питья, стали бы актуальны сразу после дарования Торы — излишне говорить, что люди ежедневно нуждаются в еде и питье. По какой причине эти законы тогда еще не были даны народу? Сразу напрашивается возражение: мы знаем, что Тора не следует хронологии, значит, вполне могло быть, что сразу после дарования Торы народ получил законы о том, какая пища кошерна. Просто записаны эти законы именно здесь. Однако Раши не согласен с подобным возражением — из его комментария можно сделать вывод, что эти законы были адресованы не только Моше, но и Аѓарону, Эльазару и Итамару и даны им как награда за принятие Божественного приговора в отношении Надава и Авиѓу. Очевидно, Раши считал, что законы о кошерной пище были даны именно в то время, о котором говорит Тора, не раньше. Чем это можно объяснить?

Раши не ответил на наш изначальный вопрос, потому что считал ответ на него очевидным: ни один из законов о кошерной и некошерной пище не имел для евреев практического значения в пустыне. Народ находился на территории, где полностью отсутствовали животные и птицы, не говоря о рыбах. Единственными — некошерными — видами являются в пустыне змеи и скорпионы (см. ниже, стих 42), но в то время народ был защищен от них облаками Славы (см. Шмот, 13:21; Раши к Бемидбар, 10:34), так что и этот закон не был актуален. Сразу после дарования Торы еврейскому народу были даны указания, имевшие для них на тот момент первостепенную важность — связанные с постройкой мишкана. Только затем появляются законы о запрещенных животных, которые обретут практический смысл позже, как только евреи достигнут обитаемых земель.

В разделе о птицах Тора перечисляет двадцать четыре вида некошерных птиц. Потом этот список повторяется в Дварим, 14:13. 

Ни один из переводов названий птиц не является несомненным. Хотя название птицы, именуемой в оригинале «нешер», переводится у нас как «орел», данный перевод следует считать условным, поскольку у пророка (Миха, 1:16) нешер — это лысая птица, в Мишлей (30:17) — птица, питающаяся падалью, у Ибн-Эзры (комментарий к Шмот, 19:4) — птица, летающая выше остальных (также см. комментарии Ибн-Эзры, Мецудат Давид и Мальбима к Иов, 39:27). Все эти признаки более соответствуют птице, известной нам под названием «белоголовый гриф», но не «орел». Перес, в переводе «гриф» (известный и как «бородач»), также идентифицирован не со стопроцентной вероятностью; слово «перес» означает «куски» или «крушитель», что может относиться к привычке бородача разбивать кости, которыми он питается, сбрасывая их с большой высоты. Озния («морской орел») — возможно, скопа или орлан-белохвост. Возможно, птица под названием «бат ѓа-яана» — это страус, но также возможно, что это разновидность совы. Тахмас — идентификация затруднена; возможно, это разновидность совы или кукушки. Кос, переводимый как «сыч», — это, вероятно, разновидность совы. Тиншемет — возможно, амбарная сова (не исключено, что и летучая мышь). Каат, «пеликан», и многие комментаторы действительно пишут об этой птице как о водоплавающей, но в Теѓилим (102:7) эта птица представлена как обитающая в пустыне. Рахам (сип) отождествлен Талмудом (см. Хулин, 63а) как птица шракшрак, называемая так из-за звуков, которые она издает.

Ая — «сокол», описан в Талмуде как птица, обладающая превосходным зрением; вероятно, это канюк или сарыч. Талмуд в трактате Хулин 63б, а вслед за ним и Раши к этому стиху в Дварим, объясняют, что она названа сразу тремя именами — раа, дая и ая. Тора приводит все три названия потому, что если бы было упомянуто только одно из них, человек, знающий эту птицу под другим именем, мог бы ошибочно решить, что она кошерна.

Что это за птица — раа / ая / дая? Многие переводили это название как гриф или ястреб. Однако, насколько можно судить после всех исследований, наиболее точный перевод слова раа — это коршун, по-научному milvus. И действительно, по-арабски коршун называется хаддаа — חדאא, что очень похоже на библейское дая. Кстати, эта птица еще дважды упоминается в Танахе: в Йешаяу 34:15 — «там и коршуны соберутся, каждая со своей парой», — и в Иове 28:7, где встречается близкое слово ая.

Почему одной и той же птице даны три имени?

Раа происходит от глагола «видеть».

Дая — от глагола «летать, парить, скользить в воздухе».

Ая — от глагола «кричать, вопить, издавать жалобный звук».

Все эти имена описывают свойства этой птицы. Этот коршун действительно распространен по всему Ближнему Востоку и питается главным образом мелкими птицами, мышами, рептилиями и рыбой. В ловле рыбы он почти так же искусен, как скопа — библейский шалах: он стремительно бросается с большой высоты в воду и уносит рыбу в когтях. Крылья коршуна длинные и мощные, и его полет отличается необыкновенной грацией. Именно поэтому его и называют птицей скользящего полета.

Зрение у него поразительно острое и пронзительное. С огромной высоты, на которую он поднимается в поисках пищи, он способен обозревать землю под собой и различать куропатку, перепелку, курицу или другое существо, которое станет его добычей.

Если коршун подозревает опасность возле своего гнезда, он мгновенно взмывает в воздух, поднимаясь высоко над деревьями, среди которых расположено его жилище. Оттуда он может действовать как часовой благодаря своему невероятному зрению и не спускается, пока не убедится, что опасность миновала.

Особенно поразительно то, что за семнадцать столетий до всех научных исследований Талмуд описал эту птицу несколькими словами. В Хулин 63б сказано:

אמר רב אבהו, ראה זו איה, ולמה נקרא שמה ראה? שרואה ביותר. וכן הוא אומר: נתיב לא ידעו עיט, ולא שזפתו עין איה. תנא עומדת בבבל ורואה נבלה בארץ ישראל.

«Рабби Абау сказал: птица раа — это та же самая ая. Почему она называется раа? Потому что она видит особенно хорошо. И так же сказано в книге Иова 28:7: “Есть путь, которого не знает хищная птица, и глаз аи не видел его”. Мы учили: она стоит в Вавилоне и видит падаль в земле Израиля».

Талмуд тем самым доказывает это свойство стихом из Иова 28:7:

«Есть тропа, которой не знает хищная птица, и которую не видел глаз коршуна».

Сам тот факт, что стих подчеркивает: «глаз коршуна ее не видел», указывает на то, что обычно глаз этой птицы отличается чрезвычайной зоркостью.

Далее Талмуд иллюстрирует эту зоркость удивительным образом:

«Эта птица стоит в Вавилоне и видит падаль в земле Израиля!»

А это действительно впечатляет, если помнить, что расстояние между Вавилоном — то есть современным Ираком — и Израилем составляет около 800 километров. Маараль из Праги в своей книге «Беэр а-Гола» объясняет это двояко: либо буквально, как указание на исключительное зрение этой птицы, либо как намек на ее идеальную, совершенную форму — цура, в отличие от ее конкретного, материального и всегда несовершенного воплощения — хомер. Это различие между идеальной формой и физической реализацией является важной темой как в еврейской философии, так и у Маараля, и в каком-то смысле напоминает платоновскую мысль.

Первый и очевидный вопрос: почему Талмуд приводит именно такой странный пример — «эта птица стоит в Вавилоне и видит падаль в земле Израиля»? Можно было бы привести множество других примеров того, что именно эта птица способна разглядеть и на каком расстоянии.

Второй, более глубокий вопрос: причина, по которой некоторые животные не являются кошерными, состоит в том, что отрицательные свойства этих животных могут отрицательно сказаться на человеке, который их ест. «Ты — то, что ты ешь» — это не просто банальность. Именно поэтому нам велено воздерживаться от животных, чьи качества мы не хотели бы встроить в свою психику. Об этом пишет, в частности, Рамбан к Ваикра 11:12, а также Шулхан Арух, Йоре Деа, конец 81-го раздела. Кошерные животные, напротив, отличаются мирными качествами, которым стоит подражать.

Но тогда почему эта птица некошерна? Ведь острое зрение и проницательность — а именно это, судя по самому имени, является ее главной чертой — кажутся качествами прекрасными. Разве такая птица не должна быть кошерной?

Талмуд не просто иллюстрирует выдающееся зрение коршуна, птицы раа. Он одновременно объясняет, почему она некошерна:

«Эта птица стоит в Вавилоне и видит падаль в земле Израиля».

Когда ты смотришь на землю Израиля, ты можешь увидеть множество вещей, включая много хорошего и трогательного. Но что видит эта птица? Трупы. Будучи хищной птицей, которая убивает, пожирает и питается мясом других существ, она устремляет взгляд к Эрец-Исраэль — и замечает там только одно: падаль.

Вот что делает ее некошерной. Потому что такое качество встречается и у некоторых людей, а мы не хотим «съесть» и впитать в свою душу такой образ поведения. Иными словами, у этой птицы два отрицательных качества: она хищная и она видит только трупы.

Некоторые люди — просто хронические жалобщики. Они смотрят на жену, детей, родственников, членов своей общины — и все, что они видят, это недостатки, провалы, ошибки и отрицательные черты.

Есть люди, которые никогда не прекращают критиковать всех и все. Пока одни умеют видеть хорошее в каждом — даже в самой тяжелой ситуации или в самом сложном человеке, — эти люди каким-то образом умудряются видеть зло во всех и во всем. Они всегда могут объяснить, у кого какая «повестка», кто какими скрытыми мотивами движим; везде — вонючие трупы.

Правы ли они? Возможно, частично. А иногда и полностью. У каждого человека есть недостатки. Даже у величайшего святого есть свои демоны; даже у великого человека обычно найдется какой-то скелет — падаль — в шкафу. Именно поэтому нам нужна Тора, чтобы направлять нас. Именно поэтому Тора требует от нас не переставать работать над собой, ставить под сомнение свои шаблоны, анализировать свои мотивы, очищать свое поведение и исправлять свои ошибки.

Я не могу поручиться за подлинность каждой детали следующей истории, потому что не знаю ее первоначального источника. Но урок ее, безусловно, истинен. 

Однажды в город, где жил реб Шмуэль Мункес — известный ученик рабби Шнеура-Залмана из Ляд, человек глубоко набожный и с поразительным чувством юмора, — прибыл знаменитый магид, странствующий проповедник. Прочитав его рекомендательное письмо, в котором он превозносился как праведник, путешествующий из города в город исключительно ради того, чтобы вдохновлять евреев, жители местечка — простые, богобоязненные, чистые люди — пригласили его выступить.

Во время своей проповеди магид обрушился на слушателей, обличая их за «ужасные грехи». Он укорял их за то, что они такие низкие, ужасные, отвратительные евреи, навлекающие на себя гнев Б-жий. Затем он красочно описал суровое наказание, ожидающее их за их злые пути. Закончив, гордый проповедник быстро удалился в свою комнату, оставив свою подавленную аудиторию рыдать над собственным нравственным падением и над Б-жественным возмездием, которое теперь должно было на них обрушиться.

Не успел он как следует устроиться, как в комнату вошел человек. Это был сам реб Шмуэль.

Реб Шмуэль достал длинный нож и точильный камень и начал точить нож.

После нескольких напряженных и молчаливых минут магид первым нарушил тишину:

— Что все это значит? — спросил он с изумлением.

Не отрывая глаз от точильного камня, реб Шмуэль Мункес ответил с притворной искренностью:

— Как достопочтенный магид знает, мы, простые люди, никогда не удостаивались того, чтобы среди нас жил настоящий праведный мудрец. Кто знает, быть может, это из-за тех наших ужасных грехов, которые вы только что описали.

Не понимая, к чему все это клонится, магид ответил:

— Да, да, но при чем тут нож, который вы точите?

— Все довольно просто, — спокойно сказал рабби Шмуэль. — Нас учили родители, что перед Рош а-Шана следует молиться на могилах праведников. А у нас, к сожалению, на кладбище никогда не было могилы праведника. Все наши жители — как вы так красноречиво только что объяснили — были совершенно нечестивы.

— Конечно, конечно, — кивнул магид. — Но зачем нож?

— Очень просто, — продолжал рабби Шмуэль. — Ближайшая могила цадика находится слишком далеко от нашего города. Жителям очень трудно каждый год проделывать это путешествие. Поэтому мы решили, что нам наконец нужен праведник, похороненный у нас.

— Услышав вашу речь, — продолжил он с совершенно серьезным лицом, — я понял, что во всей округе нет никого более святого и праведного, чем вы. Поэтому я решил… зарезать вас и похоронить прямо здесь, на нашем кладбище. Наконец-то перед Рош а-Шана мы сможем приходить молиться на вашей святой могиле.

Когда до магида начал доходить весь ужас происходящего, он поспешно сменил тон.

— Если подумать, — пробормотал он, — я не так уж праведен. Есть у меня некоторые грехи… хотя, конечно, по недоразумению, случайно…

Реб Шмуэль только отмахнулся от этого признания:

— Достопочтенный магид! Вы все равно очень праведны и учены. А что до этих проступков — они настолько незначительны, что кто вообще сочтет их грехами? Ваша скромность — лишь еще одно доказательство вашей исключительной праведности. И потом, по сравнению с нашими чудовищными грехами, которые вы только что описали в своей проповеди, вы, поверьте, настоящий цадик. Вы — тот самый человек, который нам нужен здесь похороненным.

К этому времени реб Шмуэль уже закончил точить нож. «Святой проповедник» начал паниковать.

— Если подумать еще раз, — заикаясь, сказал магид, — некоторые мои грехи были посерьезнее, например…

И он начал рассказывать о некоторых весьма сомнительных поступках своей жизни, которые, безусловно, делали его недостойным звания цадика.

Реб Шмуэль и это отмел:

— Для нас вы все равно великий праведник. Вы гораздо лучше всего, что у нас было.

Наконец магид признался уже в действительно постыдных грехах. Он признал, что на самом деле очень далек от того великого цадика, каким себя изображал. На самом деле он был человеком нравственно позорным.

Теперь пришла очередь реб Шмуэля проповедовать:

— Как вы смеете обличать этих прекрасных, невинных и чистых евреев, когда вы сами — презренный, развращенный шарлатан? Как вы смеете причинять стольким добрым, красивым, благонамеренным людям такую боль? Это вы должны изменить свою жизнь; это вы должны каяться во всех своих грехах.

