Какие уж тут связи с подпольем и партизанами, когда двухлетний ребенок лепечет на идише, порывается выбежать наружу, плачет, а кругом война, и каждый день, когда ты остался в живых, похож на выигрыш в какой‑то безумной лотерее. Тут поневоле задумаешься о самом Каме Гинкасе, о не осознанном тогда, в двухлетнем возрасте, но оставшемся где‑то в подкорке опыте жизни на грани смерти

Повествование о жизни Модильяни — человека трудного и несчастливого, как заметил один из авторов книги, «ни в чем не знавшего меры», умершего молодым «в нищете, измученным болезнью и алкоголем», — способно быть весьма разрушительным для детского восприятия. И тут все, с одной стороны, честно, а с другой — сдержанно

Главное, что отмечает автор, это сила Израиля. То, чего более всего не хватает ему и его единомышленникам в Иране. А источник этой силы в том — и это звучит как сентенция из «Пиркей Авот», — что Израиль способен учиться у всех, с кем его сводит жизнь. У Востока и Запада, у жизни и у теории, на своих ошибках и на чужих. Белая зависть буквально сочится со страниц

Эли (Элиэзер) Визель, сохранявший свою еврейскую идентичность человек мира, учившийся во Франции, с середины 1950‑х живший и окончивший свои дни в США, писавший на идише, иврите, английском и французском (этот роман, в котором ничто не связано с Францией, он написал именно по‑французски), передал Розенбауму‑отцу некоторые черты собственной биографии

Автор не щадит ни читателя, ни самого себя: он рассказывает о том, что пережил в гитлеровских концентрационных лагерях Гандерсхайме (часть Бухенвальда) и Дахау, а также во время долгого, мучительного перехода между этими лагерями после того как к Гандерсхайму приблизились армии союзников: переход оказался еще невыносимее лагерного быта. Французский прозаик Робер Антельм — автор одной‑единственной книги, именно вот этой

Задача перед группой французских авторов стояла очень сложная: рассказать юным читателям, например ученикам средней школы, о том, в чем смысл той или иной работы Марка Шагала, куда уходят ее культурные корни, какова ее символика. Можно ли назвать Шагала религиозным художником, почему у него на картинах соседствуют символы разных религий — иудаизма и православия, к какому опыту художника это восходит, почему он дерзает изображать самого Б‑га — на что у человека еврейской культуры уж точно не должна подниматься рука! — и как он это делает

Возможно ли было девушке‑еврейке уцелеть в самой сердцевине гитлеровского рейха, практически на виду у гестапо? И если да, то каким образом, благодаря кому, какой ценой? На этот вопрос в своей книге дает кое‑какие ответы немецкий журналист, редактор газеты «Зюддойче цайтунг» Ронен Штайнке

Читатель получает огромные объемы знаемой изнутри израильской жизни — ее обыкновений, человеческих типов, моделей общения, повседневных практик и предметов. Чего только здесь не узнаешь: как договариваются с писателями об экранизации их произведений, как устроены предвыборные кампании, как живут в поселениях за Зеленой линией, как себя ведут израильтяне в общественном транспорте, какие бывают квитанции «для отправки налоговому консультанту»…

Перевод романа Карла Лёзера именно сейчас кажется уместным, а чтение его — небесполезным. Действие происходит в Германии в первые годы нацистской диктатуры. Евреи постепенно изгоняются из всех сфер «арийской» общественной жизни. В том числе из тех, где прежде имело место их «засилье», — в частности, из симфонических оркестров. Однако это происходит не одномоментно.

Лапид демонстрирует еще множество срезов израильского общества, характерных человеческих типов, ситуаций, практик и обычаев. Ей явно хочется рассказать много всего — и желательно подробно, с деталями. Упоминая какого‑нибудь персонажа, Лапид не упустит возможности рассказать о его прошлом, об истории его предков

Итак, фамильная память у Лотти и Эви по материнской линии — еврейская. И, как это свойственно еврейской памяти о XX веке, полна горя и умолчаний. От этого семейного наследия родители тщательно оберегают своих девочек: никаких разговоров о еврейских предках и вообще о прошлом. Кстати, школа тоже старается: «Правило три, подраздел “б”. Никаких упоминаний религии, расы, национальности, ориентации», — пересказывает Эви отцу школьный устав и тут же настаивает: «Пап, я не еврейка»

Все социальные координаты теряют смысл, кроме единственной: еврей — значит, смертник... Отто Зильберман, поняв, что рано или поздно будет арестован, ищет спасения, стремясь не оставаться на том месте, где его могут найти: он постоянно ездит, перемещается из одного германского города в другой — порой даже в Берлин, откуда он, собственно, и бежит, и где его, берлинца, вернее всего могут арестовать. Впрочем, сразу же, не останавливаясь, он бежит дальше и дальше...