Что Тора говорит о воспитании детей? Почему ребенка нельзя кормить некошерной пищей? И какие три заповеди являются ключевыми для воспитания? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин читает недельную главу Ахарей-Кдошим.

Краткое содержание 

Глава Ахарей Мот (Ваикра 16:1–18:30; «После смерти») открывается после гибели Надава и Авиу. Вслед за этим Всевышний предупреждает: вход в Святая Святых строго ограничен. Только один человек — первосвященник — имеет право войти туда, и лишь один раз в году, в Йом Кипур, чтобы совершить особое служение и воскурить благовония перед Б-гом.

Одной из центральных частей службы Йом Кипура является жребий над двумя козлами: один приносится в жертву Всевышнему, а второй — «козел отпущения» — уносит грехи народа Израиля в пустыню.

Далее глава предупреждает о запрете приносить жертвы вне Храма — все жертвоприношения должны совершаться только в установленном месте. Также Тора вновь запрещает употребление крови.

Завершается глава подробным изложением законов, запрещающих кровосмесительные связи и другие запрещенные формы отношений, подчеркивая необходимость святости и нравственной чистоты в личной жизни.

Глава Кдошим (Ваикра 19:1–20:27; «Святые») начинается с ключевого утверждения:
«Будьте святы, ибо Я, Господь, Бог ваш, свят».

Далее следует множество заповедей, через которые человек освящает себя и выстраивает свою связь со святостью Всевышнего.

Среди них: запрет идолопоклонства, заповедь цдаки (благотворительности), принцип равенства перед законом, соблюдение Шабата, нормы сексуальной морали, честность в делах, почитание и трепет перед родителями, а также утверждение ценности и святости человеческой жизни.

В этой же главе содержится знаменитое высказывание, которое рабби Акива назвал центральным принципом всей Торы, а Гилель сформулировал как ее суть: «Люби ближнего своего, как самого себя».

***

Есть три места в Торе, где взрослым дается намек быть особенно осторожными и внимательными к поведению детей. Одно — в главе Шмини, одно — в главе Ахарей Мот, и одно — в главе Эмор. Три раза — и только три раза — Тора намекает на то, что гдолим, взрослые, должны следить за поведением ктаним, несовершеннолетних.

В чем это выражается?

Один случай связан с запретом есть шрацим — то есть всяких ползающих существ, насекомых, грызунов. Другой — с запретом употребления крови. Третий — с запретом коэнам оскверняться прикосновением к мертвому телу.

Что я имею в виду, когда говорю «три раза»?

Вообще говоря, в Торе нет прямой библейской заповеди хинуха, то есть воспитания ребенка в исполнении заповедей. Да, есть заповедь учить детей Торе. Есть особая заповедь на Песах рассказывать им историю Исхода. Но ежедневное соблюдение заповедей детьми до возраста бар- или бат-мицвы (12 лет для девочек и 13 для мальчиков) — не является библейской обязанностью.

Мудрецы установили, что родители, в частности отец, должны приучать детей к выполнению заповедей по мере того, как они достигают соответствующего возраста для каждой конкретной заповеди. Но это — постановление мудрецов, не прямая заповедь Торы.

И отсюда возникает вопрос: если это только раввинистическое постановление, означает ли это, что с точки зрения самой Торы родителям разрешено, например, кормить своих детей некошерной пищей?

И вот сама Тора дает на этот вопрос три источника — один в главе Шмини, один в главе Ахарей Мот и один в главе Эмор, — из которых выстраивается ясная картина. Раши прямо цитирует это в начале главы Эмор, опираясь на Гемару в трактате Йевамот (114).

Разберем эти три источника.

В конце главы Шмини сказано: «לא תשקצו… לא תאכלום» — «не ешьте этих ползающих существ, ибо они мерзость» (Ваикра 11:42). Это, конечно, обращено к взрослым — ко всем евреям.

Но Гемара обращает внимание на одну важную вещь. В свитке Торы нет огласовок, нет гласных — только согласные буквы. Значит, само произношение слов передается устной традицией. Например, стих «לא תבשל גדי בחלב אמו» — «не вари козленка в молоке матери его». Но ведь те же буквы можно было бы прочитать иначе — «в жире матери его». И тогда многое в еврейской жизни стало бы, мягко говоря, проще. Но мы знаем правильное чтение из устной традиции.