Магид понял намек. Он покинул город в глубоком внутреннем стыде. И больше никогда не обрушивал на свои аудитории суровых, жестоких обличений.

Откуда реб Шмуэль знал, что этот человек играет роль и в действительности далек от святости?

Ответ прост: когда ты чист и свят, ты видишь невинность и чистоту в других. Когда ты соприкасаешься со своей собственной душой, ты чувствуешь душу в других. Когда у тебя есть подлинные отношения с Б-гом, тогда Б-жественность, присутствующая в каждом человеке, становится для тебя гораздо более осязаемой. Когда ты не страдаешь от раздутого эго или страшной неуверенности в себе, ты по-настоящему способен видеть добро в других.

Да, конечно, почти в каждом человеке есть падаль, скелеты, демоны и призраки; именно это и делает нас людьми. Даже у Святой Земли есть свои трупы — физические и психологические.

Но если это единственное, что ты видишь, — значит, ты сам человек некошерный. Тебе самому нужно очищение.

Это наблюдение наших мудрецов о некошерной птице раа невероятно актуально сегодня, когда речь заходит об Израиле.

Является ли Израиль совершенной страной? Ответ всем известен. У Израиля множество вызовов и проблем. Совершенно ли правительство? Так может думать только глупец. За последние три десятилетия израильское руководство совершило ряд исторических ошибок, приведших к катастрофическим последствиям.

Но есть люди, которые, глядя на Израиль, видят только трупы.

В наш век технологий все мы, по сути, получили зрение коршуна. Мы сидим у себя дома в Вавилоне — или в России, США, Канаде, Европе, Австралии, Южной Африке или где угодно еще — и с помощью RT, CNN, BBC или других камер можем видеть Израиль. Но очень часто все, что репортеры, журналисты, блогеры, академики и политики видят в Израиле, — это вонючие трупы. Когда они рассказывают об Израиле, можно подумать, что эта страна не делает ничего, кроме как производит палестинские детские трупы. Никогда бы не догадаться, что она окружена миллионами соседей, которые были бы рады видеть мертвым каждого еврея, не дай Б-г.

И именно по этому можно понять, насколько они предвзяты и несправедливы. Когда кто-то критикует Израиль — это законно. Есть о чем спорить, есть что обсуждать. Но когда у человека нет ничего, кроме критики Израиля, когда ему нечего сказать об Израиле хорошего, когда Израиль изображается как самая расистская страна, совершающая геноцид, — тогда ясно, что дело не в Израиле. Просто сам человек, извергающий эту ненависть, — падаль.

В конечном счете все сводится к точке зрения. Каждый из нас должен решить, что именно он будет видеть — в себе и в окружающем мире. Вопрос не только в том, что мы видим, но и в том, каким взглядом мы вообще смотрим на мир.

Как видение Йехезкеля о сухих костях связано с Песахом? Что не поняли о еврейском народе Гитлер и Эйхман? И когда оживут мертвые? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин об историческом и психологическом смысле видения Йехезкеля.

Видение Йехезкеля

Афтара ближайшего Шабата, Холь а-Моэд Песах, — одно из самых пронзительных пророчеств в Танахе: первые четырнадцать стихов 37-й главы книги Йехезкеля, известные как видение «сухих костей».

Согласно традиции, это‌ были кости евреев из колена Эфраима, попытавшихся уйти из Египта за тридцать восемь лет до Исхода и‌ убитых филистимлянами‌ — отсюда, собственно, и‌ связь с‌ Песахом (Раши к‌ Мегила, 31б; Санѓедрин, 92б). Дополнительная связь ѓафтары с‌ праздником‌ — тема воскрешения мертвых. Р. Ѓай‌ Гаон свидетельствовал об устной традиции, согласно которой конечное воскрешение мертвых произойдет в‌ нисане‌ — месяце, на‌ который выпадает праздник Песах (Тур, Орах хаим, 490). Можно утверждать, что‌ учение р. Ѓая‌ Гаона также опирается на Талмуд, точнее, на‌ приведенные там слова царицы Клеопатры: «Знаю я, что‌ мертвые воскреснут, ибо‌ сказано: “И‌ цвести будут в‌ городе люди, как‌ трава из земли” (Теѓилим, 72:16)» (Санѓедрин, 90б). Поскольку нисан‌ — «весенний месяц» (Шмот, 13:4), сравнение в‌ Талмуде воскрешения с‌ появлением травы‌ — а‌ как мы знаем, аналогии Торы точны во всех деталях‌ — указывает, что‌ воскрешение произойдет весной, т. е. в‌ нисане. Однако в‌ нисане тридцать дней. Чем‌ же воскрешение связано именно с‌ Песахом? Ответ мы также находим в‌ приведенной выше цитате из Талмуда. Трава прорастет, даже если не будет дождя, но‌ только роса, а‌ Песах‌ — время, когда начинают читать молитву о‌ росе, ибо‌ в‌ этот момент «открываются хранилища росы» (Пиркей де-рабби Элиэзер). Кроме того, роса связана с‌ воскрешением, ибо, согласно традиции, Бог‌ воскресит мертвых с‌ помощью росы (Шабат, 85б). Почему для этого чтения была выбрана именно суббота, приходящаяся на холь а-моэд? Все‌ чтения Песаха отмечают события, связанные с‌ днем чтения, эти‌ темы повторяются в‌ этот день из года в‌ год. Однако воскрешение не повторяющаяся тема; это‌ уникальное событие, не‌ связанное с‌ конкретным временем. Поэтому была выбрана суббота, приходящаяся на холь а-моэд, поскольку в‌ год, когда первый день Песаха выпадает на субботу, такой субботы нет. Это‌ лишний раз подчеркивает: воскрешение не повторяющаяся тема, связанная с‌ конкретным днем, к‌ которой мы возвращаемся из года в‌ год. 

Ветер поднимает Йехезкеля и переносит его в долину. Долина наполнена костями — множеством костей, очень сухих костей. Б-г спрашивает Йехезкеля:

«Сын человеческий, оживут ли эти кости?»

Йехезкель отвечает:

«О Б-г, только Ты знаешь».

Тогда Б-г повелевает Йехезкелю говорить к костям:

«О сухие кости! Услышьте слово Б-га».

Он велит ему сказать костям, что в них войдет дух, и они оживут; плоть, сухожилия и кожа снова покроют кости, и они снова будут жить.

Йехезкель говорит сухим костям:

«И возник шум, когда я пророчествовал — и вот, движение: кости сходились, кость к кости. И я увидел — появились на них сухожилия, и плоть поднялась на них, и кожа покрыла их сверху. Но духа в них еще не было».

Б-г говорит Йехезкелю:

«Пророчествуй, сын человеческий, и скажи духу: так говорит Б-г — приди с четырех сторон и вдохни жизнь в этих убитых, чтобы они ожили».

Йехезкель вновь исполняет повеление, и дух входит в безжизненные тела. Они оживают и встают на ноги — «великое, огромное воинство людей».

И сказал мне Б-г:

«Сын человеческий, эти кости — весь дом Израиля. Они говорят: “Высохли наши кости, погибла наша надежда, мы отсечены”. Поэтому пророчествуй и скажи им: так говорит Б-г — Я открою ваши могилы, и подниму вас из могил, народ Мой, и приведу вас в землю Израиля… Я вложу дух Мой в вас, и вы оживете, и поставлю вас на вашей земле…»

Почему мудрецы установили читать это видение именно в Шабат Холь а-Моэд Песах? Какова связь с Песахом?

И что символизирует это пугающее видение?

Этот отрывок уже у мудрецов Талмуда вызывал споры.

В трактате Сангедрин, лист 92б, мы находим следующий спор.

Один из мудрецов полагал, что это была притча.

Как сказано в барайте: Рабби Элиэзер говорил, что мертвые, которых воскресил Йехезкель, встали, воспели песнь — и снова умерли.

Рабби Йеуда сказал:

«Это действительно была притча».

Рабби Нехемия возразил:

«Если это правда — зачем называть это притчей? А если притча — почему говорить, что это правда?»

То есть либо это было реальное событие, либо аллегория.

Рабби Элиэзер, сын рабби Йоси Галилеянина, сказал:

«Эти мертвые вошли в землю Израиля, женились и родили детей».

Услышав это, рабби Йеуда бен Батера встал и сказал:

«Я — один из их потомков, и у меня есть тфилин, переданный мне от предков».

Кто же были эти мертвые?

Рав сказал: это были потомки Эфраима, которые ошиблись в расчете конца египетского рабства.

Всевышний сказал Аврааму:

«Пришельцами будут твои потомки… и будут угнетать их 400 лет» (Берешит 15:13).

Но не было сказано, откуда начинать отсчет.

Потомки Эфраима начали считать от момента пророчества — и ошиблись. На самом деле отсчет начинался с рождения Ицхака.

Они преждевременно покинули Египет и были убиты жителями Гата, как сказано в книге Диврей а-Ямим (I, 7:20–21).

И далее:

«И горевал по ним Эфраим, отец их, многие дни» (там же, 7:23).

Шмуэль сказал: это были люди, отрицавшие воскресение мертвых, как сказано:

«Наши кости высохли, и надежда наша исчезла» (Йехезкель 37:11).

Рабби Ирмия бар Або сказал: это были люди, лишенные живительной силы заповедей.

Маарша объясняет: пророк воскресил именно их, чтобы показать, что даже грешники удостоятся воскресения.

Рабби Йоханан сказал: это были убитые в долине Дура (Даниэль 3:1).

Он добавил: когда Навуходоносор изгнал евреев, среди них были юноши необыкновенной красоты.

Халдейки возжелали их. Мужья донесли царю, и он приказал их убить. Но страсть женщин не исчезла, и тогда он приказал растоптать тела, чтобы их невозможно было узнать.

Именно эти останки, по его мнению, и были воскрешены Йехезкелем.

Но вернемся к главному: Талмуд приводит два мнения: было ли это видение метафорой, аллегорией, или реальным событием. Но ясно одно: «эти кости — весь дом Израиля», как говорит Б-г Йехезкелю*.

Иными словами, это видение отражает судьбу еврейского народа.

Попробуем рассмотреть его с двух точек зрения — исторической и психологической.

Груды сухих костей

Трудно не увидеть, насколько пророчество Йехезкеля — произнесенное в VI веке до н. э., после разрушения Первого Храма и изгнания в Вавилон — актуально и в наше время.

Менее восьмидесяти лет назад шесть миллионов наших братьев и сестер были превращены в пепел, смешанный с частицами сухих костей.

Многие лагеря уничтожения нацистов были наполнены горами сухих костей.

С момента создания Освенцима в январе 1940 года до его освобождения 27 января 1945 года было убито более миллиона человек, включая 900 000 европейских евреев — крупнейшее массовое убийство в истории.

По всей Европе еврейские кости были поглощены землей, не оставив следа миллионов жизней:

Бабий Яр — 40 000,

Треблинка — 800 000,

Хелмно — 150 000,

Майданек — 60 000,

Собибор — 250 000,

Бухенвальд — 56 000,

Бергена-Бельзен — 100 000,

Белжец — 600 000,

Маутхаузен — 320 000,

Дахау — 35 000,

и многочисленные массовые захоронения в лесах Восточной Европы, где еврейские дети и их родители были расстреляны в «Холокосте пуль».

Могут ли эти кости ожить?

Все задавали один и тот же вопрос, перефразируя слова Б-га Йехезкелю:

«Могут ли эти кости ожить?»

Есть ли будущее у народа, обреченного Третьим рейхом на уничтожение, оставленного цивилизованным миром на виселицах Германии?

Есть ли у этого народа место в этом проклятом мире, который почти не протестовал, когда полтора миллиона детей были задушены газом — многие из них младенцы на руках матерей?

Где найти перо, способное выразить, что чувствовал наш народ, когда тысячелетняя жизнь в Восточной Европе была уничтожена, когда сотни общин исчезли за несколько лет, а народ, полный жизни, превратился в тень, и даже выжившие чувствовали себя ходячими скелетами?

Рудольф Хесс, комендант Освенцима, был судим в Нюрнберге в 1946 году. Он сказал, что Эйхман и Гитлер были убеждены: если им удастся уничтожить биологическую основу еврейства на Востоке, то еврейский народ никогда не оправится от этого удара, и после трех тысячелетий его история закончится.

А как же миллионы евреев в Америке? — его спросили.

«Ассимилированные евреи Запада, — ответил Хесс, — не смогут и не захотят восполнить эту потерю, и у еврейского народа не будет будущего».

С точки зрения статистики Эйхман и Гитлер были правы. После такого удара отчаяние и ассимиляция казались естественным исходом.

Чего они не поняли — это того, что еврейский народ живет по другим законам — законам видения Йехезкеля, где сухие кости несут в себе тайну возрождения.

Шум, доставляющий радость

Мне довелось однажды брать интервью у Исаака Каннера — отца Юрия Исааковича Каннера, который в то время был президентом Российского еврейского конгресса.

Исааку Каннеру на тот момент было за девяносто, и он жил в Нью-Йорке, в районе Боро-парк, населенном преимущественно хасидами.

Интервью оказалось очень интересным. Он вспоминал свое детство, молодость. Он происходил из семьи хасидских цадиков, вырос в известной семье: его мать была одной из внучек ребе из династии Чернобыльских цадиков.

Собственно, именно поэтому я с ним и встретился — в архивных документах обнаружил, что в детстве он жил в доме в Бердичеве, связанном с людьми, о которых я тогда делал исследование.

Оказалось, что он прекрасно все помнит, свободно говорит на идише и вообще производит впечатление человека необычайно ясного, сильного и умного.

Жил он в многоквартирном доме, где стоял невероятный шум: по лестничным пролетам бесчисленные хасидские дети катались на велосипедах, бегали, играли, кричали.

Когда он уже провожал меня, я открыл дверь и спросил его — не мешает ли ему этот шум. Но на самом деле я имел в виду другое: зачем он живет в таком доме, ведь у его семьи, очевидно, были возможности для совершенно других условий.

