На их плечах: Зисл Нихензон (Левенгарц)
В издательстве «Книжники» готовится к выходу книга «На их плечах». Это воспоминания о женщинах, соблюдавших законы иудаизма и сохранявших традиции в годы советской власти. Составитель книги Хаим‑Арон Файгенбаум, чья семья тоже прошла трудный путь подпольного соблюдения, собрал воспоминания еврейских женщин или воспоминания о них, дабы показать, что, в то время как мужчины уходили на заработки, воевали или сидели в лагерях, именно женщины сохраняли традиционный уклад, соблюдали кашрут, давали детям религиозное воспитание.
Зисл Нихензон (Левенгарц)
Родилась в Изяславе (Украина) в 1927 году, эвакуировалась в Самарканд, потом жила в Москве, Черновцах, Фрунзе, в 1959 году с мужем и тремя дочерьми выехала в Израиль. Рассказ Зисл был записан в 2014 году. В 2020‑м она умерла.
Зовут меня Зисл Нихензон, но в Союзе никто не мог такого имени выговорить, и поэтому меня называли Зинаидой. Родилась я в 1927 году на Украине, в городе Заслав (Изяслав), это маленький городок в Каменец‑Подольской области . В этом городе жило много евреев, и все говорили на идише. И мы дома говорили на еврейском языке. Мои сестры даже окончили гимназию на идише. Нас в семье было три девочки и три мальчика. Я была самой младшей. Многие вышли замуж и уехали из Заслава еще до войны. Одна сестра жила на Кавказе, другая — на Дальнем Востоке, все братья — в Москве, кроме брата Давида, который был старше меня на три года и еще жил в Заславе с мамой и с папой. С шести лет я ходила в еврейскую школу, в талмуд тору . Это было при коммунистах, но я еще успела проучиться в ней четыре года. Потом, когда мне было десять‑одиннадцать лет, меня перевели в большую школу — русскую, общую. Мол, нет у нас никакой разницы: евреи, русские — все мы равны. И там я училась до того, как война началась. В то лето мы оставили этот город. Я и папа.
Война началась внезапно. В первый же день на город был авианалет, и я видела, как немецкий самолет спикировал вниз, тук‑тук пулеметом — и нет людей. Я увидела бегущую соседку, которая кричала на идише: «Они режут всех!» Это событие на меня очень повлияло, я испугалась, пришла домой и сказала маме и папе: «Я здесь оставаться не хочу. Я хочу уехать». — «Куда ехать? Куда ты убежишь? Кончится война, и все придут обратно». Я говорю: «Я хочу уехать прямо сегодня» — и плакала, и плакала, и плакала. Я была в ужасном состоянии. Мама не знала, что со мной делать. Так как мы были религиозной семьей, папа пошел к даяну и спросил: «Что мне делать с моей младшей дочкой? Она не переставая плачет, хочет уйти. Если мы не уйдем с ней, она уйдет одна». Даян ответил: «Реувен, сейчас военное время. Надо к таким вещам прислушиваться. Вам надо всем бежать. Возьми детей, жену и уходи». Но так не вышло. Мама сказала, что не может бабушку оставить, не может дом оставить. В конце концов они договорились, что папа поедет со мной на неделю в Киев. И мы уехали, а все остались, никто не захотел с нами ехать. Заслав был недалеко от границы с Польшей, и в городе было много военных. Их семьям дали все возможности эвакуироваться: были эшелоны, чтобы люди могли уехать, но никто не хотел оставлять город.
Я просила Давида поехать с нами, но он отказался: «Нет, — говорит, — мы не едем с вами, мы едем только на велосипедах». Он организовал всех своих товарищей, у всех были велосипеды. Им казалось, что это увеселительная прогулка, они не очень еще понимали, что происходит, это были самые первые дни войны. Никто не хотел уезжать, боялись за дома. В Заславе жили все наши родственники, точнее, все мамины родственники, никто не тронулся с места, все остались — и теперь никого нет. В нашем городе все случилось как в Бабьем Яру: разделили людей на группы и всех положили.