И мудрецы делают отсюда еще один шаг: если слово можно прочитать двумя способами, то оба возможных прочтения входят в смысл.

Возьмем наш стих: «לא תאכלום» — «не ешьте их». Но те же буквы можно прочитать как «לא תאכילום» — «не кормите ими». Не только не ешьте сами — не кормите ими других.

Кого «других»? Ребенка.

И отсюда вывод: даже если ребенок сам по себе еще не обязан соблюдать заповеди (и даже обязанность воспитания — хинуха — действует только с определенного возраста и носит характер постановления мудрецов), кормить его запрещенной пищей — это уже прямой запрет Торы для взрослого.

Это первый источник.

Второй источник — в нашей главе Ахарей Мот (17:12). Там сказано: «כל נפש מכם לא תאכל דם» — «всякая душа из вас не должна  есть кровь». Но ведь запрет есть кровь уже был сказан раньше. Зачем повторять? И почему добавляется выражение «всякая душа»?

Мудрецы объясняют: это расширение. Это включает и детей. То есть взрослому запрещено давать ребенку кровь, даже если он сам еще не обязан соблюдать этот запрет.

Это второй источник.

Третий источник — это начало главы Эмор, Ваикра, 21 глава. И он тоже строится на очень интересной, на первый взгляд странной формулировке стиха.

Первый пасук звучит так:
«И сказал Всевышний Моше: скажи коэнам, сынам Аарона, и скажи им — пусть не оскверняют себя мертвым среди народа своего».

Речь идет об обязанности коэна сохранять ритуальную чистоту. Обычный еврей может оказаться в состоянии нечистоты — это не запрещено само по себе. Просто тогда возникают определенные ограничения: нельзя входить в Храм, нельзя есть священную пищу, нужно пройти процесс очищения — иногда через микву, иногда через более сложные процедуры, как, например, с пеплом рыжей коровы, о чем говорится в главе Хукат.

Но коэну запрещено самому вводить себя в состояние нечистоты. Если это произошло — он обязан очиститься. Но он не имеет права сознательно оскверняться через контакт с мертвым телом. Поэтому он не может участвовать в похоронах: не может прикасаться к телу, не может нести его, не может находиться под одной крышей с умершим. Исключение — только семь близких родственников: отец, мать, жена, брат, сестра, сын или дочь.

И вот теперь — к формулировке стиха.
«Скажи коэнам, сынам Аарона — и скажи им».

Зачем повторение?
Почему не сказать просто: «скажи коэнам не оскверняться»?

Ничего не сказано «просто так».

Майса о воспититании к недельной главе (ссылка на ролик в комментарии):

Об одном из самых известных хасидов Ребе Раяца – реб Хаче Фейгине. Реб Хаче был известным «ойведом» (служащим)  — так в Любавиче называли тех, кто мог часами изливать душу в горячей молитве. Был он славен и своими глубоким знаниями Устной и Письменной Торы, учения хасидизма. 

Правда, в лихие 20-е все эти таланты ему пришлось оставить. Ребе велел ему взять на себя координацию легальной и подпольной деятельности Хабада. Реб Хаче умолял избавить его от этой «административной» работы, дать возможность учиться и учить. Но в Йом-Кипур, когда Ребе читал мафтир – отрывок из пророков о Ионе, который пытался уклониться от выполнения воли Б-га, повелевшего ему отправиться в Ниневию, — реб Хаче почувствовал, что эта история и о нем. И на исходе святого дня он принял на себя возложенное бремя. 

Это полностью изменило его жизнь. Человек книги превратился в делового человека – там найти деньги, здесь задобрить собаку дворника, чтоб ласковой была… Хедеры, ешивы, миквы… 

Можно сказать, что реб Хаче стал одним из столпов, на котором стояло все российское еврейство. Но его эта доля совсем не радовала, ведь он не мог делать то, без чего, по его убеждению, человек не служит Хозяину, как следует – часами подвергать себя скрупулезному безжалостному анализу, молить Г-спода о милости и прощении, не отдаляться ни на миг от Б-жьей мудрости, святой Торы… Вместо этого – поезда, пьяные попутчики, мерзкие безбожные слуги большевистского Сатаны…

Однажды Ребе попросил его провести фарбренген, хасидское застолье, с учениками своей ешивы. Это было первостатейное событие для ребят! Сам реб Хаче, ближайший помощник Ребе, прославленный машпиа, хасидский наставник, расскажет им, как жить!