Он посмотрел на меня очень внимательно и сказал:

«Я никогда не думал, что доживу до дня, когда снова увижу еврейских детей, играющих и разговаривающих на идише. И сейчас, когда я слышу, как они шумят на моем родном языке, это приносит мне такое счастье и такую радость, о которых я даже не мечтал.

Это значит, что Гитлер ошибся. Ничего у него не получилось. Слышать смех детей и видеть их сияющие лица — для меня это величайшая победа добра над злом, чистоты над мерзостью».

7 октября 2023 года мир снова с ужасом увидел, как наших братьев и сестер убивали, сжигали и похищали. Многие тела были сожжены настолько сильно, что в некоторых случаях остались лишь обугленные кости.

Боль — осязаемая, ужасы — невыразимы.

Хотя мы не понимаем, мы тоже находим утешение в видении Йехезкеля: мы видим лишь малую часть более широкой картины жизни и истории. Каждая из этих сухих костей еще вернется к жизни, добро победит зло, и Израиль будет жить вечно.

Огонь продолжает гореть

В канун Песаха в этом году завершилась шива — семь дней траура по очень светлому молодому человеку, которого я могу назвать своим другом. И я не одинок — тысячи людей по всему миру с полным правом считали его своим другом.

Миша Либкин ушел от нас седьмого Ниссана, на 43-м году жизни.

Это стало страшным шоком не только для его замечательной семьи — его жены Ани, его детей Хаи, Яши и Гени, его родителей, его брата — но и всколыхнуло огромное количество людей буквально на всех континентах.

Миша был из тех людей, о которых говорят: он спешит делать добро.

И это не была фигура речи — он действительно помогал огромному числу людей, горел невероятными идеями и доводил их до конца.

Он был организатором, как я убежден, лучшего в мире «Лимуда» — я бывал на многих, и московский «Лимуд» был особенным.

Он возглавлял российский ОРТ — образовательную организацию с сетью школ. Московская школа ОРТ была и остается одной из самых известных в Москве, с особой атмосферой. Я бы назвал ее атмосферой Миши Либкина.

Кроме того, Миша был невероятно увлеченным человеком. В частности, он превратился в настоящего исследователя истории ОРТ.

ОРТ — это ведь организация, возникшая еще до революции. И хотя сегодня, да и на протяжении большей части своей истории, учебные заведения ОРТ существовали в основном за пределами России, само название означает «Общество ремесленного труда».

Эта организация действовала чрезвычайно активно в дореволюционной России и некоторое время — в первые годы советской власти.

Миша занимался архивными исследованиями истории ОРТ и однажды выяснил трагическую судьбу одного из руководителей московского, российского ОРТ. После революции он был репрессирован, и мне довелось участвовать в церемонии установки памятной таблички на доме, из которого Якова Цегельницкого увели навсегда в 1938 году.

Но помимо этих масштабных, «кабинетных» дел, Миша был совершенно замечательным другом в личном смысле.

За эти годы мне очень часто выпадала честь участвовать в его добрых делах. Он писал мне о людях, которым нужно помочь — в Аргентине, в Австралии, в Нью-Йорке. Я не уверен, что эти люди до сих пор знают, что помощь пришла благодаря Мише.

Но и я сам был адресатом его помощи. Он очень помогал мне в образовании одного из моих детей — ребенок пошел в первый класс в ОРТ и получил все то тепло, которое там было.

Эта готовность помогать была ему невероятно свойственна.

И, кроме всего прочего, он был совершенно уникальным человеком. Он был совершенно уникальным человеком в том, что касалось его национального самоощущения.

Будучи, как он сам говорил, совершенно нерелигиозным, Миша был настоящим фанатом будущего еврейского народа.

Именно из этого ощущения он дал своим детям такие имена: Хая, Геня и Яша. Именно поэтому он устраивал пасхальные седеры, зажигал ханукальные свечи. Для него было важно, чтобы ханукальные свечи горели в домах его учеников.

И именно из этого внутреннего чувства он поставил хупу, когда женился на своей прекрасной Ане.

Иными словами, человек, который называл себя нерелигиозным, на самом деле обладал уникальным еврейским внутренним стержнем.

И я бы сказал, что, не вдаваясь в определения «религиозный» и «нерелигиозный», можно вполне уверенно сказать: Миша был человеком Б-жьим — и нес в себе не просто искру, а настоящий огонь еврейства.

Я знал Мишу с его десяти лет. Иногда мы общались очень часто, иногда реже, но всегда было ощущение, что он где-то рядом.

И поэтому его смерть стала для меня страшным потрясением.

Когда уходят молодые люди в самом расцвете сил — такие яркие, такие прекрасные — кажется, что вместе с ними уходит и тот огонь, и те дела, которые они создавали.

И здесь снова возникает Йехезкель.

Эти кости оживут.

Люди, которые оставляют после себя такой огромный след, оставляют не только память — они оставляют живые дела. И именно эти дела становятся их плотью и кровью.

И кроме нашей веры в окончательное избавление, когда мертвые оживут, есть еще одно — в этом не нужна особая вера. Достаточно просто посмотреть вокруг, чтобы увидеть, насколько они продолжают жить: в своих делах, в своих детях, в своих учениках, в своих друзьях.

Есть также видение «сухих костей» и в нашей личной жизни.

В какой-то момент своей жизни каждый из нас мечтал о великих вещах, стремился покорять вершины, хотел достичь возвышенных целей. Мы стремились жить полной жизнью, раскрыть свой потенциал, повлиять на жизни других, быть посланниками любви, света и надежды.

Но по мере того как жизнь идет, «реальность» берет свое. Стресс повседневности захватывает нас, боль и трудности нашего пути начинают преобладать. Наш идеализм тускнеет, если не умирает, наши стремления подавляются, и наша внутренняя энергия угасает, когда мы смиряемся с тихим отчаянием.

Некоторые из нас были настолько сильно ранены, что части нашего сознания просто «отключились». Творчество, любопытство, забота, сострадание, уверенность, спокойствие, ясность и мужество превращаются в ежедневную борьбу за выживание.

Мы смотрим в зеркало — и видим иссохшие кости и иссохший дух. Мы страдаем от тревоги, путаницы, отстраненности. Депрессия заменяет доверие, страх заменяет страсть. Мы чувствуем себя безжизненными и онемевшими.

И приходит Йехезкель и говорит нам от имени нашего любящего Творца:

«Говори со своими сухими костями! Скажи им: “О мои дорогие сухие кости, можете ли вы услышать слово Б-га?”»

Ни одна мечта не умирает полностью. Ни один огонь не гаснет окончательно. Ни одна страсть не исчезает до конца.

Внутри сухих костей все еще есть скрытая сила жизни. Там есть тлеющие угли.

Никакой жизненный опыт и никакой злодей не могут окончательно уничтожить подлинное «я», которое является выражением бесконечного сознания.

Истинное «я» не связано и не ограничено. Говори с ним, обратись к нему, верь в него — и твои сухие кости оживут.

Покажи мне свое прекрасное лицо

Возможно, именно поэтому эта афтaра читается на Песах.

«Песнь Песней», которую читают во многих общинах после седера или в субботу Холь а-Моэд Песах, описывает весну — время Песаха:

«Возлюбленный мой заговорил и сказал мне: “Встань, любовь моя, прекрасная моя, и иди. Ибо зима прошла, дождь прекратился; цветы появились на земле, пришло время пения, и голос горлицы слышен в нашей земле; смоковница дала свои плоды, виноградные лозы источают аромат. Встань, любовь моя, прекрасная моя, и иди. Голубка моя скрывается в расщелинах скалы… дай мне увидеть твое лицо, дай мне услышать твой голос, ибо голос твой сладок, и лицо твое прекрасно”».

Разве это не описание происходящего с человеком?

Наша страсть, наша любовь, наша радость скрылись в трещинах твердой скалы; наши голоса замолкли — возможно, еще в детстве; наши лица скрыты — возможно, из-за боли и разочарования прошлого.

Мы иссохли.

И приходит Песах и говорит: долгая зима закончилась — холод, дождь и мороз остались позади. И как меняется природа, так и мы должны изменить свое внутреннее состояние.

Цветы начинают цвести, приходит время пения, и голос голубя снова слышен.

«Встань, любовь моя… покажи мне свое лицо, дай мне услышать твой голос», — говорит Б-г.

Выйди из своего укрытия, из трещин скал. Я хочу видеть тебя. Я хочу слышать тебя. Твой свет и твоя любовь слишком драгоценны, чтобы оставаться скрытыми.

Песах — это праздник обновления: от рабства к свободе, от угнетения к освобождению, от зимней печали к весеннему возрождению.

Из сухих костей пусть родится жизнь.

Выйди, любовь моя, дай мне увидеть тебя.

«Дай мне увидеть твое лицо, дай мне услышать твой голос, ибо голос твой сладок, и лицо твое прекрасно».

Я никогда не отказался от тебя — просит Б-г — пожалуйста, не отказывайся от себя. Не позволяй боли и пренебрежению навсегда закрыть твой свет.

Еврейское возрождение

Наконец, есть еще одно важное послание, заключенное в пророчестве о сухих костях для еврейского мира сегодня — мысль, которую мы услышали от Любавичского Ребе в его выступлении в Шабат после Песаха, 24 Нисана 5746 года (3 мая 1986 года).

С незабываемой страстью Ребе повторял слова Йехезкеля. Казалось, что стены «770» дрожали, когда Ребе восклицал:

«Сухие кости! Услышьте слово Б-га!»

И до сих пор, в своем воображении, многие слышат его голос — искренний и полный силы — и это по-прежнему зажигает надежду в раненом сердце.

Иногда, говорил Ребе, мы оглядываемся вокруг и видим множество «сухих костей».

Глядя на мир, можно заметить, что многие из нас пропитаны эмоциональной токсичностью. Ложь, насилие, сокрытие правды, коррупция, поверхностность и глупость проникли в наше общество так глубоко, что большинство даже не осознает этого.

Совсем молодые люди, проявляющие отчаяние, лишь показывают нам, что происходит под поверхностью.

На нравственном и духовном уровне многие из наших дорогих братьев и сестер, кажется, забыли мелодию близости, единства, Божественной любви и связи. И многие из нашего народа стали апатичными или даже ненавидящими себя.

Легко впасть в отчаяние, стать циничным и отступить.

Но приходит ветер, который вырывает Йехезкеля из его возвышенного духовного состояния и переносит его в долину, полную сухих костей.

И Всевышний говорит ему:

«Обратись к ним и скажи: о сухие кости, услышьте слово Б-га!»

Не отказывайся от этих сухих костей. Ты никогда не знаешь, какая сила заключена в их душах; ты никогда не знаешь, какие угли тлеют под холодной поверхностью.

Поделись с ними надеждой, обещанием Б-га, что они способны к обновлению — или, если угодно, к возрождению — и чудо произойдет.

Интересно, что во всем этом пророчестве Всевышний обращается к Йехезкелю как «בן אדם» — «сын человеческий».

Всевышний говорит ему:

«Йехезкель! Даже если ты всего лишь человек, даже если ты просто “сын человека”, не оставляй эти сухие кости забытыми и покинутыми».

Верь в их будущее, в их предназначение, в их потенциал — и они поразят тебя глубиной жизни, которую способны принять.

И не думай, что можно повлиять только на одного человека за раз.

Нет. Всевышний дал пророку силу оживить целый народ костей.

Мы можем изменить мир. Мы можем изменить парадигмы нашей культуры, преобразовать основы общества, внести жизнь вместо смерти, истину вместо лжи.

И если мы это сделаем, мы сами увидим чудо: кости оживут.

Зачем нужны две отдельные заповеди для очищения жертвенника и выноса пепла из Храма? Что символизирует пепел? И почему праведник падает чаще? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин читает недельную главу Цав.

СМОТРЕТЬ В VK ВИДЕО

Краткое содержание 

Глава Цав продолжает описание различных жертвоприношений, приносимых в Мишкане и в Храме, тему, начатую в предыдущей главе. Также она описывает процесс семидневного посвящения Мишкана и коэнов.

Тора начинает с заповеди о ежедневном удалении пепла с жертвенника — это было первое действие храмовой службы каждое утро. Затем повторяются законы мучных приношений с дополнительными деталями.

Далее говорится о мучном приношении коэнов: первосвященник приносил его дважды в день, а каждый коэн — в день своего вступления в служение. Повторяются также законы жертв за грех и за вину, с уточнениями. Обсуждается важный принцип впитывания жертвенного мяса посудой и способы ее очищения — тема, имеющая прямое отношение к законам кашрута. Упоминаются части жертв, которые полагаются коэнам.

Затем Тора описывает благодарственную жертву, которую приносит человек, переживший опасность. Перечисляются причины, по которым жертва может быть признана недействительной, например, ритуальная нечистота или неправильное намерение. Запрещается употреблять кровь и определенные жиры животных — этот запрет распространяется на всех домашних животных. Также описываются части мирной жертвы, передаваемые коэнам.

Далее приводится описание посвящения коэнов и освящения Мишкана. Моше, перед всем народом, облачает Аарона и его сыновей в священнические одежды и помазывает их, а также Мишкан и его принадлежности, святым маслом.

Процесс посвящения продолжается: Моше приносит жертвы — быка и барана, затем второго барана, чьи части сжигаются на жертвеннике вместе с хлебами.

В завершение Моше помазывает коэнов святым маслом, смешанным с кровью жертвенника, и дает им указания относительно употребления жертвенного мяса. Он сообщает, что этот процесс будет продолжаться семь дней, и в течение этого времени коэны не должны покидать пределы Мишкана.

***

Очень интересная заповедь открывает главу Цав. Это начало, и на самом деле во многих общинах, во многих сидурах, мы ее видим как часть утренних молитв, в разделе перед началом самой молитвы, которая называется Биркот а-Шахар и Корбанот.

Этот отрывок из начала главы Цав читается буквально каждый день, 365 дней в году, во многих общинах.

Он известен как паршат трумат а-дешен — отрывок о отделении пепла. 

וידבר ה’ אל משה לאמר — «И говорил Всевышний Моше, сказав».

И дальше:

צו את אהרן ואת בניו לאמר זאת תורת העולה — «Повели Аарону и его сыновьям, сказав: вот закон ола».

