В издательстве «Книжники» готовится к выходу книга «На их плечах». Это воспоминания о женщинах, соблюдавших законы иудаизма и сохранявших традиции в годы советской власти. Составитель книги Хаим‑Арон Файгенбаум, чья семья тоже прошла трудный путь подпольного соблюдения, собрал воспоминания еврейских женщин или воспоминания о них, дабы показать, что, в то время как мужчины уходили на заработки, воевали или сидели в лагерях, именно женщины сохраняли традиционный уклад, соблюдали кашрут, давали детям религиозное воспитание.
Мира Кричевская
Родилась в 1947 году в Баку, в 1972 году переехала с мужем и старшей дочерью в Израиль. Мендл Кричевский рассказывает о своей жене.
Все звали ее Мира. Родители, когда давали имя, конечно, имели в виду еврейское имя Мирьям, но, насколько я помню, в паспорте было написано просто Мира, не Мирьям. Ее девичья фамилия Кравицкая, так что даже менять, в некотором смысле, особенно не пришлось: с Кравицкой на Кричевскую.
Мира родилась после войны в 1947 году в Баку. Ее родители — ашкеназские евреи, но по ряду причин оказались в Азербайджане. Ее мама, мне кажется, даже уже родилась в Баку, но исторически семья мамы — из Белоруссии.
Мы поженились в 1970‑м, до этого Мира жила в Баку, училась в Новосибирске. Она была музыкантом, у нее было высшее музыкальное образование: окончила училище, потом поступила в Новосибирскую консерваторию. Когда мы женились, она как раз оканчивала консерваторию. Естественно, когда училась, жила в Новосибирске, а на каникулы приезжала домой. Все каникулы, все‑все, она проводила дома. Среда музыкантов — это среда определенного поведения, достаточно вольного во всех отношениях, но у Миры всегда было чувство, что надо себя «держать», это у нее всегда где‑то глубоко сидело. Она помнила, из какой она семьи, какой у нее отец.
Познакомились мы следующим образом. Сам я из Подмосковья, моя семья жила в Ростокине. У Миры же был брат — профессор Нафтали Кравицкий; к сожалению, он тоже уже ушел, зехер цадик ли‑враха . Он жил под Москвой, и она приезжала к нему в гости — там мы и познакомились. Хотя, честно говоря, и наши родители были знакомы. Мой отец хорошо знал ее отца реб Ошера и ее брата Нафтали. Мы жили не так далеко, а хабадники старались поддерживать связь друг с другом. Они были знакомы еще в Самарканде, чуть ли не наши дедушки были знакомы. То есть нельзя сказать, что наша встреча было чистой случайностью.
Мы познакомились и быстро решили пожениться и, слава Б‑гу, сыграли свадьбу где‑то в 1970 году. Мира в этот момент оканчивала консерваторию, сдавала уже последние экзамены, по‑моему. Хупа у нас была такая полуподпольная. Сняли какую‑то столовую, все приготовили, было много людей, очень много знакомых, веселая свадьба получилась. При этом, конечно, были люди, которых мы не хотели посвящать, и для них сделали отдельную свадьбу. У нас в конечном счете чуть ли не три свадьбы получилось. В 1970‑м мы поженились, в 1971‑м у нас родилась дочь, а в 1972‑м мы уже приехали в Израиль.
Отец Миры Ошер Кравицкий был очень известен в хабадских кругах. Маму Миры звали Тамар Гинзбург, по мужу — Кравицкая; она была не из религиозной семьи, а из семьи сионистов. И получилась у них такая традиционная семья. Я приезжал в гости и помню, что у них была кошерная кухня. Даже помню, когда мы гостили в Баку, какую‑то курочку мне дали нести к шохету. Я еще принес курицу к шохету, а он старый, руки дрожат, говорит мне: «Ты держи курицу, а я буду резать» — а я вида крови совершенно не выдерживаю. Я говорю: «Нет, я не могу себе этого позволить» — а там был брат ее: «Пусть он держит». Они старались соблюдать, в основном для отца, из уважения к нему. То есть дома все делали кошерно для отца, а вне дома мы кушали, где кушалось, ортодоксального соблюдения не было. С другой стороны, Мира всегда была, что называется, а идишетохтер . Традиция где‑то сидела внутри, сидела всегда, но наше вхождение в традицию началось уже в Израиле. Медленно, постепенно, но слава Б‑гу…
Дедушка Мирин, отец моей тещи, был в свое время, насколько я помню, директором ивритской гимназии. Они до какого‑то возраста говорили дома только на иврите, но русский в семье тоже, конечно, знали. То есть такая семья бакинских сионистов. Я даже не знаю, можно ли это назвать сионизмом. Они увлекались идеями возрождения иврита, но не с религиозной точки зрения, хотя дома сохраняли традиции: соблюдали Пасху, праздники и так далее. У Тамар было два брата. Одного брата звали Михаэль Гинзбург, но он потом сменил фамилию, ивритизировал ее и стал Ярди, как река Ярден. Он был горячий сионист и чуть ли не в 14 лет, где‑то в 1920‑х годах, пешком убежал в Палестину. Здесь он был тяжело ранен во время какого‑то арабского теракта, его перевезли во Францию, где он окончил университет. Во время Второй мировой войны успел выехать в Америку. Он был очень талантливый: зарегистрировал 46 патентов, открыл фирму, разбогател. Даже дружил с Хаммером — был такой знаменитый промышленник, нефтяник . И этот Мирин дядя мог себе позволить приехать в Советский Союз. Мы с ним встречались. Очень интересный человек, он потом жертвовал деньги на Институт Вейцмана. Это один брат Тамар, а второй брат тоже был очень талантливый, он остался в России, остался Гинзбургом, был лауреатом Сталинской премии, химиком. На старости лет, когда Союз уже начал разваливаться, он переехал в Америку и издал там три сборника стихов на иврите, очень красивом иврите, хотя он десятки лет на нем не говорил, но, видимо, они так хорошо его когда‑то учили.