Фарбренген начался около 10 вечера. Зал ешивы был забит битком. Реб Хаче запел нигун, потом еще один. После каждого напева зал заполнялся тягучей тишиной, но реб Хаче так и не начинал говорить. Еще напев, и еще, и еще… Тишина, напев, снова тишина и снова нигун. 

В 5 утра реб Хаче произнес послетрапезное благословление, и перед тем как уйти, все-таки сказал несколько слов:

Всю эту ночь я думал, зачем Ребе устроил нашу с вами встречу. И только сейчас я, кажется, понял – Ребе хотел, чтобы вы увидели, как выглядит человек, который не работает над собой. ЕМУ НЕЧЕГО СКАЗАТЬ! 

И ушел. Этот фарбренген ребята запомнили на всю жизнь.

Так вот — в Торе нет лишнего.

Когда мы слышим стих, в котором есть подобная избыточность, мудрецы — люди, чье восприятие текста было настроено с поразительной чувствительностью, — сразу на это реагируют. Любая странность, любая неловкость, любое «что-то не так» — они буквально бросаются на это, чтобы понять: какое Божественное послание здесь скрыто?

Люди читают Хумаш и не всегда чувствуют, насколько внимательно, насколько тонко этот текст читался еврейской традицией — особенно серьезными, вдумчивыми учениками.

И вот когда Всевышний говорит Моше: «скажи коэнам, сынам Аарона, и скажи им», — ясно, что здесь есть добавка. Что-то здесь лишнее — а значит, намеренное.

Что именно добавляется?

Раши, цитируя Гемару в Йевамот, говорит:
להזהיר גדולים על הקטנים — предупредить взрослых относительно малых.

То есть дать указание взрослым — гдолим, старшим — относительно ктаним, малых, детей. Даже младенцев.

Не просто сказать коэнам, что им самим нельзя оскверняться, но и сказать им: вы обязаны следить, чтобы ваши дети тоже не становились нечистыми.

Представим: у коэна есть маленький ребенок, младенец. Он еще не участвует в храмовом служении, он дома с мамой. На нем нет никакой обязанности исполнять заповеди — он еще не достиг возраста бар-мицвы, и даже указание мудрецов о воспитании на него пока не распространяется.

Но Тора говорит: для тебя, взрослого, для отца-коэна, привести этого ребенка в состояние нечистоты — строго запрещено.

И именно поэтому сказано: «скажи коэнам… и скажи им».

Тора говорит им две вещи: одну — о них самих, и вторую — об их ответственности за своих детей.

И из этих трех стихов — о запрете кормить «кишащими»-шрацим,  кровью и о запрете осквернять ребенка — мы получаем общий принцип для всей Торы. Парадигму, биньян-ав: всякий раз, когда Тора что-то запрещает взрослым, даже если ребенок сам не обязан соблюдать, родителям запрещено активно давать ему это.

Например: креветки, омары, любая некошерная рыба, некошерное мясо, свинина — что угодно. Маленький ребенок не обязан. Но я не имею права кормить его этим. Почему? Потому что из этих трех заповедей мы выводим общий закон для всех остальных: даже если ребенок не обязан, даже если он еще не достиг возраста хинуха, я не могу дать ему то, что Тора запрещает. Формально он не нарушает — я нарушаю, потому что делаю это через него. И поэтому это запрещено.

И отсюда возникает очень интересный вопрос. Почему Тора, из всех 613 заповедей, выбрала именно эти три — шрацим, кровь и ритуальную нечистоту — чтобы через них дать этот принцип? Ведь, согласитесь, большинство из нас не испытывает особого соблазна есть насекомых. В остальном — да, кто-то ест больше, кто-то меньше, — я о себе говорю, — но шрацим — это не главный вызов. Тем не менее именно на них Тора строит фундаментальную идею ответственности взрослого за ребенка.

Почему именно эти три?

Если вы посмотрите на любой разговор об образовании, на любую конференцию, на любую беседу — тема детей всплывает везде. Можно сказать, что вся жизнь — это один большой семинар по воспитанию.