До войны в нашем городе было примерно четыре‑пять тысяч евреев. Евреи в Заславе были в основном религиозные. В нашем городе, между прочим, еще Бааль‑Шем‑Тов бывал: он пришел, организовал людей, и они построили ему синагогу. И всегда, когда была нужда в деньгах, он посылал к нам шлухим . Про это есть даже такая история. Однажды пришли шлухим деньги собирать, а ведь люди не всегда работали в городе, иногда за городом. И те, кто работал за городом, не знали об этом приезде. И обошли их, но женщины, мужья которых были за городом, узнали и пришли сказать, что, мол, они тоже хотят поучаствовать в мицве. И им говорят, что деньги уже отправили, но обещали этим женщинам узнать, что им делать. А у этих женщин денег же не было, так одна принесла подушку, другая — вещи из дома, только чтобы выполнить мицву. Они так сильно плакали, тоже хотели выполнить мицву, и у них всё взяли, чтобы они остались довольны. А деньги собирали, чтобы выкупить одну семью. В то время города и деревни принадлежали господам, и один еврей такому господину задолжал, а тот взял всю его семью в заложники, бросил их в подвал на хлеб и воду, пока тот не вернет долг. Там вот в нашем городе очень‑очень‑очень соблюдали то, что Бааль‑Шем‑Тов сказал. Были привязаны к традиции, от отца к сыну переходило, передавалось как наследство.
Если же говорить о нашей семье, то о папиных родственниках я знаю немного. Его семья из Житомира, религиозная. Папа говорил, что у него было больше братьев, чем сестер, не все остались религиозными: разъехались в большие города и забыли, что они евреи. Девочки больше придерживались традиции. Мы встречались с его семьей, но особенного сообщения у нас не было. Не знаю почему. Я даже не знаю, писали ли они друг другу письма.
Мой дедушка с маминой стороны был большой талмид . Он сидел и целый день учил Тору. У бабушки же было четырнадцать детей, и она должна была обеспечивать их. И она покупала у крестьян зерно: пшеницу, рожь — все, из чего делают хлеб. А потом продавала. У нее были склады. И так она содержала всю семью. У нее был большой дом, она вела все хозяйство. Дедушка, может, и помогал, но в крайних случаях. Если что‑то было не в порядке, так он вмешивался.
Мама была вторым ребенком в семье. Там было много девочек и много мальчиков, четырнадцать детей. Большинство маминых сестер и братьев уехали из Заслава. Эти девочки и мальчики решили, что в маленьком городе им нечего делать: они хотят учиться, они хотят больше свободы. Некоторые мальчики уехали в Аргентину, другие — в Америку, еще в 1905 году. И потом послали бабушке приглашение: «Приезжайте всей семьей!» — но бабушка отказалась. Она сказала: «Туда я не еду» — и не поехала, она уже знала, что с ее детьми сделалось: они все стали нерелигиозными. Бабушкины дочери не так далеко уехали: вышли замуж и разъехались по округе, по Украине. В городе осталась только моя мама и две ее сестры. Когда мама вышла замуж, то они с папой построили дом прямо напротив бабушки. Так и жили.
Я помню, как в праздники мама всегда принимала несколько семей. Вокруг этого городка были еще поселения. Евреи оттуда приходили на праздники, потому что у них своей синагоги не было. И мама всегда приглашала. Она очень много готовила. На Швуэс , например, делала блинчики. Еще любили кушать щавелевый суп. Швуэс был очень веселым праздником.
Когда началась война, мама осталась с бабушкой — так они там все и погибли. Только тот, кто уехал, выжил. Младшая мамина сестра — ей было тогда лет 26–27 — в день, когда началась война, уехала навещать родственников. Поехала навестить, но очень быстро вернулась и не застала никого. Так как войска еще отступали, она вместе с войсками ушла пешком — так она осталась в живых.
