Аэропорт Бен‑Гуриона. Жду товарища. Возле меня в инвалидной коляске сидит пожилая женщина, рядом с ней дочь лет 55. Прибегает взмыленная вторая дочь. Она сдавала машину, ее отправили куда‑то не туда, и вот только сейчас, за два часа до вылета она добралась. Все это рассказывается на неподражаемом одесском языке, ныне сохранившемся только в некоторых анклавах Нью‑Йорка.

— Я им так кричала! Они меня уже успокаивали: окей, вы уже здесь, не волнуйтесь!

Старушка испереживалась:

— Я уже молилась не знаю кому! Я думала, тебя украли!

Она все не успокаивалась, и вторая дочь попыталась остановить этот поток:

— Мама, все! Она уже здесь!

— Но я переживала!

— Но ты не одна переживаешь, ты всех переживаешь! Меня уже всю колотит!

— Я не с тобой разговариваю, а с дочерью!

— С дочерью она разговаривает! А я кто, не дочь?

— Ой, я уже ничего не соображаю! Смейтесь над старой мамой!

Они ушли, а я бы слушал и слушал!

Позитивненькое хотите?

Летел я в воскресенье в Нью‑Йорк на Аэрофлоте. Часа через три после взлета по громкой связи спросили, нет ли среди пассажиров медиков. Еще через два часа объявили срочную посадку в Исландии. У парня лет 23‑х приступ астмы. Приехали машины скорой помощи. Потом еще час выгружали его багаж.

Это очень хлопотно — лишний взлет‑посадка, два часа сидеть в самолете в Исландии… Но все вокруг меня в это время переживали только за человека, попавшего в беду.

Как говорил Жванецкий о России? «В драке не помогут, в войне победят». Нет, и в драке часто помогают.

Картинка вторая.

На обратном рейсе из Нью‑Йорка самолет был преимущественно ивритоговорящий. Я бы сказал, только иврито‑

Рядом со мной сидел израильтянин лет 65. Этакий бухгалтер на пенсии. Без кипы, но заказал кошер. В отличие от меня ‑‑ я заказал фруктовый набор. Но кошера ему не принесли, его не оказалось в списке. Тогда он взял обычную еду, порцию с курицей. Однако открыть ее ему не пришлось ‑‑ пассажиры вокруг, увидев это, завалили его кошерной едой ‑‑ пирожками от тети Гиндл, сэндвичами в упаковке боропарковской харчевни, салатами. Совершенно незнакомые люди. Он все это воспринимал как само собой разумеющееся.

Я много раз был в Кракове. Но никогда мне не приходило в голову поехать в Освенцим. Я вообще не ездил ни в один концлагерь.

И в Бабий Яр не ходил. Но вот лет десять назад я оказался на целый день свободен в Киеве. И решил поехать туда.

Один. Не было больше никого. Я пошел по этой долине смерти один. И мне стало физически плохо. Эта тишина вдруг стала гулом, воем в моих ушах. Будто одну ноту выплакивает одновременно миллион человек.

Я стал терять сознание и сел на землю.

Я никогда не был в Освенциме. И, наверное, никогда туда не поеду.

В газете «Вечерная Одесса», которую читали все тогда, на ее самой популярной полосе, сатирической, которая называлась, кажется, «Антилопа Гну», опубликовали фельетон о моем отце. Мне тогда было 15 лет. Не знаю, была ли там хоть толика правды, но хрустального унитаза «Ниагара» у нас дома точно не было. Утром в школе все старательно делали вид, что фельетон не читали. Но так старательно, что было понятно — читали.
Мне было ужасно обидно за отца. Я уверен, что любил и почитал его намного сильнее, чем все верующие своих богов.

Я знал точно, что делать с Вечеркой. Я перестал ее читать. Больше никогда я не открывал эту газету. Я запомнил на всю жизнь имена клеветников. И я никогда не смогу их уважать. Но почему и сейчас и тогда мне и в голову не приходило, что их стоит пристрелить?