Прихожу к городской станции, сажусь на подоконник напротив здания КГБ. Сижу и думаю: «Полно народу, как я его узнаю». И вдруг будто кто‑то меня в спину толкнул... Я встаю, подаю ему руку: «Здравствуйте, я Элькина!» Берл утверждал, что этот Щербаков был евреем. Черные глаза, шевелюра. Но чтобы в КГБ работали евреи?! Одним словом, я вернулась в Самарканд. Через две недели получила разрешение

Евреи, думал реб Бунемл, изливают свое горе, и им легче становится, а ему легче не станет. Он знает: столько лет ходить как в трауре и не радоваться даже в такой день, как сегодня, когда колодец починили, не подобает еврею, который верит в Высший суд и воскресение мертвых. Но что поделаешь, если ему тоскливо, будто он детей только вчера похоронил? На старости лет одиночество сильней ощущается. Ушел из дома, стал порушем — не помогло, вернулся домой — и того хуже

Хофец‑Хаим рассказывает о еврее, который каждый день изучал Мишну ради спасения души, потому что не мог положиться на детей. Когда они были маленькими, отец уделял им недостаточно внимания. Отдал их новым учителям, которые переписывают нашу Тору. А потом, когда дети подросли, еврей увидел, что некому будет по нему поминальную молитву читать

Сразу по приезду наш дом становится своеобразным центром притяжения. Мира очень любила принимать гостей и поддерживать связь с большим количеством людей... Мы уже больше соблюдаем субботу, больше соблюдаем кашрут. Все время появляются какие‑то идеи, которые Мира как хозяйка дома претворяет в жизнь: больше кашрута, больше одного, больше другого

Лишь единицы сделали для своего народа так много, как эта праведная женщина. Она спасла от смерти сотни евреев и помогла им обрести надежное убежище. Она брала на себя заботу о семьях, оставшихся без кормильца, став для них защитой и опорой. Она вызволяла еврейских детей из советских детских домов, где над ними нависала угроза ассимиляции

Менде обеими руками держится за деревянный парапет бимы и готовится считать деньги, которые дадут на колодец. Но коен не дал ничего, и когда доходит до лейви, переписчика Лозера, Менде уверен, что этот скупердяй тоже ничего не даст, даже на Палестину. Однако Лозер дает целую трешку на Палестину, а на колодец — ни копейки

Плохо дело, говорит Менде, в Синагогальном дворе нечисть завелась. Где развалины, там и бесы. Не помогает даже, что кругом синагоги и еврейские дома с мезузами на дверях. Однажды шел он мимо разрушенного колодца и слышал, как бесенята прыгают в него из пустого ведра. Потом вылезают по заплесневелым камням наверх, опять забираются в ведро и опять прыгают. Есть только один способ от них избавиться: Михла должна пожертвовать на ремонт колодца

Если кто‑то из евреев попадал в больницу или женщина рожала, родители обязательно навещали их, готовили им еду, заботились, как могли. И то же самое делали другие люди для нас. Когда мама рожала, а мы были еще маленькие, к нам приходили еврейские соседи, которые соблюдали кашрут. Они опекали нас, приносили еду, брали к себе ночевать и т. д. Двери у нас были всегда открыты. Я даже не помню, чтобы мы закрывали дверь, когда уходили

И жизнь, и смерть придворного еврея символичны для эпохи барокко, в которую он жил — эпоху перехода от Средних веков к Новому времени. В действительности же карьера придворного еврея служит символом судьбы еврея во все времена. Век за веком еврей помогал пролагать путь в новую эру, чтобы в итоге оказаться между жерновами старых, отживших сил — и новых, которые при его содействии давали миру надежду на лучшее будущее

Роды в советских роддомах и недельная госпитализация после родов могут служить темой для отдельного очерка. Матерящиеся акушерки, кошерная еда, передаваемая мужем на веревке на четвертый этаж больницы под покровом тьмы. Инфекции, антисемитизм. Так, в 1979 году, когда я входила в палату с десятью соседками, они начинали громко обсуждать дело врачей‑отравителей

Стоят гои с топорами, копьями, ружьями и просят евреев: «Мы вас озолотим, осчастливим, только поцелуйте крест и скажите, что тысячи лет назад Всевышний принял вид человека». Евреи стоят, дрожат: «Заберите наше имущество, сделайте нас рабами, только не убивайте». А чернь хохочет, их священник смеется, и все гои смеются: «Еврейчики помирать боятся. Так поцелуйте крест, глупцы, трудно, что ли?» Но евреи плачут и кричат: «Нет, нет, нет! Б‑г принял человеческий облик? Никогда! Мы верим в единого Б‑га, и можете нас убить!»

Ох уж эта еврейская манера подсматривать, кто что изучает. Как увидят старика с книгой Иова, сразу вздыхают, один спрашивает, кто у него умер, другой удивляется, почему он не молится перед омедом, если он в трауре. Бунемлу не хочется, чтобы к нему в книгу заглядывали, а то придется рассказывать, как, что да почему...