Сама Тамар была преподавателем английского языка. У нее были способности к языкам: она, например, не знала идиша, но для мужа выучила. Все ее дети прекрасно говорили по‑английски.
Папа Миры — из хабадской семьи, и он был очень известен в Хабаде. Его семья, по‑моему, из Харькова. У Ошера, кажется, были еще брат и сестра, такая Таня‑Тейбл. Их, конечно, никого уже нет в живых. Кстати, сын этой сестры живет в Израиле — Марик Човник, она по мужу была Човник.
У самой Миры тоже было два брата. Одного звали Нафтали Кравицкий, тоже хабадник, — он раньше всех нас уехал в Израиль. Официально в России он был записан как Толик, Анатолий. Он очень здорово соблюдал, очень соблюдал традиции. Нафтали был рожден от того же отца, но от другой матери, от первой жены Ошера, — она умерла, и Нафтали растила уже Тамар. Его мать была из очень известной семьи хабадской, его дедушкой был такой Шмае Деров. Нафтали воспитывался в Самарканде и сохранял верность традиции. Затем рос в Баку, учился в Москве в МФТИ — Московском физико‑техническом институте; это очень тяжелый институт, считался самым сильным институтом в Союзе в этой области. Одаренный математик. Очень талантливый человек, знал несколько языков блестяще. При этом соблюдал: например, тайно накладывал в институте тфилин и, когда женился — еще в России, — создал хабадскую семью. Его дети даже в школу почти не ходили. Потом он репатриировался в Израиль в 1971 году, но и после переезда остался верен Хабаду. Был профессором, заведовал кафедрой в Беэр‑Шевском университете и в Реховоте. У Миры есть и младший брат — он живет в Америке.
Мирины родители тоже репатриировались в Израиль, даже раньше нас немножко. Когда они получили разрешение, я сказал: «Не ждите нас, езжайте» — а Нафтали уже был в Израиле к этому моменту. Они хотели нас подождать, но я сказал «Езжайте!», потому что с советской властью не шутят: дают разрешение — надо ехать, а то потом нам дадут, вам не дадут. Мы помогли им выехать, послали вещи, потом, слава Б‑гу, и сами выехали. Тоже со всякими чудесами. Все это произошло довольно быстро. Мирины родители уехали, может быть, в конце 1971‑го или в начале 1972‑го, а мы — в мае 1972‑го.
Вообще, Мирина семья в Баку считалась интеллигенцией — благодаря ее маме, кстати. Это был дом, где люди могли видеть живую традицию: Песах, мацу. Правда, нужно отметить, что в Баку была более доброжелательная атмосфера в этом плане, чем в Москве, скажем. Вот у нас дома таки надо было все скрывать, а в Баку было спокойнее, это был интернациональный город. Ее лучшая подруга была, кстати, еврейкой, а другая — армянкой. Может быть, и русские подруги были. В Баку — по‑моему, даже до сегодняшнего дня — к евреям очень лояльно относятся. Относились и относятся. В свое время вообще была интернациональная атмосфера, пока не начали бить армян, которых было полно в городе. Но, кстати, когда начали бить армян, то евреи, которые внешне похожи на армян, всегда знали, что если они покажут, что они евреи, то никто не причинит им вреда. Даже разъяренная толпа.
