Участник польского Сопротивления Казимеж Мочарский провел 255 дней в одной камере с группенфюрером СС. Его книга о тюремных беседах с палачом Варшавского гетто вышла по‑русски в «Новом издательстве» в 2017 году, «Лехаим» давал рецензию на это издание. Ныне вышел англоязычный перевод книги, который рецензирует The Guardian.

В 1949 году Казимеж Мочарский, один из участников польского Сопротивления, отбывал четвертый год заключения, когда в варшавской тюрьме Мокотув его поместили в камеру с двумя нацистами. Одним из них был Юрген Штроп — военный преступник, группенфюрер СС, руководивший печально известным уничтожением Варшавского гетто и ответственный за убийство более 56 тысяч евреев.

Сегодня в Польше Мочарский — известная фигура, но послевоенные коммунистические власти считали его угрозой. Как и других участников Сопротивления из Армии Крайовой, его обвинили в коллаборационизме и заключили в тюрьму. Мочарский хорошо говорил по‑немецки и решил использовать вынужденное соседство со Штропом, чтобы исследовать вопрос, который не давал ему покоя: что превращало множество немцев в массовых убийц, стремившихся навязать Европе свой Ordnung («порядок»)?

Книгу Мочарского об опыте этого общения, под названием «Разговоры с палачом», опубликовали в 1977 году. Она мгновенно стала бестселлером, а уже через год известный режиссер Анджей Вайда поставил по ней спектакль. Теперь, спустя почти полвека, книга впервые вышла на английском языке в переводе Шона Гаспера Бая.

Джо Гланвилл, автор The Guardian, рассказывает историю англоязычного издания. Клэр Буллок, инициатор издания, узнала об этой книге в процессе изучения польского языка. Возможность выпустить ее появилась после того, как в 2024 году Буллок стала редакционным директором издательства Duckworth. Нынешний год совпал со 120‑летием со дня рождения Мочарского.

Итак, Штроп оставался убежденным и нераскаявшимся нацистом. Американский военный трибунал в Дахау приговорил его к смертной казни, и он ожидал суда в Польше. Мочарский же был бойцом Армии Крайовой и когда‑то даже участвовал в подготовке убийства Штропа. Тем поразительнее, что группенфюрер СС без стеснения рассказывал ему историю своей жизни: о стремительной карьере в СС, вплоть до подробностей уничтожения Варшавского гетто в 1943 году.

Книга дает редкую возможность увидеть, как формировался и мыслил нацистский военный преступник. «Не забывайте, что Штроп жил в тени виселицы, — говорил позднее Мочарский в одном из интервью, — а такая ситуация располагает людей к разговору».

Третьим заключенным в камере был Густав Шильке, бывший офицер СС более низкого ранга, не разделявший нацистскую идеологию столь безоговорочно. Вместе с Мочарским он расспрашивал Штропа о его деятельности во время войны.

Джо Гланвилл отмечает, что напряженные отношения троих мужчин придают повествованию драматургическую силу: они спорили и сталкивались друг с другом, но одновременно между ними возникала своеобразная тюремная солидарность, особенно когда одного из троих уводили из камеры на допрос.

Юрген Штроп был казнен в Польше в 1952 году. Мочарского освободили в 1956‑м. Работая затем журналистом и писателем, он начал писать книгу и старался тщательно проверять рассказ Штропа по доступным источникам.

«Он пытался говорить с издателями еще в конце 1960‑х, но книга была запрещена, — рассказывает Эльжбета Мочарская, дочь Казимежа и его жены Зофьи, родившаяся в 1958 году. — Все хотели слышать о нацистах, но никто не хотел получать информацию о том, почему герой, занимавший высокое положение в рядах Сопротивления, оказался посажен в одну камеру с нацистами и провел в заключении столько лет».

В конце концов текст начали печатать частями в литературном журнале, а после смерти Мочарского он вышел отдельной книгой уже с разрешения коммунистических властей, но в цензурированной версии. Эльжбета потратила почти четыре десятилетия, добиваясь публикации полного текста.

Величайшая сила этой книги в том, что Мочарский позволяет Штропу осудить самого себя собственными словами. Тот без малейшего стыда вновь переживает дни своей «славы», связанные с геноцидом, несмотря на то что собеседники относятся к нему враждебно. Он рассказывает о своей жизни с такой откровенностью, что временами выглядит почти комично — и от этого еще страшнее.

В одной из самых запоминающихся сцен Штроп прямо в тюремной камере изображает лошадь — ржет и фыркает. Его постоянные упоминания о женской груди постепенно превращаются в сквозную шутку повествования.

Джо Гланвилл цитирует размышления Буллок, издательницы книги Мочарского: «Я все время думала о Ханне Арендт и о банальности зла. Здесь она предстает перед нами во плоти».

Насколько можно доверять диалогам, воспроизведенным в книге, задается вопросом Гланвилл. Ведь в тюрьме Мочарский не имел возможности делать записи и впоследствии восстанавливал разговоры со Штропом и Шильке по памяти.

«У моего отца в голове был своего рода замок, — сообщает Эльжбета. — Он мог складывать туда все. Однажды он сказал, что у людей, долго находящихся в заключении, способность слышать обостряется: ты учишься запоминать».

Сам Мочарский говорил, что способен был прокручивать разговоры со Штропом в голове, словно магнитофонную запись.

Буллок в связи с этим напоминает о столь же необычайной памяти Александра Солженицына, который в заключении сумел сочинить и удерживать в памяти поэму длиной в семь тысяч строк: «Должно быть, это действительно была феноменальная память, подкрепленная серьезнейшей проверкой фактов».

Трудно поверить, что Мочарский годы спустя мог воспроизвести буквально каждое слово так, как оно прозвучало. «Я не уверена, что такое возможно, — признает Буллок. — Но что касается сути разговоров, динамики взаимодействия между людьми, и того, что происходило в камере, все это ощущается совершенно подлинным».