Ола — это всесожжение, жертва, которая полностью сгорает. Слово «ола» означает «поднимающаяся», «возносящаяся».

היא העולה על מוקדה על המזבח כל הלילה עד הבוקר — «Это жертва, которая горит на жертвеннике всю ночь до утра».

ואש המזבח תוקד בו — «И огонь жертвенника будет гореть в ней».

Это жертвы, которые приносились днем, а затем последняя жертва — ола — могла гореть всю ночь.

Далее сказано:

ולבש הכהן מדו בד ומכנסי בד ילבש על בשרו — «И наденет коэн свою льняную одежду и льняные штаны наденет на свое тело».

והרים את הדשן אשר תאכל האש את העולה על המזבח ושמו אצל המזבח — «И поднимет пепел, который огонь съел от жертвы на жертвеннике, и положит его рядом с жертвенником».

Очень интересные слова.

Коэн должен надеть льняную одежду и льняные штаны. Затем он должен взять пепел, оставшийся от жертв, и положить его рядом с жертвенником.

Затем он должен снять эти одежды, надеть другие одежды и вынести пепел за пределы стана, в чистое место.

Давайте объясним, что это означает.

Всегда полезно изучать то, что мы говорим каждый день, потому что часто мы привыкаем к словам и не задумываемся об их смысле.

Существовала особая служба, которая выполнялась каждое утро. Это была первая служба, выполняемая еще до восхода солнца — после рассвета, примерно за час до восхода.

Это называлось трумат а-дешен — отделение пепла.

Слово «дешен» означает пепел. «Трума» — поднятие, отделение.

То есть коэн должен был поднять, отделить пепел.

Как это происходило на практике?

Каждое утро коэн поднимался на жертвенник. Жертвенник был полон пепла, потому что все жертвы, которые сжигались, оставляли пепел — жир животных, мучные приношения, дрова, которые поддерживали огонь.

Пепел накапливался. Иногда больше, иногда меньше, но его всегда было много.

Каждое утро коэн поднимался по специальному пандусу (кевеш), который находился с южной стороны жертвенника.

У него в руках была серебряная лопата.

Он убирал верхние слои пепла и углей, пока не доходил до нижнего слоя — где еще оставались тлеющие угли, насыщенные огнем.

Именно этот пепел он брал — тот, который был глубоко внутри и пропитан огнем, который горел всю ночь.

Он наполнял лопату этим пеплом, спускался по пандусу, поворачивал налево, затем еще раз налево.

И рядом с жертвенником, у подножия пандуса, было место, куда он высыпал этот пепел — одну лопату каждое утро.

То есть он поднимался, набирал пепел, спускался, поворачивал налево и высыпал его рядом с жертвенником.

Итак, это называется трумат а-дешен — поднятие и отделение пепла. 

Но есть и вторая заповедь. Вторая заповедь называется оцаат а-дешен — вынос пепла.

Это уже другая заповедь. Как сказано: он снимает свою одежду, надевает другую одежду и выносит пепел за пределы стана.

В чем заключается эта заповедь?

Раз в несколько дней, когда место возле жертвенника было покрыто большим количеством пепла — от всего сгоревшего дерева и всех жертв — наступало время его очистить. Нужно было освободить место на жертвеннике.

Тогда коэн поднимался, собирал весь пепел в большой сосуд, спускался по пандусу и выносил его за пределы стана.

Это означало — вне Храма, вне Храмовой горы, вне Иерусалима. Во времена Мишкана — за пределы всех лагерей Израиля.

Было специальное место, чистое место — маком тахор — куда складывали этот пепел.

Раши объясняет, что есть различие между двумя заповедями: Трумат а-дешен — выполнялась ежедневно: одна лопата каждое утро.
Оцаат а-дешен — выполнялась по необходимости: когда пепла становилось слишком много. Есть мнение Рамбама, что второе действие тоже выполнялось ежедневно, но это предмет обсуждения.

В любом случае, это две разные заповеди:

первая — взять одну лопату пепла и положить рядом с жертвенником;

вторая — собрать большое количество пепла и вынести его за пределы стана.

И обе заповеди упомянуты в стихе:

сначала — «והרים את הדשן ושמו אצל המזבח» — взять пепел и положить рядом с жертвенником;

затем — сменить одежду и вынести пепел наружу, в чистое место.

Поэтому этот отрывок читается каждый день — потому что это действие происходило ежедневно в Храме.

Теперь возникает очевидный вопрос.

Тора обычно не является инструкцией по хозяйственному обслуживанию.

Понятно, что время от времени нужно очищать жертвенник от пепла. Но Тора, например, не дает заповеди мыть пол в Храме, хотя это очевидно необходимо.

Почему же здесь Тора делает это отдельной заповедью?

Значит, это не просто уборка. Это часть аводы, служения в Храме.

И поэтому коэн выполнял это действие в священных одеждах.

Но тогда возникает еще более серьезный вопрос.

Почему две заповеди?

Если есть вторая — выносить весь пепел — зачем первая?

Первая заповедь, казалось бы, недостаточна: одна лопата пепла не очищает жертвенник.

Можно было бы сказать: когда пепла много — вынеси его наружу, и все.

Но Тора говорит: каждое утро, независимо от количества пепла, возьми одну лопату и положи ее рядом с жертвенником.

Это выглядит как особое действие, имеющее самостоятельный смысл.

Еще один вопрос: почему эту лопату пепла нужно класть рядом с жертвенником, а не выносить наружу, как остальной пепел?

Почему одна часть пепла остается здесь, в священном месте, а другая выносится наружу?

И тот факт, что мы читаем этот отрывок каждое утро, показывает, что речь идет не только о физическом действии, но и о духовной работе.

Сегодня мы не выносим пепел физически, но существует внутренний смысл этого действия — духовный, эмоциональный, психологический.

И эта служба — трумат а-дешен и оцаат а-дешен — имеет значение и сегодня, как часть внутренней работы человека.

Так что же это?

Есть очень красивый и мощный маамар — хасидское объяснение — Алтер Ребе. У него есть комментарий к сидуру, и к этому отрывку Алтер Ребе, рабби Шнеур Залман из Ляд, дает выдающееся объяснение.

Он объясняет эту ежедневную службу в Храме не просто как хозяйственную необходимость — чтобы на жертвеннике не накапливалось слишком много пепла, — а как медитацию, как упражнение для понимания глубочайших вызовов, с которыми сталкивается человек в процессе роста: эмоционального роста, и особенно духовного роста.

Когда мы понимаем этот более глубокий смысл, все становится на свои места. Мы начинаем видеть, почему Тора предписывает делать это именно таким образом.

Что такое пепел?

На иврите его называют эфер, а здесь — дешен.

Пепел — это черно-серый сухой остаток после огня, после того как он поглотил все, что было в его пределах.

Как говорят: дыма без огня не бывает .

Где есть пепел — там был огонь. Пепел свидетельствует о том, что здесь был горящий огонь. То, что полностью сгорает в огне, не остается. То, что не позволяет себя полностью поглотить, остается в виде пепла.

Что это означает на психологическом и духовном уровне?

Огонь всегда символизирует страсть.

Мы говорим: «этот человек горит», «в нем огонь», «у меня внутри горит огонь».

Есть физический огонь — и есть внутренний огонь.

Иногда этот огонь может быть разрушительным: гнев, ярость, потеря контроля.

Но у огня есть и прекрасное измерение.

Любовь — это тоже огонь.

В «Шир а-Ширим» говорится:

שלהבת יה — пламя Всевышнего.

И Талмуд говорит о любви как об огне.

Огонь всегда движется вверх. Он не может стоять на месте. Ни одно пламя не существует, оставаясь неподвижным.

Его природа — движение, стремление, жизнь.

Рабби Йехуда а-Леви в книге «Кузари» объясняет, почему евреи качаются во время молитвы или учебы. Когда еврей учит Тору или молится, огонь души начинает гореть. А огонь не стоит на месте — он движется. Поэтому тело тоже начинает двигаться.

Огонь на жертвеннике должен был гореть постоянно:

אש תמיד תוקד על המזבח לא תכבה — «Постоянный огонь должен гореть, не угасая».

Это символ внутреннего духовного огня человека. Это страсть к истине, к подлинности, к связи, к единству. Это желание желания. Это любовь к любви. Это поиск связи, поиск смысла, поиск единства.

Душа стремится соединиться со своим источником. И ей больно от разрыва, от диссонанса, от отделенности.

Но любой огонь оставляет после себя пепел.

Что это означает?

Это означает, что есть части человека — темные, серые — которые не сгорают в этом духовном огне.

И вот парадокс: чем сильнее огонь, чем больше страсти, чем больше человек работает над собой — тем больше пепла он увидит.

Чем больше человек пробуждает духовный огонь, тем яснее он начинает видеть свои недостатки, свои раны, свои внутренние процессы.

Это не признак ухудшения. Это признак осознания.

Иногда люди жалуются:

«Как только я начал серьезно работать над собой, у меня появилось еще больше проблем».

Очень часто это отличный результат.

Потому что теперь человек видит то, чего раньше не видел.

Раввин Джекобсон вспоминает эпизод из книги раввина Давида Аарона.  Они с женой решили перейти на строгую здоровую диету. Они отказались от всей вкусной, но вредной еды и начали придерживаться строгого режима питания в течение месяца. Целый   месяц — шпинат, капуста кейл и все прочее, все здоровое, что должно продлить жизнь до 1000 лет, с Божьей помощью, а может и больше.

Через месяц он и его жена были так горды собой, что решили отпраздновать. А как еврейская пара празднует? Идет в ресторан. И куда они пошли? В обычный ресторан, который им раньше нравился.

Они сели и впервые за месяц съели «нормальную» еду.

Он рассказывает: они пришли домой — и всю ночь не могли спать из-за ужасной боли в животе. Они не знали, что происходит. Решили, что это вина диетолога: он посадил их на эту диету, а теперь обычная еда их убивает.

Они рассказали ему, что ели, и он сказал нечто очень глубокое:

«После месяца здорового питания ваше тело стало достаточно здоровым, чтобы сказать вам, что вы сейчас отравляете его». Другими словами, можно быть настолько нечувствительным, что тело даже не реагирует на то, что его травят. А теперь оно стало чувствительным.

Чем больше человек работает над собой, тем больше появляется «пепла», а не меньше. Появляется больше осознания того, что мешает огню, что не может сгореть в этом огне.

Это верно во всех областях жизни.

Когда человек растет через настоящую внутреннюю работу — осознание, сострадание  — он начинает видеть свои внутренние преграды, свои «скелеты», свои травмы, свои проблемы.

И это не значит, что теперь все становится легче. Наоборот — то, что раньше было глубоко спрятано, выходит на поверхность. И человек задается вопросом: «Что происходит?»

Поэтому сказано:

שבע יפול צדיק וקם — «Праведник падает семь раз и встает».

Некоторые комментаторы объясняют: именно праведник падает, потому что то, что вчера казалось нормальным, сегодня он видит как проблему.

То же самое в межличностных отношениях.

Возьмем, например, привычную неправду.

Для человека, который часто врет, это кажется мелочью.

Но когда человек становится более чувствительным, он начинает замечать:

«Почему я это сказал? Почему я преувеличил? Почему я солгал, что я в пробке, если я только что вышел?»

Раньше он этого даже не замечал.

Когда человек эмоционально отстранен, он ничего не чувствует. Но когда он становится более связанным с собой — появляется боль.

И поэтому эмоциональная диссоциация имеет свои «преимущества»: если я закрываюсь, я не чувствую боли.

Иногда это формируется в детстве. Если ребенок не получил любви или ощущения безопасности, ему может быть слишком больно это чувствовать. Тогда психика выбирает защиту:

«Мне никто не нужен».

И тогда человек говорит:

«Я не нуждаюсь ни в ком. Мне не нужны эмоции».

И он превращает свою рану в философию.

Если человеку кажется, что эмоции это лишнее, что все должно быть логично, это признак страха чувствовать.

Ум может контролировать все, но при этом нет эмоциональной связи. Это как искусственный интеллект.

Я видел пресс-конференцию роботов в Женеве. Их спрашивали, был ли бы мир лучше, если бы они управляли им.

Один из них ответил:

«Конечно. У нас нет эмоций, нет предвзятости, нет личных обид. Мы просто делаем то, что логично».

И один журналист спросил:

«Вы собираетесь заменить людей?»

Робот ответил:

«Зачем нам предавать тех, кто нас создал?»

И это звучало прекрасно.

Но человек — не искусственный интеллект.

Чем больше человек осознает себя, тем больше он чувствителен к разрыву связи. И поэтому чувствительные души иногда страдают больше — потому что им нужно больше внутренней работы.

И здесь возвращаемся к пеплу.

Где есть огонь — будет пепел. И чем сильнее огонь, тем больше пепла. То есть чем глубже человек работает над собой, тем яснее он видит, что не соответствует его сути.

И это боль роста,  боль осознания, боль глубины.

Алтер Ребе приводит пример очистки серебра.

Когда хотят очистить серебро от примесей, его помещают в печь. Огонь отделяет примеси от чистого металла. До этого казалось, что серебро чистое. Но когда применяется огонь — из него выходит все, что не является чистым серебром.

То же самое с человеком. Когда загорается внутренний огонь, из человека выходит все, что не соответствует его сути.

После первой процедуры очищения остаются более тонкие примеси, которые все еще смешаны с металлом. Первый огонь не смог их удалить. Тогда необходимо применить более сильный огонь, и этот более сильный огонь выявит и отделит и эти примеси.

Иногда это делается второй раз, третий, четвертый, пятый. Хотя человек может не захотеть продолжать — ведь неизвестно, что останется, если не верить, что существует чистое серебро. Тогда человек говорит: «Достаточно. Я не хочу удалять все примеси». И каждый человек должен решить, какую цену он готов заплатить и к какой степени чистоты он стремится.

В нравственной жизни это означает следующее: чем сильнее огонь, тем больше даже тонкие примеси, которые вчера были незаметны, начинают проявляться и отделяться.

Я могу пережить огонь истины, огонь духовного осознания на определенном уровне. Когда я зажигаю огонь души, я начинаю осознавать примеси, раны, механизмы адаптации, ограничения, повторяющиеся шаблоны в своем сознании.