Мы приехали в Израиль, поселились в Беэр‑Шеве, я начал работать в университете в Беэр‑Шевском, с небольшой очень зарплатой. Она — в консерватории (это, скорее, громкое название). Мира несколько раз выступала, но она не любила солировать, зал давил на нее. Она аккомпанировать любила. Потом у нас, слава Б‑гу, дети пошли один за другим, была большая семья, 11 детей. Было немножко тяжело преподавать в консерватории, и Мира просто давала уроки — немного, то там, то тут.
Сразу по приезду наш дом становится своеобразным центром притяжения. Мира очень любила принимать гостей и поддерживать связь с большим количеством людей. Потом я попадаю армию, на курсе молодого бойца встречаюсь с одним человеком… Потом Война Судного дня, 1973 год. И даже во время войны я попадаю в синагогу. Постепенно начинаю приближаться к выполнению заповедей. Мы уже больше соблюдаем субботу, больше соблюдаем кашрут. Все время появляются какие‑то идеи, которые Мира как хозяйка дома претворяет в жизнь: больше кашрута, больше одного, больше другого. Например, в какой‑то момент она узнала, что хабадники едят на Песах не квадратную мацу, а только круглую. Вот‑вот уже Песах наступает, и она переворачивает все, чтобы достать эту круглую мацу. Каждую вещь, которую она брала на себя, она делала основательно.
В 1975 году у нас рождается сын, после этого дочери, потом еще дети. Мы живем в Беэр‑Шеве. И не просто живем — мы создаем талмуд тору, до этого не было талмуд торы в Беэр‑Шеве, это мы сделали. Для четырех детей — наш сын был первым, для него и делали. Мира потом ездила, доставала автобусы для этой талмуд торы, телефоны, одно, другое, третье.
Потом на каком‑то этапе, когда уже дочь подросла, ей надо было идти в среднюю школу. Хабадской школы еще не было тогда в Беэр‑Шеве, а посылать ее одну куда‑то нам не хотелось. Короче говоря, мы получаем благословение Ребе переехать в Кирьят‑Малахи, а там жил как раз Нафтали. И туда мои бабушка с дедушкой приехали тоже. Практически мы ехали по их вызову. Мои родители приехали немножко позже сюда в Израиль с двумя братьями. Мы получаем благословение Ребе и переезжаем в Кирьят‑Малахи примерно в 1985 году. Мы просили благословение несколько раз, но только на третий раз получили. Хотя нам сказали: «Третий раз не носят к Ребе» — но вот мы все‑таки обратились и получили благословение. Мы переехали только для того, чтобы дать хорошее воспитание детям; я при этом продолжал работать в Беэр‑Шеве. И Мира тоже.
И примерно через два года, в 1987 году, выступил Ребе и сказал, что будет большая русская алия и надо помогать репатриантам. Собрал нас профессор Брановер, и я предложил создать специальное предприятие. Мы получаем браху Ребе и начинаем этим заниматься в Иерусалиме. Я в этой связи много времени провожу в Иерусалиме, даже беру шнат шабатон — у меня к этому времени уже два или три накопилось. Мы снова обращаемся к Ребе, и Ребе дает нам благословение лаавор лагур бирушалаим — переехать в Иерусалим, и даже более того — конкретное благословение: переехать в район Шамир, который тогда создавался под руководством Ицхака Когана, с которым мы стали друзьями. И мы продаем свою квартиру, переезжаем в Иерусалим, в район Шамир. И там тоже Мира участвует в создании талмуд торы в Рамот. Когда мы приехали в Рамот Далет, где Кирьят Любавич и Шамир Любавич, то с первого же дня она организовала дома урок для женщин. Каждую субботу был дома урок для женщин. И каждый раз были гости, причем это было вроде бы легко. Например, моя тетя полупарализованная с дочерью, с мужем, с тремя детьми приехала в Израиль, прямо перед Суккот. Я сказал: «Ну, хорошо, они остановятся где‑то, как‑то устроятся…» Она: «Как? Тетя Нюрочка будет без сукки?!» — а к нам еще две семьи приехали на субботу. И Мира всех как‑то устраивает. Если нужно было что‑то сделать, приготовить, все это делалось очень быстро и легко, так мне казалось, по крайней мере. Единственное, я должен был детей занять, чтобы не мешали. И дома у нас всегда звучала музыка, когда выходила суббота.
Мы прожили в Иерусалиме года три или четыре. И потом опять попросили благословения Ребе, чтобы вернутся в Кирьят‑Малахи, где условия для воспитания детей, нам казалось, все‑таки лучше. Получили благословение Ребе, возвратились в Кирьят‑Малахи, где и жили последние годы до ее смерти.
