Бытование языка вообще едва ли не одной с человеческой жизнью важности, ему в еврейском Вавилоне тех лет автор придает очень большое значение. Уже на самых‑самых первых страницах — перевод Песни Песней на несколько языков и обсуждение этого перевода, буквально на следующих — русское, немецкое, греческое и армянское строительство в Иерусалиме (Вавилон наоборот — разные языки воздвигают единое).

Тут о «наукоградах» и о советских закрытых зонах. О черте оседлости. О вековой череде унижений, лжи и сопротивления. И далее, через сталинскую попытку создать новое еврейское гетто в виде ЕАО на Дальнем Востоке и «главпуровское отрицание Холокоста», Полян перебрасывает мостик к современной России, где, хоть и с оглядкой на президентский запрет антисемитизма, его ослиные уши торчат из‑под чиновных папах.

Легко увидеть в изображении разоренного города (после военных катаклизмов население Бучача уменьшилось в два раза) предчувствие надвигающейся Катастрофы, но не стоит делать из писателя пророка: увиденного с избытком хватило Агнону для печальных выводов. В сущности, все австрийские писатели, от Кафки до Гашека, от Рота до Музиля, евреи и неевреи, пишут об одном — о распаде старой Австрии, которого никто не хотел, но который все приближали.

Цви (Григорий Израилевич) Прейгерзон писал на иврите, живя в СССР. При этом он находил способ до 1934 года передавать свои рукописи в подмандатную Палестину, а потом, после долгого перерыва, уже в Израиль, участвовал в тамошней жизни под псевдонимом А. Цфони.

В «Итоне» (будем для простоты называть его так) исчезает мальчик. Труп находят в саду у Дрейфуса. Директора арестовывают. Разносятся слухи о его еврейском происхождении. Толпа неистовствует. Поджигают ближайшую синагогу, на могилах еврейского кладбища рисуют свастики. А мотив убийства, которое приписывают Дрейфусу, таков: дескать, мальчик разузнал скрываемую Дрейфусом тайну, его еврейство... Это говорит прокурор! Этому верит судья! В Англии. В 1990‑е годы.

Персонаж многих сказок — одиночество. Одиноки почти все герои, даже если они «любящие и любимые», даже если у них есть семья. И конечно, главный персонаж книги — Хайфа, ее реальная или вымышленная история, населявшие и населяющие люди или сказочные существа, происходящие на улицах этого города события, не только вымышленные, но и исторические, связанные с трагической историей еврейского народа и израильскими реалиями.

Обширные цитаты из периодики той поры воссоздают атмосферу времени, когда эйфория от утопии оправдывала насилие, а время представлялось набором пазлов, способных сложиться в любой задуманный рисунок. Полезен и разбор мифов шагаловедения, от места рождения художника (еще в 1987 году Александра Шатских доказала, что это как раз Витебск, а не Лиозно) до мандата, подписанного Луначарским (на самом деле назначение в Витебск в качестве уполномоченного по делам искусства подписал завотделом ИЗО Наркомпроса Николай Пунин).

...Врачи нью‑йоркской больницы «Ливанские кедры» замечают, что среди их пациентов с загадочной быстротой распространяется болезнь Альцгеймера. Объяснить этот феномен они никак не могут. Расследовать обстоятельства эпидемии предстоит Джо Бернстайну — ученому, ушедшему на пенсию, но не желающему отойти от дел.

Сфера интересов — ядро Освенцима, нормальный рукотворный ад. И конечно, у Эмиса очень многое рассказано с точки зрения мучителей, а не жертв. Но у жертв, если следовать и художественной, и исторической правде, было немного простора для философии. Меньше, во всяком случае, чем у пассажиров «верхних палуб».

Перед нами проходят еврейское независимое движение и жизнь московской богемы, советская и постсоветская академическая наука (причем не только гуманитарная), как в Москве, так и в провинции, еврейские религиозные общины времен позднего СССР и старообрядцы, зарубежные образовательные и научные структуры и Советская армия на излете своего существования.

Сегодня фирменная «бабочка» Генделева — рифмующаяся и с аксессуаром, который он любил носить, — опознается сразу же, еще до того, как читатель погрузится в чтение. Генделев, безусловно, понимал «преимущества» своей строфики, воспринимая их как конструктивные для своей поэтики. Впрочем, это не мешало иронически преломлять их: «Дай я пошлю тебе бабочку божию чушь безделку / с запиской на обороте вручить Хвостенко».

«После Капповского путча у нас, мальчишек, стал угасать интерес к текущей политике. Все политические направления опозорились одинаково, так что эта область потеряла всякую привлекательность. У многих из нас появились новые интересы: филателия, фортепиано или театр. Лишь некоторые остались верны политике, и с самого начала я обратил внимание на любопытное обстоятельство: это были тупые, грубые и несимпатичные ребята»