Нас окружали порядочные и отзывчивые люди, для которых существовала лишь одна национальность — хороший человек. А еврейские традиции добавляли колорита и подтверждали эту истину. Любовь к людям мы передали и нашим детям, а вместе с ней уважение к еврейской культуре, иудейским традициям. Дети — внукам. Поэтому для нас является священным и радостным каждую пятницу в шабат одной большой семьей собираться за гостеприимным столом и благодарить Б‑га за то, что мы вместе, живы, здоровы и счастливы

Реб Нохемл и правда не был плаксив. На похоронах или в Дни трепета, когда вся синагога рыдала в голос, он стоял в углу, втянув голову в плечи, и жмурился изо всех сил, но никогда не выжал ни одной слезы. Он очень из‑за этого страдал и завидовал всем, кто может поплакать всласть

По мере того как росло количество концентрационных лагерей и узников становилось все больше, без кремационных печей Прюфера было не обойтись. Cжигая тела прямо в лагере, нацисты не только оставались верны своему архаичному культу смерти, но и скрывали от населения соседних городов, сколько узников погибало каждый день в этих жутких местах

Война началась внезапно. В первый же день на город был авианалет, и я видела, как немецкий самолет спикировал вниз, тук‑тук пулеметом — и нет людей. Я увидела бегущую соседку, которая кричала на идише: «Они режут всех!» Это событие на меня очень повлияло, я испугалась, пришла домой и сказала маме и папе: «Я здесь оставаться не хочу. Я хочу уехать»

Разумеется, реб Шая, вы можете принести, что угодно, дело ваше. Но если еврей в бурю сразу бросает за борт талес и филактерии, чтобы облегчить корабль, я сильно сомневаюсь, что этот еврей спасется. Закладывая субботние подсвечники, вы рассчитываете, что Всевышний вам поможет?

Действие этой увлекательной книги для детей происходит в военные годы, в Белоруссии, где еврейский мальчик Зоня вступает в партизанский отряд братьев Бельских и помогает массовому побегу евреев из гетто, спасая таким образом и своих родных. «Зоня лег на спину и подложил под голову руки. Он смотрел на небо, где уже появились звезды, миллионы звезд, и пытался найти среди них ответ. Что такое война? Как это так: началась война? Вот так просто, как начинается дождь или поднимается ветер?»

Прихожу к городской станции, сажусь на подоконник напротив здания КГБ. Сижу и думаю: «Полно народу, как я его узнаю». И вдруг будто кто‑то меня в спину толкнул... Я встаю, подаю ему руку: «Здравствуйте, я Элькина!» Берл утверждал, что этот Щербаков был евреем. Черные глаза, шевелюра. Но чтобы в КГБ работали евреи?! Одним словом, я вернулась в Самарканд. Через две недели получила разрешение

Евреи, думал реб Бунемл, изливают свое горе, и им легче становится, а ему легче не станет. Он знает: столько лет ходить как в трауре и не радоваться даже в такой день, как сегодня, когда колодец починили, не подобает еврею, который верит в Высший суд и воскресение мертвых. Но что поделаешь, если ему тоскливо, будто он детей только вчера похоронил? На старости лет одиночество сильней ощущается. Ушел из дома, стал порушем — не помогло, вернулся домой — и того хуже

Хофец‑Хаим рассказывает о еврее, который каждый день изучал Мишну ради спасения души, потому что не мог положиться на детей. Когда они были маленькими, отец уделял им недостаточно внимания. Отдал их новым учителям, которые переписывают нашу Тору. А потом, когда дети подросли, еврей увидел, что некому будет по нему поминальную молитву читать

Сразу по приезду наш дом становится своеобразным центром притяжения. Мира очень любила принимать гостей и поддерживать связь с большим количеством людей... Мы уже больше соблюдаем субботу, больше соблюдаем кашрут. Все время появляются какие‑то идеи, которые Мира как хозяйка дома претворяет в жизнь: больше кашрута, больше одного, больше другого

Лишь единицы сделали для своего народа так много, как эта праведная женщина. Она спасла от смерти сотни евреев и помогла им обрести надежное убежище. Она брала на себя заботу о семьях, оставшихся без кормильца, став для них защитой и опорой. Она вызволяла еврейских детей из советских детских домов, где над ними нависала угроза ассимиляции

Менде обеими руками держится за деревянный парапет бимы и готовится считать деньги, которые дадут на колодец. Но коен не дал ничего, и когда доходит до лейви, переписчика Лозера, Менде уверен, что этот скупердяй тоже ничего не даст, даже на Палестину. Однако Лозер дает целую трешку на Палестину, а на колодец — ни копейки