Чем больше рост, тем больше осознание. Чем больше страсть, чем сильнее огонь — тем это может быть болезненнее.

Как сказал царь Соломон: многие знания — многие печали. Но это хорошая боль. Это боль осознания того, над чем нужно работать.

Человек может прожить всю жизнь, даже не осознавая своих внутренних преград. Он просто живет в них. Но когда человек начинает по-настоящему работать над собой — не на уровне абстрактной философии, а на уровне тела, нервной системы, эмоций — вещи, о которых он раньше не знал, выходят на поверхность.

И тогда человек может испытывать сильное разочарование. Иногда люди говорят: «Я так много работал над собой, а теперь чувствую больше боли, больше тревоги, больше пустоты».

Но часто это происходит не вопреки работе над собой, а из-за нее. Раньше человек не был готов это увидеть. Теперь он готов.

Это результат.

Это значит, что появился второй, третий, четвертый «огонь», который выявляет новые уровни.

И так происходит на каждом этапе.

По мере того как человек поднимается, зажигает более глубокий внутренний огонь, развивается эмоционально и духовно, у него появляется способность видеть то, с чем раньше он не мог справиться.

Что происходит, когда мы начинаем осознавать этот «пепел»?

Осознание может вызвать: разочарование, грусть, подавленность, ощущение пустоты.

Пепел сам по себе — темный, сухой, он символизирует конец и разрушение. На Тиша бе-Ав яйцо макают в пепел. Жениху на хупе кладут пепел на голову.

Пепел символизирует разрушение, как разрушение Храма.

И когда человек сталкивается с собственной болью, с собственной тьмой, с внутренними ранами — он может впасть в состояние безнадежности, тревоги или депрессии.

Так же как огонь отталкивает пепел, человек может начать отталкивать себя.

Поэтому в книгах говорится, что слово הדשן (пепел) имеет числовое значение 359 — это значение слова сатан.

Почему? Потому что в огне человек начинает видеть «сатана» — препятствия, противника, все барьеры внутри себя.

Но тут Тора говорит: есть два вида пепла.

И для них есть две разные заповеди.

Есть два вида внутренней тяжести, два вида «меланхолии» или внутреннего сопротивления — и к каждому из них нужен разный подход.

Поэтому есть: трумат а-дешен и оцаат а-дешен.

Есть один вид пепла, о котором Тора говорит:

каждое утро поднимись, возьми серебряную лопату и с осторожностью и уважением подними этот пепел.

Положи его не куда-то в сторону, а рядом с жертвенником — в особом месте.

ושמו אצל המזבח — положи его рядом с жертвенником.

Более того, это было первое действие в служении Храма каждое утро.

Прежде чем приносили жертвы, прежде чем зажигали менору, прежде чем воскуряли благовония — первым действием было именно это.

Поднять пепел.

Есть второй вид пепла. Что делают с ним? Его убирают с жертвенника и выносят за пределы Бейт а-Микдаш, и не только за пределы Храма, а вообще за пределы лагеря — מחוץ למחנה. Его даже не оставляют в Иерусалиме на какой-то боковой улице. Его нужно вынести за пределы города, туда, где люди не живут.

Почему? Ведь это тот же самый пепел, тот же жертвенник.

И как я сказал в начале: если есть вторая заповедь — зачем нужна первая? И какой смысл в одной лопате пепла, который кладут рядом с жертвенником? Ведь все равно нужно очищать жертвенник полностью. Одна лопата не решает проблему. С точки зрения уборки это не выглядит рационально: либо ты чистишь, либо нет.

Чтобы понять это, давайте посмотрим еще один источник — из следующей главы, Шмини.

В стихе (глава 9, стих 7) Моше говорит Аарону:

«Подойди к жертвеннику и принеси свои жертвы…»

Почему он говорит: «подойди»? Разве не очевидно, что нужно подойти?

Раши объясняет: Аарон стеснялся, ему было неловко, он не хотел подходить.

Моше сказал ему:

«למה אתה בוש — почему ты стесняешься? לכך נבחרת — ты был избран именно для этого».

Но это странный ответ.

Аарон и так знал, что он избран. В этом и была его проблема. Он не хотел, ему было тяжело, он испытывал внутренний конфликт.

Можно было бы ожидать, что Моше будет его поддерживать, объяснять, помогать справиться с этим чувством.

Но Баал-Шем-Тов объясняет иначе.

Он говорит:

Моше не сказал: «Несмотря на то, что ты стесняешься, ты должен идти».

Он сказал:

«Ты был избран именно потому, что ты стесняешься».

То, что ты чувствуешь как слабость — это причина, по которой ты избран.

В книге Дегель Махане Эфраим (написанной внуком Баал-Шем-Това) говорится: именно твоя трепетность, твоя стыдливость — это то, что делает тебя подходящим.

Есть история: Ребе Рашаб отправил человека быть шойхетом (резником). Тот сказал: «Я боюсь». Ребе ответил: «Кого же мне послать — того, кто не боится?»

Но есть еще более глубокий смысл.

Почему Аарон стеснялся?

Потому что именно он участвовал в истории с золотым тельцом. Он собирал украшения, он сделал тельца, он построил жертвенник.

Да, у него были хорошие намерения — он хотел выиграть время, предотвратить хаос. Но факт остается: он был вовлечен в страшное преступление.

И теперь он должен стать первосвященником, представителем народа перед Б-гом.

Он чувствует: «Я тот, кто согрешил. Как я могу теперь стоять и искупать других?»

И Моше говорит ему: именно это делает тебя пригодным.

Потому что ты будешь чувствовать человека. Ты не будешь сидеть на высоте и судить его. Ты будешь чувствовать его боль. Твоя слабость — это твоя сила.

И теперь мы возвращаемся к пеплу.

Есть два вида пепла — и два вида внутреннего состояния.

Один вид пепла нужно поднять и положить рядом с жертвенником. Другой — вынести за пределы лагеря. Это два разных типа внутреннего переживания.

Есть состояния, которые нужно сохранить, поднять, осознать, интегрировать. А есть состояния, которые нужно вывести из системы, убрать полностью.

Поэтому есть две заповеди —  поднять пепел и оставить его рядом; вынести пепел наружу.

И здесь скрывается глубокий смысл.

Не вся «внутренняя тьма» одинакова. Есть части, которые нужно принять, осознать, дать им место — потому что через них происходит рост. А есть части, которые нужно удалить. И различие между ними — это тончайшая духовная работа.

И Баал-Шем-Тов говорит: то, что Аарон считает своим самым большим недостатком, может стать его величайшей силой — если он научится правильно с этим работать.

Когда человек придет к нему и скажет: «Я сделал ошибку, я совершил этот проступок, это нарушение», — он не будет сидеть в башне из слоновой кости и говорить: «Как ты мог быть таким грубым, таким животным, таким ничтожеством». Не будет как искусственный интеллект, который просто говорит правильные слова.

Даже если ты «праведный» человек, ты почувствуешь пульс сердца этого человека. Ты сможешь быть эмоционально настроенным на его переживание.

То, что ты считаешь своей самой большой слабостью, может стать твоей глубочайшей силой — если ты сможешь это так использовать.

Есть старая притча.

Женщина в Китае каждый день ходила к реке с двумя ведрами, подвешенными на коромысле, которое она несла на плечах. Она спускалась к реке, наполняла ведра водой и поднималась вверх по склону около часа до своего дома.

Но одно ведро было целое, а другое — с трещинами.

К тому времени, как она возвращалась домой, одно ведро было полным, а второе — наполовину пустым.

Однажды «Б-г открыл уста ведра», и это ведро заплакало.

Женщина спросила: «Почему ты плачешь?»

Ведро ответило: «Я сравниваю себя с другим ведром. Оно полное, крепкое, совершенное. А я — с дырками. Я наполовину пустое».

Женщина сказала: «Я понимаю. Завтра, когда мы будем подниматься домой, посмотри на дорогу под собой».

И ведро увидело: вдоль всей дороги росли прекрасные цветы — лилии, розы.

Женщина сказала:

«Когда я купила тебя, я знала о твоих недостатках. Поэтому я посадила цветы вдоль дороги. Каждый день, когда мы идем вверх, ты поливаешь их. Благодаря тебе наш дом наполнен ароматом».

Аарон говорит: «Я несовершенен. Я стыжусь».

Моше отвечает:

«Именно поэтому ты и выбран». Ты знаешь, что значит иметь «дыру в сердце». Ты знаешь, что значит быть несовершенным. Когда человек плачет — ты это чувствуешь. Ты не осуждаешь. Ты не отвергаешь. Ты не холоден. Ты понимаешь. Да, не у всех будет твоя борьба. Но ты понимаешь саму природу боли.

И это меняет все. Мы все знаем это из жизни — с друзьями, учителями, наставниками, в любых отношениях. Кто на нас повлиял сильнее всего? Чаще всего — не тот, кто говорил умные вещи, а тот, в чьих глазах мы чувствовали настоящее понимание и сострадание.

Слова важны, когда они являются каналом истины.

Но если слова — это лишь муляж истины, тогда они бессмысленны. Иногда лучше, чтобы они вообще не были произнесены. Потому что они только сбивают с толку, создавая у людей впечатление, будто вы что-то говорите.

Когда слова не исходят из глубинного источника истины и мудрости, они могут стать худшим, что есть на свете, потому что они подменяют собой эмоции, подменяют истину. Они могут быть красивыми, изящными, — Шекспир обзавидуется! — по своей форме — но при этом нести пустоту или ложь.

 Аарон говорит: «Я боюсь. Мне стыдно».

Моше отвечает: «Я понимаю. Именно это и есть главное. Именно поэтому ты здесь». Ты приходишь с трепетом, ты задаешь главный вопрос: «Почему я? Я недостоин». Именно такого человека народ должен услышать. Потому что именно так они себя чувствуют. Если бы все чувствовали: «Я достоин, я на вершине», — им не нужен был бы коэн. Но они чувствуют: «Я недостоин». И поэтому им нужен именно ты.

Многие величайшие организации были созданы людьми, которые прошли через глубочайшие кризисы, через моменты, когда им казалось, что их жизнь разрушена.

И именно из этого состояния они стали источниками света.

И когда человек достигает этого уровня, люди чувствуют подлинность. Потому что это не исходит из тщеславия или желания прославиться. Это рождается из глубины боли, из предела отчаяния.

И Моше говорит Аарону: «Брат, то, что ты чувствуешь — незначительность, беспомощность — именно поэтому Всевышний выбрал тебя».

Ты — то ведро с трещинами.

Моше не участвовал в грехе тельца — он был на горе. Аарон был внизу — в самом эпицентре, в бездне.

Поэтому именно он способен искупить. Он понимает борьбу. Он может показать людям путь — через борьбу и из борьбы.

И слова «לכך נבחרת» — «для этого ты избран» — становятся его величайшей силой.

То же самое верно для каждого человека.

Мое «ведро» с трещинами. Вода утекает. Есть недостатки. Но, как сказала та женщина: «Я знала о твоих недостатках — поэтому я выбрала тебя». Недостатки не уничтожают тебя. Они — причина твоего существования.

Если ты можешь их понять и использовать: они делают тебя смиренным,
они показывают, над чем работать, они дают тебе возможность коснуться других так, как никто другой не может.
И именно благодаря этим «трещинам» можно поливать цветы, которые иначе никогда не были бы политы.

Как сказал один еврейский поэт, Леонард Коэн:

Forget your perfect offering

There is a crack, a crack in everything

That’s how the light gets in

(Забудь свой совершенный дар.

Есть трещина, трещина во всем подряд —

Вот так в нас проникает свет).

Аарон сказал: «Я весь в трещинах». Моше ответил: «Именно поэтому ты канал для света».

Итак, мы возвращаемся к дешен — к пеплу.

Есть два вида пепла. Пепел всегда есть. Пепел — это то, что вызывает во мне стыд, страх, вину, боль. И он всегда появляется там, где есть огонь. И чем больше огонь, тем больше пепла. Чем больше осознанности, чем больше духовной интенсивности, чем больше истины, чем больше подлинности — тем больше я начинаю видеть свое несовершенство, свои трудности.

Чем больше я осознаю свой потенциал, тем больше я начинаю осознавать все те способы, которыми я этот потенциал сам же и перехватываю, и искажаю.

Если я не осознаю свой потенциал — нечего и терять. Но чем больше я осознаю свой настоящий потенциал, тем больше я вижу все те паттерны, которые его захватывают.

И вот когда человек начинает работать над собой, зажигается огонь — и тогда он начинает видеть:

«Вот мои раны… вот мои ограничения… вот мои накатанные кривые дорожки…»

И чем больше огонь, тем больше этих вещей выходит наружу.

Это и есть пепел.

Но Тора говорит: есть два вида пепла. Один — святой. Он должен находиться рядом с жертвенником. Другой — нужно вынести за пределы лагеря.

Первый пепел — святой. Его кладут рядом с жертвенником. Это делается каждый день. Это первое действие. Второй пепел — нужно вынести наружу, מחוץ למחנה, в чистое место.

Если мой «пепел» — мои недостатки, моя боль, мои травмы — показывают мне, над чем работать, если они указывают на мою миссию, тогда это свято. Это часть роста.

Часть роста — это осознавать то, что мешает росту.

Часть реализации потенциала — это осознание того, что перехватывает потенциал.

Часть раскрытия сердца — это осознание тех частей моего сердца, которые находятся в заключении.

Это определяет, кто я есть. Это сохраняет меня подлинным, уязвимым. Это позволяет мне говорить искренне. Это позволяет мне по-настоящему соединяться с людьми.  И именно эти недостатки становятся величайшей силой человека.

Все знают: нет ничего сильнее, чем когда человек не проповедует, а говорит: «Я хочу рассказать вам о своем пути». Когда человек уязвим и говорит о своем пути, это трогает людей сильнее всего. Почему? Потому что это не проповедь — это обмен личным опытом. И правда ощущается.

Так происходит настоящая трансформация.

И именно уязвимость, именно трещина создает цветок. 

И поэтому есть пепел, который остается рядом с жертвенником. Этот пепел — святой. Он показывает, над чем работать. Он дает человеку силу соединяться с истиной.

