То, что сыны Израиля стали поклоняться Баалю, не побудило ханаанеян оказать им радушный прием. То, что евреи эллинизировались, не помогало им завоевать симпатии древних греков и римлян. В XIX веке отказ евреев от иудаизма не поборол, а, наоборот, подогрел антисемитизм. Это подтверждает убедительность уверений Моше: чтобы отыскать истину, красоту и духовность, не надо ни восходить на небо, ни отправляться за море.

Евреи были первыми, кто узрел Б‑га в истории, первыми, кто узрел высший смысл истории, первыми, кто превратил память в религиозный долг. Вот почему еврейская идентичность оказалась самой живучей из всех, которые когда‑либо знал этот мир: единственная в истории идентичность, которую уберегло меньшинство, две тысячи лет живя в рассеянии в самых разных уголках мира.

В 1891 году, когда российские власти приступили к высылке тысяч евреев из Москвы, Гирш объявил, что настал момент раз и навсегда урегулировать еврейский вопрос. С этой целью он создал Еврейское колонизационное общество. Оно должно было стать крупнейшей в еврейском мире благотворительной организацией. Гирш ни в коей мере не был сионистом, но все равно обдумывал идею купить «целую страну, которая отвечала бы всем желательным критериям и в которой колонисты стали бы неоспоримыми владельцами». Он остановил выбор на Аргентине.

Хотя «Хрупкая бренность» черпает из двух философских традиций — раввинистической и западной, на истолкования Фишбейна часто влияют концепция из классической каббалы (понятие всеобъемлющей Торы, существовавшей прежде сотворения мира) и хасидские мыслители, старающиеся пробудить читателей, чтобы те занялись дерех а‑авода — духовной работой в этом мире, которой дает толчок встреча с каноническим текстом.

Тора уникальна тем, что является книгой и о законе, и об истории. В других культурах это два разных жанра. Существует закон, отвечающий на вопрос: «Что нам позволено делать, а что не позволено». И существует история, отвечающая на вопрос: «Что произошло». Никакой очевидной связи между ними нет. А в иудаизме связь есть. Во многих случаях, особенно в мишпате — гражданском праве, устанавливается связь между юриспруденцией и историей, между тем, что мы должны делать и чего не должны, с одной стороны, и тем, что произошло когда-то.

Одним из самых смиренных людей, которых я когда‑либо встречал, был покойный Любавичский Ребе, рабби Менахем‑Мендл Шнеерсон. В нем не было ни капли самоуничижения. Он вел себя со спокойным достоинством. Он был уверен в себе, держался почти царственно. Но когда ты говорил с ним с глазу на глаз, ты чувствовал себя самой важной персоной... На этом опыте я понял, что проявлять смирение — это не значит мнить себя маленьким человеком, но полагать, что другие наделены величием.

В иудаизме радость — высшее религиозное чувство. Мы здесь, в мире, полном красоты. Каждое наше дыхание, каждый вдох — это дух Б‑жий внутри нас. Да, жизнь полна горя и разочарований, проблем и боли. Но за всем этим таится чудо нашего присутствия здесь, во вселенной, полной красоты, среди людей, каждый из которых несет в своем сердце отпечаток лица Б‑га. В иудаизме вера не соперница науки, не попытка объяснить вселенную. Вера — это благоговейное изумление, рождающееся из чувства признательности. Иудаизм — это когда ты хватаешь жизнь обеими руками и благословляешь ее.

Иудаизм учит, что мы не можем видеть Б‑га, но можем слышать Его, а Он слышит нас. Именно с помощью слов — говоря и слушая — мы можем поддерживать тесные взаимоотношения с Б‑гом как с нашим родителем, партнером, правителем, любящим нас и любимым нами. Мы не можем продемонстрировать существование Б‑га научными методами. Не можем доказать существование Б‑га методами логики. Все это древнегреческие, а не еврейские способы мышления.

Мы не просто одно из этнических меньшинств. Мы — народ, считающий фундаментом свободы стремление учить детей любви, а не ненависти. Наша вера объявила брак и семью священными и заговорила об обязанностях задолго до того, как заговорила о правах. Наш подход к жизни рассматривает борьбу с бедностью как задачу религиозного толка. Мы совершаем такие поступки не потому, что мы консерваторы или либералы, республиканцы или демократы, а потому что верим: именно этого от нас хочет Б‑г.

Быть хранителем смысла означает передавать будущему ценности прошлого. В книге Дварим действие происходит в последний месяц жизни Моше. Престарелый, но все еще страстно увлеченный своим делом и целеустремленный лидер не стал погружаться в размышления об успехах или неудачах. Вместо этого в последние дни жизни он переключил внимание на следующее поколение и взял на себя новую роль. Он больше не Моше‑освободитель или Моше‑законодатель, он берется за ту задачу, благодаря которой традиция знает его как Моше‑рабейну — «Моше, наш учитель». В каком‑то смысле это его величайшее достижение.

Несмотря на то что иудаизм делает упор на ценности индивида и личности, он также настаивает на ценности институтов, сохраняющих и защищающих нашу идентичность как членов групп — а именно из групп состоят институты. Мы обладаем правами как индивиды, но обладаем идентичностью только как члены «племен» и «колен». Уважительное отношение и к правам, и к идентичностям — процесс тонкий, трудный, но необходимый.

Для свободы необходимо доверие; для доверия необходимо, чтобы люди держали свое слово; а держать слово означает считать слова священными, обеты и клятвенные зароки — нерушимыми. Искушение нарушить слово, когда это выгодно, бывает непреодолимым. Вот почему основополагающе важна вера в Б‑га, наблюдающего за всем, о чем мы думаем, что говорим и делаем, и призывающего к ответу за невыполнение обязательств.