Знаете, в детстве моем был такой анекдот.

В Одессе, на пляже Аркадия, сидят четыре еврейские женщины. Сидят, молчат.
Вдруг одна тяжело вздыхает и говорит: «Вейз мир…»
Вторая тут же подхватывает: «Аз ох ун вей…»
Третья, тоже со вздохом: «Ой, Готеню…»

И тут четвертая не выдерживает:
«Мы же договаривались — о детях не говорить!»

И если попытаться обобщить — очень грубо, очень условно — то основные проблемы, о которых говорят родители и учителя, можно свести к трем типам.

Первое — это агрессия.
Дети, подростки — в них есть раздражение, обида, внутренний огонь. Можно назвать это «attitude». Установка (attitude) — это относительно устойчивая система мыслей, чувств и моделей поведения по отношению к людям, предметам или идеям. Обычно она бывает позитивной, негативной или нейтральной. Установка действует как своего рода внутренний фильтр, через который человек воспринимает мир и реагирует на него, влияя на его взгляды, настроение и поведение.
В контексте поведения трудных подростков установки играют ключевую роль: именно они определяют, как подросток воспринимает авторитеты, правила, сверстников и самого себя, и во многом объясняют его реакции — от агрессии и протеста до замкнутости или, наоборот, стремления к признанию. За этим может стоять боль, разочарование — причины могут быть разными, но мы видим эту агрессивность, «колючесть». А агрессивность рождает тревогу, отстраненность, и желание делать наоборот — назло. Это способ восстановить контроль, почувствовать силу, отомстить, уравновесить внутренний дисбаланс.

Вторая проблема — зависимости и дурные привычки.
Человек застревает в поведении, в шаблонах, в действиях, из которых трудно выйти. Сегодня об этом говорят постоянно — особенно в контексте технологий. Люди становятся зависимыми.

Современный еврейский юмор: раввин выступает на похоронах, а подросток в первом ряду спрашивает: «Ребе, прежде чем вы начнете, какой пароль от Wi-Fi на кладбище?» Раввин возмущается: «Уважение к умершим!» — а тот отвечает: «Отлично. Это все строчными буквами?»

Это, конечно, шутка. Но она показывает глубину проблемы.

Иногда это доходит до очень болезненных вещей.

Я часто наблюдаю в общественных местах, вроде ресторанов, такую картину: отец, мать, несколько детей — и все  в телефонах. Никто ни с кем не разговаривает. Полная тишина, но не та тишина, в которой есть близость, а пустота. 

И ведь это не редкость. Я и сам иногда себя ловлю на таком. Бывает, что родители формально проводят время с детьми — сидят рядом, находятся вместе — но каждые несколько секунд нужно проверить сообщение, ответить, посмотреть что-то, зайти на сайт, что-то купить, что-то проверить. И в итоге нет ни внимания, ни присутствия, ни настоящего контакта. Нет отношений.

Я сейчас даже не говорю о содержании того, что люди смотрят. Я говорю о самой зависимости от этих устройств, которая не дает людям просто быть друг с другом.

Поэтому, возможно, сегодня настоящая заповедь — в какой-то момент дня взять телефон, не просто поставить его на беззвучный режим, а выключить и убрать куда-то. И на несколько часов его как будто не существует.

Раввин Джекобсон, на уроке которого построена эта беседа, однажды пошутил в ответ на вопрос: «Заповедь “эвер мин а-хай” — не есть орган от живого животного — все еще актуальна?» —  «Конечно. Забрать у человека его iPhone — это и есть сегодня  эвер мин а-хай». Гаджет — продолжение его руки!

А у детей и подростков — все время экраны, игры, устройства. И когда человек привыкает к такому состоянию, даже если это не называется официально «зависимостью», вытащить его оттуда невероятно трудно. Иногда с ним просто невозможно поговорить — потому что его там нет.

Когда я приезжаю в Нью-Йорк, я всегда стараюсь молиться рано утром в синагоге на Президент-стрит в Бруклине. Там есть полчаса, когда я слушаю урок раввина Ицхака Мушеловина. Это совершенно удивительный старый хасид — хотя, когда я с ним познакомился, он был моложе меня нынешнего. Он из той плеяды хасидских детей, которые учились в Самарканде в самые глухие советские годы. Для меня каждое его слово — это не просто слова. Я иногда просто смотрю на него. Для меня это образ, модель того, как человек сохраняет себя.

