Мандельштам об этих поселках писал: «В Майоренгофе, у немцев, играла музыка — симфонический оркестр в садовой раковине — “Смерть и просветление” Штрауса В Дуббельне, у евреев, оркестр захлебывался патетической симфонией Чайковского, и было слышно, как перекликались два струнных гнезда». Евреи захлебывались русской культурой

По условиям сделки Адриану причитались 24 года творческой экзальтации, после чего душа его должна была отправиться в ад. Было и дополнительное условие — «отказывать всем сущим, — всей рати небесной и всем людям». Все это подкреплялось комментариями насчет сходства между творческими и адскими муками — ведь черт недаром заслужил прозвище теолога

Миф о чернокнижнике Фаусте, продавшем душу дьяволу, и история Германии, продавшей душу нацистским «подонкам», как называет их Цейтблом, сливаются на фоне библейского повествования.

Джордж Оруэлл назвал Генри Миллера добровольным Ионой, позволившим киту проглотить себя. Миллер не молит Господа о спасении, но принимает действительность такой, какая она есть. Ему удобно и спокойно во чреве кита, какие бы бури ни затевались в глубине или на поверхности моря. По словам Оруэлла, Миллер видел опасность, нависшую над западной цивилизацией, но не призывал к отпору: «Он играет на скрипке, пока Рим горит, но если другие слепы, то он играет, повернувшись лицом к пламени»

У Достоевского есть «фантастический рассказ» «Сон смешного человека». Сон об утраченном рае и о сошествии в ад. Из столетия в столетие человечеству снится этот сон, и конца ему не видно. Но конец придет. В этом нас уверяют пророки и поэты, хасидские цадики и православные старцы. Поверим им на слово, тем более что нам это ничего не стоит. Как ничего не стоил мне ланч, на который меня пригласили двое симпатичных ирландцев во времена, о которых сейчас и вспоминать не стоит

В этой книге идишская литература представлена под эгидой, если так можно выразиться, братства интеллектуалов самого высочайшего калибра. Критики, изучив идишскую литературу, признали ее кошерной. Такое ощущение, будто два мира, олицетворяемые Элиэзером Гринбергом и Ирвингом Хау, — два мира, которые несколько лет неторопливо флиртовали друг с другом, — теперь наконец‑то соединили руки в знак признания своего родства. Университет и ешива, большой город и штетл сошлись, чтобы постичь мудрость друг друга, и обнаружили, что могут найти общий язык, удобный им обоим, — английский язык

Он предостерегал евреев от наивных иллюзий, вроде тех, что нашел у Хаима Вейцмана в его послании «Сионистская политика», в целом «очень умеренном и великодушном». Но как понимать такую фразу: «Арабы нуждаются в наших знаниях, нашем опыте и наших деньгах. Без нас они попадут в руки других, погибнут среди акул»? Неужели доктор Вейцман не знает, что в арабской геральдической или символической зоологии именно еврей снабжен акульим плавником и акульей пастью?

В Талмуде мы находим рассказ о четырех мудрецах, что отправились в Рим из Путеол и на расстоянии в 120 миль услышали гомон римской толпы. Трое из них заплакали, а четвертый — рабби Акива — засмеялся. Спросили они его: «Отчего ты смеешься?», а он их: «А вы отчего плачете?» — «Как же нам не плакать, если наш Храм, Б‑га Подножие, сожжен, а язычники, воскуряющие идолам и поклоняющиеся деревьям, пребывают в безопасности и спокойствии?» — «Потому‑то я и смеюсь. Если все так хорошо устроено для тех, кто не повинуется Его воле, то для тех, кто повинуется, — тем паче»

Библию Достоевский не может читать без слез, она — в его сердце. И поневоле встает вопрос, заданный Аароном Штейнбергом в статье «Достоевский и еврейство» (1928): «И в этом сердце могла зародиться и расцвести вражда к тому народу, который понес божественную книгу в мир, который ради нее принял на себя всю муку исторического существования?» Ответ Штейнберга таков: для Достоевского «богоизбранный русский народ и есть в сущности ныне воскресший Израиль»

Мы бродили по замусоренным улицам перестроечной Москвы между микрорайоном Гольяново и станцией метро «Первомайская», обсуждая науку истории и историю как таковую. Он предсказывал России смутные времена, а Израилю — гибель от иранской атомной бомбы. Собирался туда, чтобы не участвовать в русской смуте и погибнуть со своим народом, но уехал в Америку, защитил диссертацию, работал лектором в третьеразрядных университетах и умер от рака

Прощение зла не должно вести к его оправданию, тем более прославлению, ведь и прокуратор, пока сидел две тысячи лет в каменном кресле на площадке среди безлюдных и безлесных гор, мечтая о прогулке с арестантом по лунной дороге, — сам прокуратор тогда ненавидел «свое бессмертие и неслыханную славу». Наконец, и это важнее всего, над Ершалаимом Небесным не царствуют сверкающие идолы!

Евреям больно, но ведь и другим больно, и даже спорят народы, кому больнее. Может быть, боль допущена в мир не просто так, а чтобы разбудить человека? Ведь если вовремя не проснуться, можно умереть. Стать жертвой чудовищ, рожденных сном разума. Может, лучше вообще не спать, не дать сонному мороку власть над собой?