
ФРЕДИАНО СЕССИ
ПИСЬМА ИЗ БУДУЩЕГО. ШОА: ЧТО ЖЕ ЭТО БЫЛО?
Перевод с итальянского Татьяны Быстровой. — М.: Книжники, 2026. 176 с.
Чтобы юные умы вместили невместимое прошлое (а документы, которые цитирует в этой книге старшая корреспондентка младшей, и факты, которые она ей приводит, трудно читать даже взрослому), автор предпринимает ход интересный и дерзкий: он отправляет своих растущих читателей в будущее. Отодвигает их от обсуждаемого предмета на еще большее расстояние, чем то, что отделяет от него наших современников.
Будущее, впрочем, недалекое: всего‑то 2045 год (он уже ближе к нам, чем начало XXI века). Год столетия со дня окончания Второй мировой войны. Письменный диалог студентки‑музыковеда Джессики, изучающей «классическую музыку прошлых веков» в Берлине, и ее бывшей учительницы, а ныне пенсионерки Паолы, живущей в Италии (на родине автора), происходит именно по этому поводу.
Нет, Сесси не занят конструированием жизни 2040‑х годов, политической ситуации того времени (хотя кое‑что тревожное читателю все‑таки будет продемонстрировано), культуры, быта, психологии, речи будущей эпохи. Хотя поневоле, конечно, всматриваешься, просовываешь голову сквозь наспех возведенные декорации: ага, третьей мировой все‑таки не случилось? Вот же и Берлин прекрасен, и концерты там дают каждый день, и «концертные залы чуть ли не на каждом углу», и технические возможности не радикально отличаются от сегодняшних — Джессика и Паола обмениваются электронными письмами и общаются в чатах (слава Б‑гу, интернет действует), жизнь надежно устроена и как будто вполне безмятежна…
2040‑е в повествовании Сесси нужны исключительно как рамка для разговора о Катастрофе столетней к тому времени давности.
Как всякое литературное путешествие во времени, это в некотором роде мысленный эксперимент с заданными условиями. Условия довольно неожиданные: к середине 2040‑х с европейцами, как минимум итальянцами, приключилась удивительная утрата памяти — правда, не всей, а исторической, и только одного ее фрагмента. На уровне массового повседневного сознания они забыли, что во время Второй мировой войны (которую тем не менее помнят) в Европе массово убивали евреев.
Джессика видит в Берлине странный, на ее взгляд, памятник: «По пути из дома <…>, — рассказывает она Паоле, — я прохожу через довольно необычную площадь. Она вся заставлена цементными блоками разных размеров, напоминающими дома или бараки без окон и дверей. На тех, что пониже, можно посидеть, перекусить. Но есть и по два‑три метра высотой. Кто пытался сосчитать, говорят, что их здесь 2711 штук» (речь идет о мемориале, установленном в 2005 году).

Эти блоки ей даже нравятся: «Мне нравится, — пишет она, — проходить между ними. В какой‑то момент все звуки города стихают, и остаешься наедине с собой». Но она совершенно не понимает, к чему все это относится. В итальянской школе ей ничего об этом не рассказывали, и прочитать, видимо, тоже было негде.
Табличку с поясняющей надписью она все‑таки видит: «Это памятник евреям, убитым в Европе». Но когда однажды с ней заговаривает бездомный, не пораженный исторической амнезией, это буквально разрывает ее картину мира: «Мы, немцы, убили в газовых камерах тьму евреев, — говорит он. — Запомни, девочка, в газовых камерах! Никто уже об этом не говорит, но все может повториться!»
Друг‑пианист ее утешает: да не было ничего такого, во всяком случае никто не доказал, что было!
И в интернете она ничего об этом не находит: вычистили все из интернета. (Что же у них там все‑таки происходит в 2040‑х? Кое о чем автор все‑таки сообщает: «В наше время история и память больше не представляют ценности, многие культурные институты вынужденно закрываются из‑за нехватки финансирования». Так это же антиутопия!..)