Мой брат Давид погиб, другой брат был в армии и не вернулся с войны. Остался еще один брат, который жил в Москве. Еще были две сестры. Одна жила на Дальнем Востоке, другая — на Кавказе. И во время войны они решили, что та, что на Дальнем Востоке, должна приехать на Кавказ. Она приехала, но по дороге споткнулась, выходя из вагона, разбила ногу и приехала к сестре уже больная. Сестра перевела ее в Москву на лечение, а там вместо того, чтобы лечить больную ногу, начали лечить здоровую. Закончилось все ампутацией.
Мы же с папой уехали из Заслава, доехали до Харькова. В Харькове нам сказали: «Стоп, дальше не едете». — «Почему?» — «Потому что военное время». Привезли нас в колхоз около Харькова: надо работать, надо дать что‑то для фронта. Мы написали письмо или, вернее сказать, дали телеграмму моей сестре — той, что жила на Кавказе, в Нальчике. Сообщили: «Мы остались живы и здоровы, мы хотим приехать к тебе. Нас не пускают». В конечном счете мы задержались в этом колхозе на пару месяцев, пока она не получила наше письмо, не попросила, чтобы нам разрешили уехать, и не прислала подтверждение, что она готова нас принять. Разрешили. Мы уехали. Приехали в Нальчик, немцы туда не дошли еще, но они продвигались очень быстро, и через год‑полтора нам с Кавказа тоже пришлось бежать. Через Каспийское море, в Среднюю Азию. Туда к этому времени уже тетя приехала, младшая мамина сестра. В итоге мы приехали в Самарканд и там остановились. Дальше уже никуда не ехали.
В Самарканде в школу меня не взяли, и я пошла в техникум, а туда как раз эвакуировали ростовский техникум, где учили делать фильмы. Туда я и пошла. А что мне было делать? В любом случае первые два года — общая программа, а потом, Б‑г даст, увидим, что будет. Училась я там недолго, нашла работу.
Одному человеку, который был на фронте и потерял там руку, дали возможность открыть артель. Тогда не было фабрик. Что делали в этой артели? Спички. Во время войны не было же ничего. Сначала я работала и училась, но вскоре оставила учебу и уже только работала — это приносило какие‑то деньги. Тетя была медсестрой, так что она сразу устроилась в больницу. Папа тоже работал в артели, которая работала на армию, помогала фронту: там вязали шерстяные чулки и носки. В Самарканде же шерсти было очень много. Я тоже брала домой шерсть — вязать носки, чулки, перчатки. Там я научилась вязать все. Папа при этом никогда не работал в субботу, потому что в артели главное было сделать норму. Так он вырабатывал свою норму и не приходил в субботу. Я тоже могла в субботу не приходить. И сестра в субботу не работала.
Когда кончилась война, папа поехал в Заслав, он говорил: «Я не верю, что это может быть так». Надеялся, что он кого‑то найдет. Никого он не нашел, конечно. Ему нееврейка, что до войны приходила к нам в субботу, сказала: «Реувен, идем, я покажу тебе, где могила». Могила была в километр длиной. Это все, что она ему показала. Он не верил. А дом наш выстоял, в нем нееврей жил, но он не был хозяином, так что он нам заплатил. И в бабушкином доме жили, но тетя тоже его смогла продать. Брат мой приехал из Самарканда, предупредил папу, чтобы он не думал даже о том, чтобы остаться там. «Он хочет посмотреть? Пожалуйста!» — но остаться там он не разрешил: «Хватит!» Он велел нам всем приехать в Москву. И мы приехали.