И вот недавно, во время молитвы, я, как обычно, молился. Но из-за разницы во времени — семь утра в Нью-Йорке это три часа дня в Москве — ко мне все время приходили сообщения. Рабочий день, много ответственности в общинных делах, семья, дела… И я все время поглядывал: вдруг что-то срочное, важное, на что нужно ответить.

И в конце молитвы реб Иче — так его все называют — человек, который никогда не делал мне замечаний, сказал:
«Извини, Борух, но это не молитва. Так не молятся. Это не по-хасидски. Это плохой пример другим. И это очень плохо для тебя».

Простые слова. Но важно — кто их сказал и когда.

И я тогда принял решение: во время молитвы выключать телефон.

Сейчас, когда я с вами говорю, я понимаю, что не всегда это решение выполнял. Но, может быть, сегодня, в связи с этим разговором, я его обновлю. И буду всегда выключать телефон во время молитвы.

И еще важнее это в отношениях с детьми.

Когда я в гаджете, у них нет отца, который эмоционально присутствует в их жизни. Он физически есть — но его нет.

Мы перегружены, захвачены. У нас нет внутреннего пространства. У нас нет тишины. Когда-то существовало то, что называлось личным пространством. Помните такие места? Туда человек входил один — только он и он сам. Сегодня туда входит весь мир.

Уинстон Черчилль говорил, что именно в таких местах он писал свои лучшие речи. Сегодня он бы там ничего не написал — ему бы туда сразу пришло уведомление, что Германия вторглась, и поток информации не дал бы сосредоточиться. Личного пространства больше нет.

И это вторая большая проблема воспитания — особенно в поколении, где есть сильнейшие зависимости. Я сейчас говорю о технологиях, но есть и другие формы зависимости. И с этим становится невероятно трудно справиться.

И есть третья проблема.
Это уже не гнев и не зависимость — это безразличие. «Мне не интересно».
Депрессия, апатия, равнодушие, внутренняя пустота.

Как-то спросили одного человека: «В чем разница между невежеством и апатией?» Он ответил: «Не знаю и меня это не интересует».

Это состояние омертвления. Не злость — хуже. Полная внутренняя пустота.

И вот, когда Тора хочет говорить о воспитании — о хинухе, — она выбирает три заповеди: шрацим, кровь и ритуальная нечистота.

Почему именно эти три?

Гемара в трактате Орайот (11) говорит: нормальный человек испытывает отвращение к шрацим. Даже если человек голоден, и ему предложат змею — не факт, что он сразу бросится ее есть. То же самое с ящерицей, муравьем, комаром. Даже в отчаянной ситуации это вызывает отторжение.

Так почему ребенок вдруг захочет это есть? Зачем Тора должна говорить: следи, чтобы не давали ему этого?

Ответ — в психологии.

Человек делает вредное для себя, когда он злится. Когда он хочет что-то доказать. Когда ему нужен выход для гнева.

Когда я в гневе — я не думаю о своем благе. Я думаю о том, как «отомстить». Даже если это разрушает меня — это неважно. Главное — восстановить ощущение себя, которое, как мне кажется, было кем-то задето или разрушено.

И даже если это не называется «месть», внутренне это именно она. В состоянии гнева я теряю связь с собой. Я перестаю думать о том, что мне полезно. Я думаю только об одном: как сделать раздражающему меня плохо.

И если для этого нужно сделать что-то отвратительное, вредное для себя — я это сделаю. Помните Оззи Осборна, откусывающего голову крысы? Панки они такие!

Это первая проблема. Первый вызов, с которым сталкиваются родители и учителя: ребенок переполнен гневом. Он настолько зол, что не способен услышать, не способен говорить, не способен принять. Он не хочет разговаривать. Он не хочет слушать. Он просто закрыт в своем гневе.

И поэтому именно этот случай — шрацим — Тора выбирает как первый, когда говорит о необходимости воздействовать на ребенка.

Второй — это кровь.

Сказано в главе Реэ: «רק חזק לבלתי אכול הדם» — «будь сильным, чтобы не есть кровь». Почему нужно «быть сильным», чтобы не есть кровь? Это же не торт, не пирог, не пицца. Сказать: «будь сильным, чтобы не есть сладкое» — понятно. Но «будь сильным, чтобы не есть кровь»?