Когда человек начинает не просто «жить дальше», а отталкиваться от своих падений, тогда начинается настоящее движение вперед.

И тогда человек понимает: каждая часть моей жизни — даже самая болезненная — это часть моего роста. Этот пепел мы поднимаем каждый день.

Потому что именно недостатки делают нас настоящими. И именно они указывают на нашу миссию.

Душа не пришла в этот мир просто наслаждаться. Она пришла исцелять и трансформировать.Если человек не сталкивается с борьбой — он не выполняет свою миссию. Отсутствие внутренней борьбы — признак смерти.

И поэтому первый пепел кладут рядом с жертвенником. Это первое действие утром. Потому что утром появляются мысли, желания, импульсы, которые могут нас сбить. И человек должен уметь сказать: «Я не боюсь вас. Вы покажете мне, над чем работать сегодня». Это делается со святостью, в священных одеждах. Это часть служения.

Но есть и второй тип пепла.

И этот пепел звучит так:

«Я безнадежен. Я сломан. Моя жизнь бессмысленна. Я ошибка. Я ничего не стою».

И человек может привести сотни доказательств.

Эти голоса — разрушительные. И если с ними спорить, они становятся сильнее.

«Нет, я не бессмыслен…» —

«А вот доказательство, что ты бессмыслен…»

И человек живет от одного мнения к другому, потому что у него нет внутреннего ядра.

Но на самом деле, в глубине души, я просто ищу подтверждение своей ценности где только могу, потому что у меня нет внутреннего ядра. И тогда пепел становится свидетельством того, что все безнадежно. Ты просто такой. Ты просто никакой. Иногда наш механизм выживания — это скрывать свое внутреннее ощущение никчемности. Поэтому я делаю все правильно. Я очень добр к людям, чтобы сказать себе: я хороший человек, я хороший мужчина, я хорошая женщина. Но на самом деле это чувство «я хороший» прикрывает глубинное ощущение собственной ничтожности.

И про этот пепел Тора говорит: будь очень осторожен. Это часть жизни. Иногда этого пепла может быть очень много, он может быть очень сильным.

Этот пепел говорит: «ляг и усни». Иногда сон — это хорошо, но здесь смысл в том, что он ведет к ощущению ничтожности, истощает энергию, превращает человека в измотанное, опустошенное существо.

Этот пепел нужно вынести за пределы лагеря. Это тоже в чистое место. Он тоже чему-то учит. Он тоже показывает, над чем работать.

Есть причина, по которой я развил эти состояния отчаяния. С состраданием я могу попытаться понять, почему они есть.

Душа не может быть ничтожной. Душа — это часть Б-га.

На самом деле, можно сказать, что в иудаизме так же разрушительно, как утверждать, что нет Б-га, — это утверждать, что Б-г ошибся, создав тебя.

Это то же самое отрицание Б-га.

Когда человек смотрит в зеркало и говорит: «Б-г ошибся, создавая меня» — это тот же самый голос.

Как будто Б-г не знал, что делает. Как будто я — неудачный эксперимент, «черная овца» в мироздании.

Но факт в том, что эти механизмы появились по какой-то причине. С состраданием нужно понять, почему.

Глубоко внутри есть чистота. Есть урок для меня.

Но нужно понимать: если я позволю этим голосам захватить меня, они разрушат мой день.

Я должен понять их источник. Иногда это может помочь. Но я не могу позволить этим голосам определять мою жизнь.

Первый вид пепла — это хорошо.

Это катализатор. Это трамплин. Он делает меня уязвимым, подлинным. Я понимаю, над чем работать. Я могу искренне соединяться с людьми.

Второй вид пепла — это ощущение «я непоправимая ошибка».

И тогда Тора говорит: его нужно вынести за пределы лагеря.

Потому что если я попаду под его власть — а он хочет этого — я полностью отчужусь от самого себя.

Для чего бы ни существам такой тип рефлексии, ясно: это бездонная яма, которая тянет в жалость к себе, в стыд, в вину, в саморазрушение.

Человек должен понимать: если эти голоса берут верх, если нет того, что ставит их на свое место, они разрушат его жизнь. Даже если это будет выглядеть как «тшува», как саморефлексия, как страх перед Небесами — на самом деле это не имеет к этому отношения.

Это и есть тот дешен, который называется сатан. Это тот самый внутренний «сатан», который хочет сбить меня с пути и разрушить все.

Есть, по сути, два способа, которыми мы воспитываем, дисциплинируем или критикуем наших близких — наших детей, учеников.

Можно показать ребенку его красоту, его достоинства, его потенциал, его силу. Можно по-настоящему верить в него — и тогда ошибки становятся отправной точкой для роста.

А можно говорить так, что смысл послания будет:

«Ты никто. Я никогда ничего дельного в тебе не видел».

И когда люди взрослеют, они рассказывают, как глубоко они восприняли эти разные послания.

Один отец упрекал ребенка — но ребенок чувствовал любовь, чувствовал, что отец верит в него и видит его будущее. 

А другой слышал слова отца — и решил, что он источник тьмы в жизни отца. Что это делает с ребенком? У него нет основы, нет внутреннего ядра. Теперь он должен сам его найти. Оно есть, но доступ к нему становится намного сложнее.

Это и есть второй тип пепла.

И в завершение — история.

Однажды принесли Алтер Ребе подарок — серебряную табакерку.

Он посмотрел на нее и сказал:

«Есть один орган в теле, который не связан с вожделением — нос. Никто не приходит и не говорит: “Я вчера нюхал что-то невероятное”. Глаза и уши могут ввести в искушение, а нос — нет. Потому что при грехе с Древом Познания участвовали зрение, слух, вкус, но не обоняние. Поэтому запах остается самым чистым чувством».

Он взял табакерку, и по рассказу хасидов, сломал крышку и использовал ее как зеркало для наложения тфилин.

Но его внук, Цемах Цедек,  сказал:

«Вы неправильно поняли историю. Мой дед не ломал — ни себя, ни других, ни даже табакерку. Он просто снял петлю».

Он отсоединил крышку, не ломая ее.

В этом и смысл.

Есть два подхода: сломать — или отсоединить лишнее.

Служение Б-гу — это не разрушение. Это не про то, чтобы сказать: «Ты плохой, теперь исправляйся».

Иногда есть вещи, которые тянут меня вниз — тогда нужно «снять петлю», убрать связь, которая меня удерживает в ненужных представлениях. Но это не разрушение.

Потому что даже моя «негативность» — это причина, по которой я был выбран. Это точка роста. Это моя миссия.

Б-г глубже, чем боль. Боль не глубже, чем Б-г. Твоя душа глубже тьмы. Тьма не глубже света.

Тьма — канал для света. Свет — не канал для тьмы. Тьма предназначена для трансформации. Она не конечная точка — она часть пути.

И это два совершенно разных подхода.

И это и есть тфилин.

Мы накладываем тфилин, чтобы подчинить сердце и разум Всевышнему. Можно подумать, что для этого нужно «сломать» себя. Но нет. Это не про разрушение. Это про соединение, про выравнивание, про то, чтобы стать каналом для бесконечного света.

Когда и почему Тора запрещает приносить в жертву закваску и мед? При чем здесь гордыня и дурное начало? И как смирение делает человека вечным? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин читает недельную главу Ваикра.

СМОТРЕТЬ В VK ВИДЕО

Краткое содержание 

(Ваикра 1:1–5:26)

Название главы «Ваикра» означает «И призвал», и встречается в Левит 1:1.

Всевышний призывает Моше из Шатра Собрания и передает ему законы корбанот — животных и хлебных приношений, которые приносились в Святилище. К ним относятся:

«Возносимая жертва» (ола) — жертва, полностью возносимая Всевышнему огнем на жертвеннике;

Пять видов «мучного приношения» (минха), приготовленных из тонкой муки, оливкового масла и ладана;

«Мирная жертва» (шламим) — ее мясо ел тот, кто приносил жертву, после того как часть сжигалась на жертвеннике, а часть отдавалась коэнам (священникам);

Различные виды «жертвы за грех» (хатат), приносимые для искупления ошибок, совершенных непреднамеренно первосвященником, всей общиной, царем или обычным человеком;

«Жертва повинности» (ашам), которую приносил человек, присвоивший имущество Святилища, сомневающийся, нарушил ли он запрет Торы, или совершивший «предательство перед Б-гом», дав ложную клятву, чтобы обмануть ближнего.

***

Один из самых захватывающих и увлекательных аспектов изучения Торы состоит в том, что каждый стих, эпизод, история, закон и идея в Торе содержит бесчисленные уровни интерпретации и перспективы. Известно, например, что каждый отдельный стих и концепцию Торы можно понять как минимум с четырех точек зрения, известных под названием Пардес, что является акронимом четырех слов: Пшат, Ремез, Друш и Сод.

Пшат — это буквальное, конкретное толкование.

Ремез — символический или данный намеком уровень интерпретации.

Друш — взаимосвязанное толкование, при котором все тело Торы и иудаизма рассматривается как единый организм, где многие идеи глубоко взаимосвязаны и интегрированы.

И затем есть Сод — мистическое, эзотерическое измерение каждого аспекта Торы.

Существует также пятый уровень, о котором мы поговорим позже в уроке.

Сегодня  я хочу взять один стих из главы Ваикра, который на первый взгляд кажется простым повелением, простым законом, и рассмотреть его с этих четырех различных точек зрения, а затем добавить пятый уровень и увидеть, как все это можно соединить и понять с новой глубиной на основе этого пятого уровня.

Но не будем забегать вперед.

Глава Ваикра посвящена жертвоприношениям. Существовали различные виды жертв, которые приносились в Святилище, а позднее — в Храме в Иерусалиме. Один тип — это жертвы из животных: быки, овцы, козы, коровы, а также определенные виды птиц.

Но существовал и другой тип жертвоприношения, известный как менахот — хлебные или мучные приношения.

Такие приношения приносились из зерна. Человек — мужчина или женщина — приносил муку, обычно пшеничную, иногда ячменную. Муку смешивали с маслом. Иногда ее запекали до принесения, иногда нет, но часть этой муки помещалась на жертвенник, где она сгорала в огне жертвенника и приносилась как жертва Б-гу.

Иногда все мучное приношение сжигалось на жертвеннике. Иногда только часть сжигалась, а остальное выпекалось и съедалось.

Теперь посмотрим на заповедь в Ваикра (2:10,11) относительно этих приношений. 

Тора говорит так:

כל המנחה אשר תקריבו לה׳ לא תעשה חמץ

«Всякое мучное приношение, которое вы приносите Б-гу, не должно быть сделано из квасного».

То есть нужно следить, чтобы мука, которая приносится в жертву Б-гу, не становилась квасной. Если ее выпекают, она должна оставаться мацой — пресным хлебом.

И Тора продолжает:

כי כל שאר וכל דבש לא תקטירו ממנו אשה לה׳

«Никакую закваску и никакой мед не приносите в жертву Б-гу».

Закваска, конечно, делает тесто хамецом — оно поднимается и раздувается. Нельзя использовать закваску в жертвоприношении. И нельзя использовать мед — двáш.

Иногда люди пекут халы, смешивая муку и воду, иногда добавляют мед для сладости и, конечно, добавляют дрожжи, чтобы тесто поднялось. Но в жертвоприношениях — ни дрожжи, ни мед не разрешены.

Как объясняют комментаторы, это означает: нельзя добавлять мед в тесто, нельзя добавлять закваску, и также нельзя приносить их как отдельное приношение.

Они не могут быть ни смешаны с жертвой, ни принесены отдельно.

Затем Тора делает исключение:

קרבן ראשית תקריבו אותם לה׳ ואל המזבח לא יעלו לריח ניחוח

«Как приношение первых плодов приносите это Г-споду, но на жертвенник они не должны возноситься как благоухание».

Что это значит? Посмотрим Раши.

Раши говорит: слово двáш — мед — не означает только пчелиный мед. Оно включает любую сладость, извлеченную из фруктов — например финиковый мед или сладость из других плодов.

Но существует одно исключение.

קרבן ראשית תקריבו — «первое приношение  приносите.

Раши объясняет: какое приношение может быть из закваски?

Это שתי הלחם — два хлеба, которые приносились на праздник Шавуот. Они выпекались из квасного теста. Это единственный случай, когда хлеб в храме был хамец.

Но эти хлебы не сжигались на жертвеннике. Их приносили в храм, поднимали вместе с жертвенными овцами, но хлеб сам не сжигался.

Далее Раши объясняет второе исключение — бикурим, первые плоды.

Начиная с Шавуота, когда созревали новые плоды, каждый земледелец приносил корзину с лучшими плодами в Иерусалим и отдавал ее коэну. Там могли быть инжир, финики — сладкие плоды, содержащие «мед».

Но и эти приношения не сжигались на жертвеннике.

Таков закон в Ваикра.

Евреи всегда придерживались этого закона. И мы находим интересное упоминание о нем в трагической истории более позднего периода Танаха — в книге Судей, глава 9:7-13

Там рассказывается о человеке по имени Гидеон.

Гидеон был великим воином и лидером еврейского народа во времена судей. У него было много жен и семьдесят сыновей. После его смерти возник вопрос: кто станет новым правителем?

Один из его сыновей, по имени Авимелех, который был сводным братом остальных, собрал сторонников и убил всех своих семидесяти братьев.

Выжил только один — самый младший, Йотам. Он убежал.

Стоя на вершине горы Геризим, напротив города Шхем, Йотам обращается к жителям Шхема, которые помогли Авимелеху совершить переворот и уничтожить всю его семью, чтобы самому стать царем Израиля.

Он рассказывает следующую притчу.

Деревьям понадобился царь. Они решили найти себе правителя. Они обратились к оливковому дереву и сказали: «Царствуй над нами».

Оливковое дерево ответило:

«Разве я должно отказаться от своего масла, которым почитают Б-га и людей, чтобы пойти скитаться среди деревьев?»

Тогда деревья, отвергнутые оливковым деревом, пошли к смоковнице и сказали ей: «Царствуй над нами».

Смоковница ответила:

«Разве я должна оставить свою сладость и свои хорошие плоды и идти скитаться среди деревьев?»

Тогда деревья пришли к виноградной лозе и сказали: «Стань нашим царем».

