Вот портфель,
Пальто и шляпа.
День у папы — выходной.
Не ушел сегодня папа,
Значит, будет он со мной.

С. Я. Маршак.
Хороший день
(январь 1941)

Вначале был дом на Фрунзенской набережной — четырехэтажный, кирпичный, с коридорной системой. Кухня на десять человек и удобства в конце коридора. По железнодорожному Андреевскому мосту мы с мамой переходим реку и идем в Нескучный сад. Мама вешает гамак на крепкие сучья, и я засыпаю блаженным сном. Дома — хлеб с маслом с помидорами. На масле лежат кусочки селедки, из которых мама вынула кости. В бараке по соседству живут строители, земляки моей няни. У них в тряпочке — жареная домашняя колбаса, свернутая калачиком. Как‑то раз папа принес американскую колбасу в жестяной банке, наверное из запасов ленд‑лиза. Вкус этих колбас до сих пор у меня на языке.

Над Фрунзенской набережной стояло бесконечное лето, как у Маршака: «Голубое, / Голубое, / Голубое в этот день / Было небо над Москвою…»

В воскресенье мы с папой идем по Крымскому мосту в Парк культуры и отдыха имени Горького. Не знаю, с какого из двух мостов, Крымского или Андреевского, папа собирался броситься вниз головой, когда нас с мамой не было в городе. Он плюнул в морду начальнику, остался без работы и ждал ареста. Шла охота на космополитов, пациенты медсанчасти обувной фабрики «Парижская коммуна», где мама работала отоларингологом, выбрасывали в форточку ее рецепты. Но случилось чудо — смерть вождя. Папа не сел, не покончил с собой и нашел другую работу, поплоше.

Он часто говорил о своей вине: не сумел вывезти родителей из Умани. Дедушку немцы убили сразу, а бабушку скрывали соседи, пока та не вышла сама — за укрывательство полагался расстрел. У папы осталась память о Софиевке, знаменитом уманском парке, названном в честь Софии, жены графа Станислава Потоцкого. Там среди классических статуй, фонтанов и гротов гуляла еврейская молодежь, туда в истерике убегала тетя Маня, сестра папы, после очередного скандала с родителями.

О великом цадике и сказочнике рабби Нахмане из Брацлава, похороненном в Умани, мой папа не рассказывал мне никогда, хотя папин отец‑мыловар был служкой в синагоге и — скорее всего — хасидом. Папа в старости стал ходить на улицу Архипова, в Хоральную синагогу. По его словам, там он чувствовал себя спокойно.

Он был евреем до кончиков ногтей — жестоковыйным, не желавшим сдаваться. Жену себе нашел в подмосковном Кускове. У нее были длинные пышные ресницы, так что глаза казались сонными. В суете переездов я потерял фотографию папы в военной форме и фотографию мамы — в саду, в прозрачной тени деревьев.

Зима началась в мои шесть лет на Большой Черемушкинской улице, где отец получил однокомнатную квартиру. Я помню снег в сумерках, валенки с галошами и кальсоны. Кальсоны снимали прямо в классе — перед уроками физкультуры, чтобы остаться в трусах и майке. Учительницу звали Анна‑Ванна. У нее, по уверению моей соседки по парте, был орлик Ленина — не орден, а именно орлик, послабее ордена. Соседские дети ненавидели евреев и инженеров, считали их паразитами. Как‑то раз всем двором дразнили татарского мальчика — в дразнилке участвовал и я. Мама мальчика напомнила мне, что я еврей.

В академическом жанре автор не может быть участником истории, о которой пишет. Иное дело эссе. В них я персонаж чужих романов, блеклый образ ярких прообразов. Вот я иду по улице Герцена, и девушка с букетом желтых цветов в руках задает мне вопрос, который Маргарита задала Мастеру: «Нравятся ли вам мои цветы?» Я делаю вид, что это ко мне не относится. Или вот я стою на острове Хортица и слушаю речь некоего философа о всевластии судьбы. С этого острова запорожцы бросали жидов в Днепр, а жида Янкеля спас Тарас Бульба. Нужно только поставить факты в контекст, чтобы понять их скрытый смысл.

Контекст моего детства — стихи Маршака и рассказ Уэллса «Дверь в стене». Это мое детство, но в нем меня уже нет, и туда, как в волшебный сад, что за белой стеной и зеленой дверью, мне нет дороги. Я думаю, Маршак именно это имел в виду, когда писал накануне большой войны:

Я нажал
Звонок знакомый —
Он ответил мне, звеня,
И затих…
Как тихо дома,
Если дома нет меня!