Сифри объясняет: потому что тогда люди были к этому приучены. Это была привычка, почти зависимость. Культура была такой — ели кровь.

Трудно нам это представить, но были времена, когда это было нормой, почти модой. Как сегодня у у кого-то чипсы, у кого-то десерты — тогда у кого-то была кровь.

И отсюда второй принцип воспитания. Ты смотришь на ребенка, на подростка — и думаешь: до него невозможно достучаться. Он погружен в привычки, в зависимости, в образ жизни, который полностью его захватил. Его сознание и сердце как будто похищены. И кажется — безнадежно.

А Тора говорит: именно здесь — «חזק». Будь сильным. Именно здесь — להזהיר גדולים על הקטנים — взрослый должен воздействовать на ребенка.

Это второй вариант.

И есть третий — טומאת מת, нечистота, связанная с мертвым. Это уже символ не гнева и не зависимости, а мертвенности.

Мэт — это отсутствие жизни. Тумат мэт — это следствие этой безжизненности. Это человек, который внутренне умер: апатия, пустота, отсутствие чувств, отсутствие интереса, отсутствие энергии. Все — скука, монотонность.

Кто-то однажды сказал: лучшее определение сознания — это «неудобное время между двумя снами». Вот для некоторых людей сон — это главное, а все остальное — лишь помеха.

И ты смотришь на ребенка, на подростка — и думаешь: он безжизненный. В нем нет жизни. Нет интереса. Нет желания жить.

И Тора говорит: именно здесь начинается хинух. Именно здесь — «להזהיר גדולים על הקטנים», взрослый должен взяться за дело.

И здесь есть удивительный хасидский образ.

Ученики Бааль-Шем-Това собирались на встречи — то, что позже назвали фарбренгенами. Это не просто пение, это было нечто вроде внутренней работы, честного разговора, почти как то, что сегодня называют «12 шагов». Только это было не для «зависимых» — но, по сути, каждый человек с чем-то борется.

Однажды спросили у «Толдот Яаков Йосеф» — ученика Бааль-Шем-Това: как можно оправдать такие встречи? Ведь это отнимает время от учебы.

Он ответил: в Гемаре (Ктубот 17) сказано, что можно прервать изучение Торы ради двух вещей:
— הוצאת המת — вынос умершего,
— הכנסת כלה — введение под свадебны балдахин невесты.

И он объяснил: это можно понять буквально — а можно духовно. «הוצאת המת», вынос умершего — это вынести мертвое из сердца человека. Есть люди, которые учатся, молятся, делают заповеди — но внутри они мертвы. Все механически. Нет жизни, нет огня. И задача — помочь им снова ожить.

Иногда человек «умирает» сознательно. Потому что если ты жив — это страшно. Тогда тебе приходится сталкиваться со своими внутренними скелетами. А если ты мертв — ты уже и есть этот скелет, и ничего больше не нужно чувствовать.

Марк Твен якобы говорил, что «перед смертью он хотел бы переехать в Манчестер — потому что переход оттуда не будет заметен».

Американцы любят такие региональный шутки: «Почему ньюйоркцы всегда в плохом настроении?» — «Вы бы тоже были, если бы свет в конце вашего тоннеля был Нью-Джерси». (Я, кстати, люблю и Нью-Джерси, и Нью-Йорк — не переживайте.)

Иногда человеку проще «умереть», чем жить, когда впереди нет света.

А теперь вторая часть — הכנסת כלה, невеста.

Что такое «кала» «כלה»? Это слово связано с выражением «כלות הנפש», «клот нефеш» — томление души, стремление души. Это невеста, но в глубоком смысле — это желание, любовь, притяжение, жизнь.

И вот смысл: можно прервать учебу ради двух вещей —  вынести мертвое из сердца  и привнести туда невесту — жизнь, любовь, стремление, связь с Б-гом, с собой, с жизнью.

Потому что если учеба должна быть настоящей, живой — она требует жизни внутри человека. Нужно убрать «мертвечину» и вернуть «Калу», «כלה» — внутреннее желание, любовь, свет.

И теперь все складывается.