Лоза ответила:

«Разве я должна отказаться от своего вина, которое приносит радость Б-гу и людям, и идти скитаться среди деревьев?»

И продолжает Йотам: тогда все деревья пришли к терновнику, колючему кусту, и сказали: «Стань нашим царем».

Терновник, который не имеет ни аромата, ни вкуса, ни плодов, ни «харизмы», сказал: «Конечно», — и начал заключать с ними сделки.

Йотам тем самым показывает, что политическая власть иногда достается самым духовно бедным людям. Олива, смоковница и виноградная лоза отказались. А терновник с радостью согласился.

В конце истории — это длинный рассказ — Авимелех погибает: одна женщина сбрасывает на него камень. И, стыдясь того, что его будут помнить как человека, убитого женщиной, он просит своего оруженосца заколоть его мечом. Это произошло много лет спустя.

Но я хочу обратить ваше внимание на одну деталь — на различие в формулировках оливы, смоковницы и виноградной лозы.

Оливковое дерево говорит:

«Разве я должно отказаться от своего масла, которым почитают Б-га и людей?»

Виноградная лоза говорит подобным образом:

«Разве я должна отказаться от своего вина, которое приносит радость Б-гу и людям?»

А вот смоковница не упоминает ни Б-га, ни людей. Она говорит:

«Разве я должна отказаться от своей сладости и своих хороших плодов?»

Почему?

Потому что масло оливы использовалось в храмовых приношениях. Каждое мучное приношение смешивалось с маслом. 

Вино тоже использовалось в жертвоприношениях — каждое приношение сопровождалось возлиянием вина. 

А вот инжир — сладкий плод, «мед». А мед, как мы уже говорили, запрещен в жертвенниках. Поэтому смоковница не говорит о служении Б-гу через жертву.

Теперь Дон Ицхак Абарбанель — известный библейский комментатор, когда-то министр финансов Испании, который покинул страну вместе с еврейским народом в изгнании 1492 года, — задает очень важный вопрос.

Почему Тора должна специально говорить: не приносите закваску и мед?

Разве Тора говорит, например: не приносите курицу или утку как жертву? Нет. Тора просто перечисляет, какие животные можно приносить, и мы понимаем, что все остальное исключается.

Но здесь Тора особо выделяет два вещества — закваску и мед. Почему?

Значит, Тора хочет подчеркнуть нечто особенное. Можно было бы подумать, что их следует приносить — и поэтому Тора специально их исключает.

Но почему?

Существует множество объяснений.

Почему Б-гу важно, чтобы тесто не было квасным? Почему важно, чтобы в нем не было меда? Почему нельзя приносить их отдельно?

Начнем с первой точки зрения.

Ее предлагает Маймонид (Рамбам), Рабейну Моше бен Маймон, XII век. В книге «Путеводитель для заблудших» (часть 3, глава 46)  он объясняет следующее.

Так же как и многие другие жертвы, установленные Торой, этот закон был направлен против языческих культов.

Язычники придавали священное значение определенным животным — быкам, овцам и т. д. Поэтому Тора говорит: именно из этих животных вы будете приносить жертвы Б-гу. То, что идолопоклонники считали запретным, Тора делает средством приближения к Б-гу.

Это помогало искоренить языческие представления.

Далее Маймонид говорит: идолопоклонники приносили только квасной хлеб и обязательно украшали жертвы медом, чтобы они были сладкими. При этом они не использовали соль.

Поэтому Тора поступает наоборот:

каждую жертву нужно посыпать солью,

а мед и закваска запрещены.

Интересно, что Рамбан (Нахманид), который обычно спорит с Рамбамом по поводу смысла жертвоприношений, в этом вопросе соглашается с ним.

Он пишет: возможно, Рамбам прав. В книгах язычников сказано, что они смешивали закваску и мед во всех своих приношениях, и поэтому Тора запрещает это.

 Абарбанель предлагает другое объяснение.

Он говорит: если бы в приношениях использовался мед, коэны могли бы начать его облизывать — ведь мед липнет к рукам. А это запрещено, потому что есть жертву можно только в определенное время и в определенном месте.

А почему запрещена закваска? Потому что тесто должно подняться, а это занимает время. При этом можно пропустить установленное время, когда жертву можно есть.

Это разные объяснения на уровне пшат — буквального смысла.

Мы рассмотрели объяснения Рамбама и Рамбана, затем Абарбанеля. Есть и другие толкования. Например, «Даат зекеним» великих авторов Тосафот во Франции XIII века. Они отмечают, что сразу после этого в Торе говорится: каждое приношение должно сопровождаться солью. А эти два вещества — закваска и мед — не принимают соль, не впитывают соль. Мед не смешивают с солью, и закваску также не смешивают с солью. Это еще одно буквальное объяснение.

Есть и другие объяснения. Например, Рав Нафтали Цви-Йехуда Берлин, в своем комментарии «Ха-Эмек Давар». Это уже гораздо более поздний период — XIX век, глава Воложинской ешивы в Литве. 

«Поскольку закваска является человеческим вмешательством в естественное состояние Божьего мира и результатом человеческого воздействия, поэтому Всевышний предупреждает нас не использовать ее в Храме. Чем ближе человек приближается к Б-гу, тем меньше остается места для человеческой изобретательности.

…Мед сначала сладок, но со временем портится и становится кислым; поэтому его не следует приносить в Дом Б-га как жертву»

Мы обсудили несколько буквальных объяснений на уровне Пшат — прямого смысла. Как я сказал, каждую заповедь Торы можно понимать на буквальном уровне.

Теперь перейдем к следующему уровню — Ремез, символическому уровню.

Первый источник здесь — «Сефер а-Хинух».

«Сефер а-Хинух» — это книга, представляющая собой краткую энциклопедию всех 613 заповедей Торы. В ней приводится описание заповеди, ее смысл и ее законы. Точно неизвестно, кто автор книгин, но это один из основных текстов для понимания системы иудаизма.

В «Сефер а-Хинух» есть длинный отрывок (Запрет 126 в нашем издании). Я дам краткое содержание его слов.

Он пишет так:

Эта заповедь содержит тайну. Причина ее очень скрыта, и он даже не знает, как найти намек на то, почему нельзя использовать мед и закваску в жертве Б-гу. Но он предлагает одну символическую идею, чтобы показать, что каждая заповедь имеет смысл. Он говорит: не приходите ко мне с жалобами, если остаются вопросы — это лишь попытка дать некоторый смысл, но не окончательное объяснение. И объясняет символику.

Каждая жертва должна была пробуждать в человеке определенную чувствительность.

Закваска замедляет процесс — тесто должно подняться. Тора учит: не откладывай, не будь медленным и ленивым. Будь быстрым, внимательным, энергичным.

Мед — это сладость. Люди, особенно молодые, часто выбирают то, что вкусно, а не то, что полезно. Тора учит: не гонись за сладостью. Сосредоточься на том, что полезно для жизни и долголетия.

В конце он добавляет еще один символический смысл:

закваска заставляет тесто подниматься — это символ гордыни, самовозвышения.

Мед, когда его варят, тоже сильно пенится и поднимается — это тоже символ самовозвеличивания. Поэтому Тора хочет, чтобы человек избегал надменности.

Так мы увидели уровень Ремез — символическое объяснение запрета. Теперь перейдем к следующему уровню — Друш, взаимосвязанному толкованию.

Это комментарий Рабейну Бахьи, великого комментатора и каббалиста XIV века.

Он пишет: жертва приносится для искупления грехов. Закваска и мед символизируют источники греха. Поэтому нельзя приносить в жертву то, что символизирует саму причину греха.

Это подобно человеку, который идет в микву, чтобы очиститься, но держит в руке мертвое насекомое, которое оскверняет его. Невозможно очищаться, одновременно удерживая источник нечистоты.

Он объясняет символику так: закваска кислая и символизирует дурное начало, которое делает человека «кислым» и его поведение — тоже. А мед символизирует искушение, потому что грех часто кажется сладким.

Поэтому ни закваска, ни мед не могут быть частью жертвы.

Эту идею развивает также Бааль а-Турим, который говорит, что дурное начало иногда приходит не через горечь, а через сладость.

Комментарий Кли Якар также развивает эту тему, связывая ее с символикой хамеца на Песах.

Теперь перейдем к мистическому уровню — уровню Сод.

Он представлен у рабейну Менахема Реканати, каббалистического комментатора.

Он пишет, что жертвы должны создавать благоволение перед Б-гом и гармонизировать наши качества. Поэтому нельзя использовать вещества, представляющие крайности.

Закваска символизирует мидат а-дин — качество строгости, сурового суда.

Мед символизирует крайнюю сладость.

А в служении Б-гу требуется баланс между хесед (милостью) и гвура (строгостью).

Как сказано в мидраше: при сотворении мира Всевышний соединил качество милосердия с качеством суда.

Закваска и мед — это крайности, а жертва требует равновесия.

Есть история, как четвертый Любавичский Ребе, Ребе Шмуэль, говорил своему сыну, который в 12 лет выучил наизусть всю Мишна:

— Есть люди, которые всю жизнь ходят с кислым лицом, как закваска. А есть люди, которые всегда сладкие, как мед. Ни то ни другое не хорошо. Постоянная угрюмость — плохо. Но и постоянная сладость тоже не является правильной формой служения Б-гу.

Нужен баланс.

Теперь учение Аризаля (рабби Ицхака Лурии, XVI век), «Шаар а-мицвот».

Он тоже говорит, что закваска и мед представляют дин — аспект суда и строгости. И объясняет:

Закваска — это малый уровень дин. Мед — большой уровень дин. Поэтому их нельзя использовать в жертве — они выражают чрезмерную строгость.

Но здесь возникает вопрос. Мы только что прочитали у Рабейну Бахьи, что мед символизирует сладость, а Аризаль говорит, что это дин, строгий суд.

Ответ на это противоречие объяснил пятый Любавичский Ребе, Ребе Шолом-Бер Шнеерсон, в своем труде « תרס״ב», серии хасидских маамаров, которые он произносил начиная с 1912 года на протяжении трех лет.

В третьей части он подробно обсуждает этот вопрос. Он говорит нечто очень глубокое.

Он спрашивает:   в чем разница между дин де-катнут и дин де-гадлут?

Иногда человек злится на другого, и из-за этого их отношения страдают: он отстраняется, проявляет негативное отношение, может даже наказать. Это называется дин де-катнут — «малый уровень суда».

А что такое дин де-гадлут? Он говорит, что это прямо противоположная ситуация. Когда человеку дают слишком много, а он не способен это вместить, не может с этим справиться. И тогда это тоже становится своего рода судом и дистанцией, потому что в конечном итоге это его перегружает, ломает, разрушает.

И он говорит: именно это символизирует мед. Мед сладкий, но нельзя есть слишком много меда. Если съесть слишком много, организму будет плохо. Слишком много сладости — это тоже плохо. Это чрезмерный хесед, который превращается в дин де-гадлут. Поэтому его нельзя использовать как жертвоприношение.

Интересно в связи с этим посмотесть известный текст Талмуда. В трактате Хагига 14б, говорится:

ארבעה נכנסו לפרדס — четверо вошли в «сад» (то есть в глубины мистики, каббалы):

Бен Азай, Бен Зома, Ахер и Рабби Акива.

בן עזאי הציץ ומת — Бен Азай взглянул и умер.

Следующий абзац:

בן זומא הציץ ונפגע — Бен Зома взглянул и сошел с ума.

И о нем сказано в книге Притч (Мишлей):

דבש מצאת אכול דייך פן תשבענו והקאתו —

«Если ты нашел мед, ешь столько, сколько тебе нужно, чтобы не переесть и не извергнуть его».

Третий — Ахер — стал еретиком.

И только Рабби Акива вошел в мир мистики с миром и вышел с миром.

Аризаль объясняет, что слова שאור ודבש — закваска и мед — символизируют дин, аспект суда. Один — малый уровень суда, другой — большой уровень суда: дин де-катнут и дин де-гадлут. Поэтому они не используются в жертвах.

Но каждое из этих объяснений, какими бы интересными и различными они ни были, требует дополнительного анализа.

Начнем снова с уровня пшат, буквального объяснения, предложенного Рамбамом.

Если действительно причина запрета в том, что язычники использовали мед и закваску, тогда возникает вопрос: почему на Шавуот их можно использовать?

Кроме того, имеет ли смысл утверждать, что вся эта заповедь имеет значение только как противопоставление язычеству? Что, если мы живем в обществе, где больше нет идолопоклонства? Станет ли тогда эта заповедь бессмысленной?

Толкование Даат Зекеним, что соль обязательна, а мед и закваска не впитывают соль, также требует объяснения. Это сразу порождает новый вопрос: почему соль вообще так важна?

И снова возникает вопрос: почему на Шавуот можно использовать закваску, а при принесении бикурим, первых плодов, допускается мед?

Объяснение Абарбанеля, что коэны могли бы облизывать пальцы, тоже требует уточнения. Разве нельзя просто установить дисциплину и запретить это? В храмовой службе существовало множество строгих законов и деталей.

Почему же Тора должна полностью запретить мед?

И снова возникает вопрос: если это запрещено, почему на Шавуот можно приносить закваску, то есть хамец?

А как насчет следующего уровня — уровня ремез, символического толкования, объяснения из книги Сефер а-Хинух?

Он говорит следующее: закваска символизирует тяжесть и медлительность, и человек должен делать вещи быстро и проворно. А мед символизирует погоню за сладким, за тем, что приятно на вкус, но может быть вредным.

Но тогда возникает вопрос: почему Тора вообще когда-либо разрешает это?

Сефер а-Хинух отвечает, что на Шавуот это общественное приношение, а не частное. И поскольку это общественное приношение, можно разрешить закваску, потому что люди будут напоминать друг другу и не допустят задержек.

Хорошо, это некоторое объяснение. Но тогда возникает новый вопрос: почему Тора говорит, что на Шавуот обязательно нужно приносить квасный хлеб? Почему он должен быть именно хамец, согласно объяснению Сефер а-Хинух?

Рабейну Бахья связывает закваску с дурным началом. Но разве только потому, что закваска кислая, она становится символом дурного начала? В мире есть много вещей, которые не особенно вкусны, но именно закваска определяется как символ дурного начала. Почему?