В девятнадцать с половиной лет я вышла замуж, хупа у нас была в Черновцах. Черновцы — это Буковина, Западная Украина. Как я оказалась в Черновцах — отдельная история. Со своим будущим мужем Залманом Левенгарцем я познакомилась еще в Самарканде. Он тоже был из религиозной семьи, они эвакуировались из Москвы: семеро детей, папа и мама. И у него, и у меня была одна и та же мысль, что надо уехать из России. Это меня привязало к нему. После войны все они вернулись в Москву, у них в Подмосковье был дом. В Москве уже пришла решимость совсем оставить Россию. Я хотела ехать с польскими евреями. В Самарканде было очень много польских евреев, это было легче всего — уехать с ними. Я еще из Самарканда хотела уехать. И звала всех, говорила, что сейчас есть возможность. Папа сказал, что он ни за что не поедет. Он решил: «Мы сначала приедем домой», — он хотел все увидеть своими глазами. Потом он сказал: нет, я остаюсь в Москве. Никто меня не поддержал. Я решила ехать в ту сторону, где есть граница. Семья моего будущего мужа уехала, многие семьи ехали, но многие опоздали, и мы опоздали, граница уже была закрыта. Так мы оказались в Черновцах.
Хупу мы делали дома, точнее, во дворе. Мы снимали комнату у одной еврейской старушки. У нее был дом, двор, сад, и вот в этом закрытом дворе сделали хупу. Наша хупа была 12 нисана, за день до бдикат хамец . Как‑то внучка спросила меня: «Как могли поставить хупу за два дня до Песаха, надо же было убирать хамец?» Я ей объяснила, что хамеца особо и не было, нечего было убирать. На хупе было 25 человек, средств почти не было, денег было только или на платье к свадьбе, или на курицу для угощения. Конечно, я выбрала курицу, и из нее моя свекровь сварила большую кастрюлю супа для всех гостей. Кто‑то из них принес пирог, вот суп и пирог были свадебной трапезой для всех.
Вообще‑то в Черновцах было много синагог, на каждом шагу была синагога, но мы очень остерегались. За год до того, как мы приехали туда, в один прекрасный день всех евреев, которые жили в Черновцах, подняли — а они были очень зажиточные и богатые — и сослали их всех в Сибирь , а дома, квартиры их красивые остались.
Кто хотел, мог ходить в синагогу, но мы не ходили. Боялись. Муж ходил в миньян. Когда организовывали миньян у кого‑нибудь дома, туда мужчины только шли, женщины не ходили. Но когда была Симхат Тора, то вечером я приводила детей в синагогу и сама приходила, а утром мы не ходили. Помню, как мы танцевали, пели в синагоге.
С кашрутом было непросто, никакого кошерного мяса, конечно, нельзя было купить. Можно было достать живую курицу или индюшку. Больше ничего не было. Носили шохету. Нужно было взять большую сумку, закрыть ее. Чтобы никто не знал, куда мы идем и зачем мы идем. Это не то, что сегодня, когда заходишь в магазин и покупаешь готовое. Я дома пекла халы. При этом мы оба работали в артелях: и я, и муж. Работать было необходимо: содержать семью, платить за квартиру.
Дома мы говорили между собой и с детьми только на идише, но если рядом были чужие люди, переходили на русский.
В 1953 году мы уехали во Фрунзе, потому что оттуда нам могли помочь уехать в Израиль и там была возможность найти работу без необходимости ходить на службу по субботам. Там старшая дочь пошла в школу, но в субботу она на уроки не ходила. И каждый раз это была целая проблема. Ведь невозможно все время придумывать новые причины, все оправдания быстро закончились. Мы пытались задобрить учительницу подарками, но это не помогло, директор взял все в свои руки. Он сказал: «Я партийный человек и не разрешу никому остаться в субботу без школы. Есть закон, что все должны учиться», но это не помогло, мои дети не ходили.
Однажды всем детям в классе повязали красные галстуки, но моя дочь, которая была очень тихая и послушная, сорвала его перед всем классом и бросила на пол. После этого учительница пришла к нам домой и принесла штук 10 галстуков и пригрозила: «Вы не умеете воспитывать детей, если так будет продолжаться, мы их заберем и будем воспитывать сами». Они могли забрать детей и оставить нас ни с чем. Этого не случилось, но это было очень тяжело. Антисемитизма, правда, в классе не было. Относились к детям хорошо, но после школы никакой особенной дружбы не было. Мы каждый раз говорили, что мы уезжаем на субботу. «Сколько раз вы будете уезжать?» — но это никого не касалось, мы делали то, что нам нужно. Это был секрет, и старшая дочь была уже большая, все понимала, а вторая еще не ходила в школу, у них разница в два с половиной года.