В этом промежутке, в 1989–1990 годах, началась большая алия, и возникла идея, что нужно создать какое‑то бюро, которое помогало бы людям устраиваться на работу. Все началось с того, что приходили люди на то предприятие, которые мы организовали, и просили работу, а я вроде должен был еще успевать и сам работать как специалист. И, в общем, мы подумали, что стоит организовать такое специальное бюро, которое бы помогало искать работу. И когда я рассказал об этом Мире, она моментально среагировала: «Я буду этим заниматься». Мы сняли в «Биньян клаль» помещение и там организовали это бюро. И год Мира занималась этим бесплатно, очень удачно, потому что она хорошо знала иврит и английский для нее был как родной, а в сфере хай‑тек, на многих заводах надо было говорить по‑английски. Мира умела разговаривать, находить общий язык с людьми. И она устроила сотни, если не тысячи людей на работу. Когда мы переехали обратно в Кирьят‑Малахи, она продолжала ездить на работу в Иерусалим. Потом «Шамир» решил не продолжать это дело, хотя недавно «по просьбам трудящихся» возобновили работу этого бюро, и оно до сих пор функционирует. Кроме того, мы обратились от «Колель Хабад» — там есть такая организация, я не помню, как она называется, — и они открыли у себя подобную контору, она тоже до сих пор продолжает работу. Там секретарь Нина — это жена поэта Камянова , она ведет эту контору. Ее взяла на работу моя жена, научила всему необходимому, и они до сих пор там помогают устраиваться людям. Мира очень любила свою работу и гордилась тем, что помогает людям, а это много времени занимало. С таким количеством детей выйти из дома и работать — это непросто. И ездить еще потом из Кирьят‑Малахи, да и когда мы жили в Иерусалиме, тоже было непросто. И мама была больна потом. Папы уже давно не было.
У нее был какой‑то особый талант. Во‑первых, она была очень аккуратна, и в быту это было заметно. Дети же дома все переворачивают, порядок поддерживать — это задача. Кроме того, у нее была какая‑то открытость. Вот она посылает резюме в некую организацию, потом всегда узнает: «Вы получили? Что вы с этим сделали? Ну как же, хороший человек! Как же до сих пор не рассмотрели?» Как‑то она умела. Тут иногда очень важно уметь сказать. Был такой случай на таможне: когда мы уезжали, вдруг кто‑то решил, что нужно сделать вторичный таможенный досмотр. Нам же этого совсем не хотелось: я по ошибке положил какой‑то пакет с деньгами или облигациями, уже не помню точно, но, короче говоря, было к чему придраться. Да и вообще, кому это нужно?! Мы пошли к начальнику таможни; как только я его увидел, у меня сразу отпало желание с ним разговаривать. Сидит крокодилообразный человек, смотришь на него и замораживаешься. Никакого другого чувства не вызывает. Бывают разные животные, а этот крокодилообразный. И вдруг Мира к нему обращается: «Послушайте, голубчик…» Тот обалдел. Я думаю, с ним в жизни никто так доброжелательно не говорил, а для Миры это было естественно. И он сразу «да‑да», уже ни досмотра, ничего не требуется. К нему доброжелательно отнеслись, хотя он не вызывал никакой симпатии. Она всегда так разговаривала с людьми, это был ее стиль, ей не надо было играть эту роль. Это срабатывало. Эта прямота. Причем это не прямота, которая идет от простоты, а сверху… Это действовало, помогало.
Вот, пожалуй, и все, если вкратце. Мира ушла, ей не было еще 48 лет, но за достаточно короткую жизнь она успела очень многое сделать. И многие ее помнят.
Слава Б‑гу, все дети построили семьи. У меня уже больше сорока внуков. Два сына у меня шлихим . Один — раввин Омска и Омской области Ошер Кричевский; у него, слава Б‑гу, шестеро детей. И второй сын — раввин Башкирии Дан Кричевский, у него восемь детей. И дочка Юдит в Москве, ее муж там в ешиве. Она в Израиле была преподавательницей, а сейчас ахараит ле‑пеилут нашей Хабад Москвы или даже чуть ли не всей России. Трое детей в России. Дочь — в Цфате замужем. Дочь — в Мигдаль‑Эмеке. Дочь — в Бней‑Браке. Дочь — в Реховоте. Сын — в Беэр‑Шеве, занимается пеилут Хабад , очень много лекций читает. Еще сын — в Кфар‑Хабаде, он был в шлихуте в Бельгии. Еще сын — в Кфар‑Хабаде, женился четыре месяца назад, и еще один сын — в Кфар‑Хабаде. Тоже был в шлихуте, а теперь он руководит практически всей системой образования в Хабаде.
Поднять всех без мамы было непросто, но все‑таки то, что было заложено, проявилось. У меня ведь не было времени, я продолжал работать. И, слава Б‑гу, моя вторая жена тоже вложила в это много усилий, и корни, несомненно, сработали.
На их плечах: Cара Каценеленбоген
На их плечах: Байле Фридман