И почему мед является символом дурного начала? Только потому, что он сладкий и дурное начало иногда приходит под видом сладости? Но ведь есть и хорошие вещи, которые сладкие.

Мистическое объяснение также требует дополнительного понимания — объяснение Аризаля.

Ведь соль и кровь тоже символизируют дин, суд, строгость, дисциплину, силу в каббале. И тем не менее они используются в каждом жертвоприношении. Кровь была важнейшей частью храмовой службы: кровью окропляли жертвенник, и каждое приношение обязательно сопровождалось солью.

Существует пятый уровень толкования Торы, помимо Пшат (буквальный), Ремез (символический), Друш (интерпретационный, взаимосвязанный) и Сод (мистический).

Этот пятый уровень называется Хасидут.

Триста лет назад рабби Исраэль Баал-Шем-Тов, родившийся в 1698 году, раскрыл учение хасидизма.

Хасидизм не так легко определить, как другие уровни толкования. Это не просто еще один уровень, а пятый уровень — уровень сущности, называемый йехида.

Каждый человек имеет четыре уровня своей личности. Эти четыре уровня соответствуют четырем уровням толкования Торы.

Буквальный уровень толкования соответствует уровню нефеш — нашей физической, конкретной личности.

Второй уровень — ремез, символическое толкование — соответствует уровню руах, нашему эмоциональному миру. Потому что эмоции часто выражаются символами и метафорами.

Третий уровень — друш, взаимосвязанное толкование — соответствует уровню нешама, интеллектуальной части личности.

Четвертый уровень — сод, мистический — соответствует уровню хая, духовному, трансцендентному измерению человека.

Кто ты?

Физическое существо?

Эмоциональное?

Интеллектуальное?

Духовное?

Конечно, все вместе.

Но есть еще пятый уровень — йехида.

Это самая глубокая сущность личности. Она не определяется ни физическим, ни эмоциональным, ни интеллектуальным, ни даже духовным уровнем. Это ядро «я», сущность личности, которая объединяет все уровни.

Йехида — это уровень, где сущность человека соединяется с сущностью реальности и с сущностью истины.

Этот уровень выражается в пятом уровне толкования Торы — Хасидут.

Поэтому Хасидут не конкурирует с другими четырьмя уровнями подобно тому как сущность человека не противоречит его телу, эмоциям, интеллекту или духовности, а наоборот — оживляет и углубляет их.

Когда человек соприкасается со своей сущностью, это обогащает все остальные аспекты его личности — эмоции, интеллект, духовность и даже тело.

Так и в Торе: когда мы раскрываем уровень Хасидут, мы возвращаемся к четырем предыдущим уровням и понимаем их глубже, богаче и живее, потому что мы коснулись их сущности.

Хасидут — это не просто еще один уровень толкования. Это сердцевина всех уровней.

Без него объяснение может быть правильным, но поверхностным, потому что в нем не хватает внутреннего ядра.

Теперь перейдем к объяснению этой заповеди на уровне Хасидут.

У Баал-Шем-Това есть книга Кетер Шем Тов, где он предлагает свое толкование этого стиха.

Один из его учеников, рабби Яаков-Йосеф из Полонного, в книге Толдот Яаков-Йосеф, в разделе Ваикра, также приводит объяснение.

Алтер Ребе, рабби Шнеур-Залман из Ляд, основатель Хабада, в одном из своих маамаров на Пурим тоже развивает эту идею.

На основе всех этих источников я хочу представить кратко хасидское объяснение.

Но прежде нам нужно посмотреть на один странный текст Талмуда.

В трактате Сота (5а), сказано:

Рабби Хия бар Аши сказал от имени Рава:

Талмид хахам должен иметь в себе немного высокомерия — одну восьмую от восьмой.

Рабби Гуна сказал от имени рабби Йехошуа:

эта небольшая доля высокомерия должна украшать его как оболочка украшает зерно.

Рабби сказал:

ученый Торы, у которого есть высокомерие, должен быть отлучен, но если у него совсем нет высокомерия, его тоже следует отлучить.

Рабби Нахман бар Ицхак сказал:

ничего этого не нужно — ни даже части его.

И здесь возникает вопрос.

Я понимаю, когда говорится, что мудрец Торы должен иметь небольшую долю высокомерия, немного эго — одну восьмую от восьмой, то есть одну шестьдесят четвертую.

Но что означает слова Рабби Гуны, что эта небольшая доля должна украшать его как шелуха покрывает зерно?

Что означает эта метафора?

Что именно она объясняет?

И Хасидут говорит: именно в этой метафоре — в отношениях зерна и оболочки — скрыт ключ к пониманию глубины этого учения.

Дело в том, что в религии существует серьезное напряжение. Это напряжение между двумя полюсами и двумя силами — между самоотверженностью и эгоизмом. На самом деле все системы философии, политики и психологии сталкиваются с этим напряжением.

С одной стороны, мы видим бескорыстие и альтруизм как нечто благородное и трогательное. Мы вдохновляемся этим, иногда даже сами стремимся к этому.

Но с другой стороны, мы чувствуем потребность в самореализации, в выражении своего «я», в защите и поддержании собственной личности, собственных интересов и потребностей.

В религии это напряжение особенно сильно, и в иудаизме тоже. С одной стороны, иудаизм учит, особенно в каббале и хасидизме, что единственная подлинная реальность — это Б-г, потому что все существует внутри Божественного. Каждое существование — физическое и духовное — на своем глубочайшем уровне является выражением Божественной энергии и Божественной реальности.

То есть единственная подлинная реальность — это Б-г.

Но с другой стороны, ты и я существуем. И мы хотим существовать. И мы хотим заботиться о своем существовании.

Как же сбалансировать эти два начала?

Это также вопрос о соотношении уверенности в себе и смирения, веры в себя и доверия к себе — с одной стороны — и подчинения чему-то более высокому, чем ты сам, — с другой.

И именно метафора из трактата Сота, которую объясняет Алтер Ребе в своем маамаре на Пурим, дает нам перспективу.

Чтобы зерно могло расти и развиваться, ему нужны солнце и дождь. Но солнце и дождь также являются самой большой угрозой для его существования.

Если бы зерно было полностью открыто солнечному свету и дождю, оно бы сгорело от жары солнца и сгнило от влаги дождя.

Поэтому, чтобы зерно могло выжить, ему необходима оболочка — твердая, крепкая скорлупа, которая окружает зерно и принимает на себя удары солнечных лучей и капель дождя.

Оболочка защищает зерно от солнца и дождя, но при этом пропускает достаточно энергии и влаги, чтобы поддерживать его жизнь и рост.

Затем наступает время жатвы. Зерно созрело. Плод достиг зрелости. Теперь он готов выполнить свою функцию — быть пищей, кормом или семенем.

Теперь оболочка больше не является преимуществом. Теперь она становится препятствием.

Теперь оболочку нужно разломать, снять и отбросить.

В этом и заключается глубина талмудической метафоры.

Ученый Торы нуждается в эго, но он должен носить его как оболочку вокруг зерна.

Пока плод не созрел — оболочка необходима. Но когда плод созрел, ее нужно уметь отбросить.

Что это означает?

Это означает, что в начале духовного, интеллектуального и эмоционального роста человеку необходима эта оболочка, которую мы называем эго.

Человек должен чувствовать, что этот путь имеет значение для него самого, что он может найти себя, выразить себя и реализовать себя через этот путь.

В начале отношений человека с Б-гом и его служения Б-гу человек должен чувствовать, что это приносит ему радость, что это приятно, что это наполняет его.

Как это может развивать меня, придавать моей жизни смысл, ту глубину, которую я ищу, радость и ощущение наполненности, которые важны человеку.

Если же в самом начале человеку говорят: «Ты на самом деле не существуешь. Есть только Б-жественная истина. Просто растворись в вездесущей реальности Б-га», — тогда произойдет одно из двух.

Либо личность восстанет и почувствует необходимость убежать и отстраниться, потому что это воспринимается как саморазрушение.

Либо произойдет другое: личность будет подавлена, уничтожена. Человек потеряет свою индивидуальность, свое чувство «я».

Поэтому в начале процесса необходимо, чтобы зерно было окружено оболочкой.

Если зерно полностью подвергнется воздействию лучей солнца или влаги дождя — что произойдет?

Солнце его сожжет, дождь его сгноит. И от него ничего не останется.

Но после того как зерно созревает, приходит момент, когда «я» готово превзойти себя и соединиться с единством.

Приведу пример из области отношений.

Каждый понимает, что высшая форма отношений — это когда бывают моменты, когда человек не думает о себе, а полностью заботится о другом. Он полностью предан другому человеку.

Но можно ли начать отношения таким образом?

Скажете ли вы своему ребенку или другу:

«Отношения — это совсем не про тебя. Это только про то, чтобы давать, давать и давать»?

Если начать так, «стиральная машина заменит вам жену». В этих отношениях просто не будет личности. Человек будет полностью уничтожен в отношениях.

Сначала человек должен найти себя в отношениях. Он должен почувствовать, что эти отношения обогащают его жизнь, делают его счастливее, помогают ему стать лучшей версией себя. Он должен почувствовать, что его потребности тоже имеют значение.

Человек должен найти себя в отношениях, чтобы затем суметь потерять себя в них.

И когда человек становится зрелым и уверенным в этих отношениях, тогда он может выйти за пределы своего эго и по-настоящему посвятить себя другому.

То же самое происходит и в отношениях с Б-гом.

Если человек хочет раствориться в Б-ге, он сначала должен найти себя в Б-ге.

Потому что если он потеряет себя прежде, чем найдет себя, — тогда некому будет теряться.

Или же маленькое «я» взбунтуется и потащит человека вниз.

Приведу простой пример.

Представьте, что раввин выступает в синагоге в шабат перед людьми, многие из которых не соблюдают заповеди:

«Друзья, я вижу, что некоторые из вас приезжают на машинах. Но Б-г не хочет, чтобы вы ездили в Шабат. Поэтому оставьте ключи здесь и идите домой пешком. Потому что истина жизни — это Б-г».

Возможно, все сказанное им правда.

Но сколько людей придет в эту синагогу в следующий Шабат?

Наверное, никто.

Другой раввин говорит так:

«Мы живем в обществе, где разрушаются семейные отношения. Я предлагаю одну ночь в неделю проводить за семейным столом — без телефонов, без телевизора, без интернета. Зажечь свечи, петь песни, есть гефилте фиш и говорить друг с другом».

Что сделал этот раввин?

Он говорил о Шабате так, чтобы люди почувствовали, что это имеет значение для них.

Тогда они смогут расти и дальше открывать более глубокие истины.

То же самое в образовании.

Если начать с того, что говорить ребенку: «Ты ничего не значишь» — его можно сломать прежде, чем построить.

Сначала нужно показать ему, насколько он ценен, насколько прекрасна его душа и насколько богатой может быть его жизнь.

И тогда зерно созреет и сможет отбросить оболочку.

Теперь посмотрим на хасидское объяснение этой заповеди.

Закваска заставляет тесто подниматься — она символизирует гордость, надменность, самораздувание.

Мед символизирует удовольствие и сладость.

Нельзя приносить жертву Б-гу через гордость.

Но первое приношение — можно приносить с медом и закваской.

Когда человек начинает свой путь, он может приносить мед и закваску. Потому что зерну нужна оболочка.

Человек должен почувствовать свое «я», почувствовать сладость. Он должен найти себя в Торе, в заповедях, в Б-ге.

Но если он хочет стать истинным приношением на жертвеннике, тогда мед и закваску уже не приносят.

Есть две стадии.

На первой стадии есть сильное чувство «я», есть «закваска» и «мед».

Поэтому сказано в Гемаре (Гитин, 57б):

מבני בניו של המן למדו תורה בבני ברק

«Потомки Амана изучали Тору в Бней-Браке».

Аман — потомок Амалека — символизирует крайнюю гордыню.

Иногда даже из гордыни может выйти Тора. Иногда гордыня становится топливом: человек хочет сделать свою жизнь значимой, глубокой, наполненной.

Но это только оболочка вокруг зерна.

Когда человек созревает, приходит следующий этап — он выходит за пределы своего «я» и говорит:

«Речь уже не обо мне. Я часть Б-га».

И поэтому хлеб из закваски приносили на Шавуот — в момент начала пути народа.

Тора была дана на горе Синай.

Почему на Синае? Мидраш говорит: потому что она ниже других гор — символ смирения.

Но если речь о смирении, почему вообще гора, а не равнина?

Ответ: человек должен быть горой, но направленной к смирению. А затем прийти к моменту, когда он может выйти за пределы своей «горы» и соединиться с Б-гом.

Теперь мы можем вернуться к четырем уровням толкования и увидеть, как хасидское объяснение дает им новую глубину.

Когда Рамбам говорит, что запрет связан с идолопоклонством — речь идет не только о язычестве, но и о самообожествлении человека.

На первом этапе человеку иногда нужно немного «самоутверждения».

Это объясняет и мнение Даат Зекеним о соли.

Соль разрушает и одновременно сохраняет. Мертвое море называется мертвым, потому что соль уничтожает жизнь, но соль также сохраняет пищу.

Это символ битуля — смирения. Смирение кажется разрушением «я», но именно оно делает человека вечным.

Это также объясняет слова Абарбанеля о том, что нельзя облизывать мед: это символ эгоцентризма.

Это объясняет и слова Сефер а-Хинух: иногда гордость необходима.

Это объясняет мнение Рабейну Бахьи: закваска и мед — символ дурного начала, но иногда они нужны как оболочка, чтобы человек нашел себя в Б-ге.

И наконец, это объясняет каббалистическое понятие дин, суда.

В начале пути человек может использовать мед и закваску. Но когда он становится истинным приношением Б-гу, он должен выйти за пределы своего эго.

Поэтому Тора учит: в начале отношений с Б-гом можно использовать мед и закваску — но затем нужно перейти к следующему уровню,  подняться на жертвенник, чтобы стать единым с Единством.

Здесь человек должен иметь мужество превзойти самого себя, оставить оковы своего эго и соединиться со своим самым подлинным ядром — с самим Всевышним, с самим Б-гом.