Это была наша последняя остановка в Союзе — Фрунзе, Киргизия, оттуда мы уже выехали в Израиль. В Киргизии все наши проблемы оставались проблемами, пока мы не уехали. Отъезд был решением всех проблем. И, слава Б‑гу, Б‑г помог, и мы уехали.
Мой муж еще в Самарканде работал с одним польским парнем, который не успел уехать. Он сказал: «У меня есть знакомый там. Я могу так сделать, чтобы вам разрешили по этому вызову уехать», и он добился этого по знакомству. То есть в конце 1957 года этот товарищ сказал, что он может нам помочь, а выехали мы в 1959‑м. К этому моменту мы уже были женаты больше 10 лет, у нас было три девочки.
Мы ехали через Польшу. Можно было приехать и сразу уехать в Израиль, но мы по какой‑то причине задержались. И потом нам пришлось ждать, ждали мы два года, а потом уже уехали в Израиль. В Польше нас нашла тетя, мамина сестра, из той части семьи, что уехала в Америку. Она просила, чтобы мы приехали в Америку, не в Израиль. Мой муж обратился с этим вопросом к Ребе , он был все время на связи с ним. Любой вопрос — к Ребе. Он был нашей путеводной звездой. Ребе сказал: «Рак эрец а‑кодеш», «Только Святая земля». Тетя даже приезжала нас навестить несколько раз. Она очень жалела, что мы не приехали в Америку. Она нам прислала сертификат — это стоило в те годы много денег, и никто не поехал. Ей было очень больно, но что она могла сделать. Она свое сделала. Она поддерживала с нами связь, помогала нам.
Первый год в Израиле был очень тяжелый. Мы приехали в Кфар‑Хабад , в Кфар‑Хабаде ничего еще не было построено. Дали нам комнаты, но там невозможно было жить. Когда начались дожди, все потекло. Там просто еще не было условий, чтобы можно было жить. Мы послали письмо Ребе, Ребе сказал спросить у раввинов. Раввины решили, что лучше вначале поселиться в Бней‑Браке, а потом переехать в Кфар‑Хабад, когда будет куда ехать. Кроме того, были большие сложности с работой. Специальность моего мужа — текстиль, но он не мог найти себе подходящей работы. Мы спросили у Ребе. Ребе сказал, что нужно посоветоваться с нашими знакомыми, что для нас лучше. Люди нам посоветовали открыть магазин. Так мы и сделали. В Бней‑Браке продавалась тогда лавка. Хозяева были уже немолодыми людьми, муж и жена, их дети уже все создали свои семьи. И она сказала, что ей уже тяжело работать. Они хотели продать свою лавку, мы хотели купить, но у нас не было денег. Как покупается магазин без денег? Они были вижницкими хасидами и хорошими людьми, сказали, что обсудят друг с другом и решат, как это можно сделать. И решили, что можно отдать нам лавку на выплату, чтобы мы каждый год выплачивали какую‑то сумму. Они сначала посмотрят, как идет у нас дело, может, оно не пойдет вообще. Ну, так и было. Мы возвращали этот долг много лет, но что было делать. Мы в этой лавке очень тяжело работали. Это была лавка, где все продавалось вразвес. В те годы еще не было продуктов в упаковках. Например, мы открывали бочку с оливками и продавали вразвес. И сыры так же. Мы столько там работали!
Когда завозили продукты, надо было все так уложить, чтобы люди могли к нам зайти. Холодильника тогда не было, был специальный шкаф, утром покупали кусок льда и клали в шкаф и так хранили продукты.