Приходится Джессике писать своей учительнице (которая тоже не произнесла на эту тему в школе ни единого слова: итальянское «министерство образования исключило из школьной программы этот предмет»).
«Можете ли вы рассказать, что это за газовые камеры и существовали ли они на самом деле?»
То, что отвечает Джессике учительница, выглядит даже не как учебник, а как справочник. Чистые, сухие факты.
Существование газовых камер подтверждают четыре типа источников:
— документы нацистов, исследованные рядом историков в конце 1990‑х годов;
— протоколы процессов над нацистскими военными преступниками и теми, кто отвечал за работу лагерей смерти (это послевоенные Нюрнбергский процесс, а также суд над Рудольфом Хессом в Варшаве и Франкфуртский процесс в 1960‑х годах);
— свидетельства значительного числа бывших заключенных, которые видели собственными глазами, как в камеры посылали на смерть мужчин, женщин и детей;
— «вещественные доказательства», то есть сами места уничтожения и то, что там сохранилось, включая человеческие останки, найденные в общих могилах, и многое другое.
Каждый из типов источников Паола анализирует: развертывает перед мысленным взором юной корреспондентки подробный механизм зла (ту самую его банальность, обыденность, сотворение из вещества повседневности), логику зла, казавшуюся его носителям вполне безупречной. Быт и рутину немыслимого. Какие фирмы проектировали для концлагерей печи, вентиляционные системы, гидроизоляцию подвалов. Что за газ там использовался, какой у него был состав, кто его производил и закупал, в каких объемах его заказывали. Как работали газенвагены. Какие проводились в концлагерях эксперименты. «Машину уничтожения, созданную нацистским государством», она разбирает по винтикам. И все — с предельной сдержанностью, без повышения голоса, с некоторой даже монотонностью.
Пожалуй, автор нашел верный тон. Правильно, что он не драматизирует повествование, само по себе трагичное, и, рассказывая читателям чудовищную правду, он одновременно оберегает их — если такое вообще возможно.
Кстати, от лица учительницы Паолы автор дает небольшой список книг, с которых можно начать знакомство с темой, если мучительных, но сухих фактов читателю окажется недостаточно. И начинается этот список с автобиографического повествования Примо Леви «Человек ли это?».
Разговор с юным читателем, который ведет Сесси, выглядит куда более глубоким, чем просто восстановление в коллективной памяти событий 1930‑х — 1940‑х годов. Речь идет о человеческой природе, об истоках зла. «Я не спала почти всю ночь, — признается Джессика, — думая о том, что какие‑то бредовые, лишенные всякого основания идеи могут стать настолько популярными, что люди, которые их распространяют, встанут во главе страны!»
А Паола Джессике отвечает: «С 1933 по 1945 год, то есть с момента прихода Адольфа Гитлера к власти и до падения его режима, события развивались постепенно, но все же довольно быстро и не всегда предсказуемо. Я хочу сказать, что после знакомства с многочисленными историческими исследованиями мы можем смело утверждать: не все шло по намеченному плану. И это для нас — огромный урок. Понимаешь, что это значит, Джессика? Это значит, что нужно быть всегда настороже и не закрывать глаза на малейшие проявления нетерпимости, иначе последствия могут быть крайне серьезными и непредвиденными».
Кстати, за пытливую Джессику нам еще предстоит поволноваться. При всем якобы беспамятстве в Берлине 2040‑х жив… гитлерюгенд.
Говоря о хрупкости и ненадежности исторической памяти, Сесси не слишком преувеличивает. Представления о достаточно недалекой исторической реальности в массовом сознании не так ясны, как хочется думать. Поспрашивайте‑ка случайных людей на улице, «например, почему немцы так сильно ненавидели евреев? Что такого сделали евреи, что их считали врагами Германии?» Интересно, многие ли ответят что‑то осмысленное.
Книгу Фредиано Сесси «Письма из будущего. Шоа — что же это было?» можно приобрести на сайте издательства «Книжники»
«Книжники» выпустили на русском языке книгу Фредиано Сесси о члене зондеркоманды Аушвица Филипе Мюллере
Монтажник фирмы «Топф и сыновья»