У нас есть три источника обязанности воспитания.
Если бы Тора выбрала любые другие заповеди — она не смогла бы передать этот посыл. Она выбрала именно самые трудные случаи — те ситуации, когда люди уже махнули рукой на ребенка.

«Этот слишком злой — держитесь от него подальше».
«Этот слишком зависим — его не спасти».
«Этот слишком пустой — там ничего нет».

И Хумаш говорит: вот где начинается воспитание.

Три типа детей:
тот, кто ест мерзкое — из-за гнева,
тот, кто ест кровь — из-за зависимости,
и тот, кто связан с мертвым — то есть внутренне пуст.

И как к ним обращаться?

Ответ в словах: להזהיר גדולים על הקטנים. «Леазхир» 

Слово «להזהיר» имеет два значения.

Первое — от «אזהרה», азхара — предупреждать, наставлять.
Но есть и второе — от слова זוהר, зохар.

А что такое «зохар»?
Свет. Сияние.
«זוהר הרקיע» — сияние небес.
«Зохар» — книга света, учение рабби Шимона бар Йохая.

И тогда смысл меняется.

Не только «предупреди взрослого о ребенке».
А — освети ребенка светом взрослого.

Принеси туда свет.
Даже туда.

Нужно уметь внести свет.

Я не могу быть мрачным. Чем больше мрачности  — тем больше токсичности, депрессии. Нужно привнести свет в «катан», в ребенка, в того, кто сейчас в состоянии малости.

И когда есть свет — можно достучаться до самых глубоких слоев души.

Хасидские учители  говорили: «גדולים וקטנים» — это не только про взрослых и детей. Это про состояния внутри каждого человека.

Есть состояние мо́хин де-гадлут — расширенного сознания. Когда ты чувствуешь силу, ясность, цельность, принимаешь решения из полноты.
А есть состояние мо́хин де-катнут — суженности. Когда ты действуешь из слабости, страха, мелочности, отчаяния.

Мы все колеблемся между этими состояниями. Бывают моменты, когда ты чувствуешь себя живым, цельным — и моменты, когда ты чувствуешь себя ничтожным.

И вот принцип: моменты «гадлут» должны освещать моменты «катнут».
Даже если я сейчас в узком, слабом состоянии — я должен вспомнить себя в состоянии силы, и это должно повлиять на мое решение.

И теперь — как осуществляется воспитание в этих трех областях?

Ответ: леазхир להזהיר — нужно внести свет, «זוהר», зохар.

Но это возможно только при одном условии.
Я не привношу свой свет.
Я помогаю человеку открыть его собственный свет.

Царь Соломон говорит:
«Слушай, сын мой, наставление отца твоего и не оставляй учения матери твоей».

Заметьте разницу.
Отец — наставление, укор, указание.
Мать — Тора, учение.

Почему не сказано: «слушай наставление отца и наставление матери»?
Почему про мать сказано иначе — «не оставляй»?

Потому что есть два вида знания.

Есть знание, которому тебя учат.
А есть знание, которое уже внутри тебя.

Вот правило: если тебе говорят настоящую Тору — ты это уже знаешь.
Ты слышишь — и говоришь: «Да! Это оно!»

Как песня, которую ты когда-то знал, забыл — но когда ее начинают петь, ты сразу узнаешь: это моя песня.

Гемара в трактате Нида (30) говорит: в утробе матери ребенок учит всю Тору. А потом ангел дает ему легкий щелчок по губе — и он все забывает.

Зачем?
Потому что он не забывает до конца.
Это остается внутри.

И когда он слышит истину — он узнает ее.

Поэтому настоящее обучение — это не говорить к человеку.
И даже не говорить с человеком.
Это говорить внутри человека.

Настоящее обучение — это зеркало.
Ты не вкладываешь — ты показываешь ему, что уже есть внутри него.

И поэтому:
«Слушай наставление отца» — это внешнее знание.
«Не оставляй Тору матери» — это внутреннее знание, которое уже в тебе.

И вот это и есть смысл:
להזהיר גדולים על הקטנים — раскрыть свет «гадол» в «катан».

Если нет этой веры — что в человеке есть свет — тогда гнев, зависимости, апатия действительно выглядят безнадежными.

Но если я знаю, что внутри есть свет — моя задача его раскрыть. Тогда я не сдамся ни на одном человеке. Никогда.

И именно это — основа воспитания.