Одним словом, работали, доход был. Это при том, что за 10 лет мы ни разу не подняли цены. Очень маленький был доход. Мы приехали из России, мы привыкли. Хлеб есть. Живем. Так и жили. В каникулы все дети приходили помогать. В эрев Песах было особенно тяжело, практически невыносимо. И день и ночь работали, и дом нужно еще привести в порядок, это ведь и для нас тоже праздник. Дети помогали. Они были еще маленькие, но помогали. Таково русское воспитание, что каждый должен помогать всем прежде всего. На одиннадцатый год я сказала, что больше не могу работать так, мне больше не под силу. И мы сдали наш магазинчик. Никто не хотел покупать такую маленькую лавку. За 10 лет здесь многое изменилось, магазины появились большие, а наша лавка была совсем крошечная. Так что помещение сняла под ателье одна женщина. Она продавала платья. Это было хорошо, ведь для магазина это помещение уже не годилось — слишком маленькое.
После этого муж снова обратился к Ребе. Должна сказать, что мы часто бывали у Ребе, получали от него большую поддержку. К этому моменту уже приехали из России родители мужа, его братья. Они все специализировались на текстиле, потому что в России эта профессия позволяла в субботу не работать. И мой муж вместе с братьями решил организовать фабрику. Это была совсем маленькая фабрика вначале, и они сами на ней работали, чтобы никому не платить зарплату. После того как мой муж ушел, два его брата продолжили дело. В конечном счете фабрика просуществовала семь лет, но закончилось все неудачно. Они ее закрыли и продали.
У меня же в это время была работа другого рода — я помогала детям, у нас к этому моменту уже родились внуки. У каждой из моих дочерей по восемь детей, кроме одной, у которой пять. Они уже сами бабушки. Слава Б‑гу, у меня много внуков и есть даже правнуки. Сейчас одна моя дочь живет в Кфар‑Хабаде, другая — в Иерусалиме, а третья уехала в Париж. У ее мужа умер отец, а он был раввином в Париже. Ее муж был самый старший из братьев, и он получил это место. Все ее дети уже тоже женились, уже родились внуки, все живут здесь, а она каждые праздники приезжает к ним с мужем. У старшей дочери один сын живет в Бразилии, другой — в Америке, девочки тут остались, живут в Цфате. Одна моя внучка вышла замуж и уехала в Австралию. Они все уже взрослые. Мои дети, хоть и росли в России, всегда знали, где их место.
Мой папа тоже приехал в Израиль, но значительно позже — в 1966 году. Он в Москве женился второй раз. Детей в этом браке у него уже не было, она была немолода. И у нее была цель — уехать из России. И она его толкала к этому. И он приехал, единственный из нашей семьи.
Я же в Советский Союз больше не возвращалась, хотя мне бы хотелось съездить, сходить на кладбище в Заславе, но это непросто. Мой внук был в Киеве — он там учился. И однажды он мне позвонил: «Я еду к тебе домой. В твой дом, где ты жила. Я могу посетить это кладбище». Он взял водителя — там от Киева недалеко, четыре часа, — приехал туда, нашел наш дом, зашел. В доме жил нееврей, но он ему разрешил зайти, посмотреть. Внук его спросил: «Где кладбище?» Он говорит: «Я не знаю, нету никакого кладбища», но внук смог найти евреев, те ему подсказали. Нужно было отъехать на три километра от города. Объяснили шоферу, куда ехать. Шофер поехал и заплутал, не смог найти, так что внук так туда и не попал. Сейчас у нас есть одна знакомая из Рамота, и ее дедушка ездит туда каждый год. Я его просила, чтобы он сфотографировал кладбище, но он этого не сделал. Мои дети и внуки сказали, что не готовы ехать со мной зимой, а летом — может быть. Так что я думаю, если Б‑г поможет… Но мы можем думать, а Он для нас решит, да или нет.
На их плечах: Лея Пинсон
На их плечах: Мира Кричевская
