Мудрецы были не только учеными мужами, но и лидерами своих общин, облеченными патриархальным достоинством, а многие из наиболее известных мудрецов были также очень богаты. Поэтому особенно необычно, что они опускались до ручного труда, дабы подготовиться к субботе: рав Сафра готовил, Рава колол дрова, рав Гуна зажигал лампы. Это смирение было способом подчеркнуть высокий статус их гостя — царицы‑субботы: «Если рабби Ами и рабби Аси соберутся навестить меня, — сказал Нахман бар Ицхак, — не взвалю ли я груз на плечи перед их приходом?»

Мудрецы ассоциируют почитание идолов с потерей самообладания — как будто идолопоклонство — это такая естественная человеческая слабость, которой надо во что бы то ни стало противостоять. Вероятно, евреям, жившим в римской Палестине или парфянской Вавилонии, действительно казалось, что почитание ложных богов — естественное занятие для людей, а еврейский монотеизм — это продолжающаяся борьба с греховной человеческой природой.

Взгляды мудрецов на то, что мы бы назвали эмоциональной вспышкой, четко прописаны в следующей барайте: «Если кто рвет одежду свою в гневе своем, бьет утварь свою в гневе своем, разбрасывает деньги в гневе своем, это подобно совершению идолопоклонства». Мудрецы осуждают бурные реакции и склоняются к своего рода стоицизму; их внимание к сохранению достоинства и самоконтролю имеет явственно римский оттенок. Однако дальше они дают однозначно еврейское объяснение тому, зачем нужно сохранять достоинство.

Тщательно разбирая текст, мудрецы обнаружили любопытную деталь: Моисей был поражен проказой не в тот момент, когда положил руку на грудь, а секундой позже, когда вытащил ее из складок плаща, но при этом излечен он был в тот момент, когда вновь прикоснулся к груди. То есть исцеление произошло быстрее, чем кара. Таким образом мы видим, что Г‑сподь благословляет быстрее и, можно предположить, с большим для Себя удовлетворением, нежели проклинает.

Очевидно, Волохонский соединил видение престола с картиной Небесного Иерусалима, а городской ландшафт Иерусалима заменил райским садом из книги Бытия. Он также приписал херувимам «невиданную красу». А создатели фильма прибавили еще и гору, и море. В Откровении Иоанна «моря уже нет». И о горе там ничего не сказано. Все вместе — поэт, сценарист и режиссер — извлекли новые смыслы из «сближения далековатых идей». В еврейской традиции такое сближение называется мидраш.

В трактате «Шабат» мудрецов заботит лишь неумышленное нарушение субботы, за которое раввинистический закон налагает искупительную жертву — хатас. Таким образом выходит, будто в талмудическую эпоху намеренное нарушение субботы просто не встречалось среди евреев. Мудрецы Талмуда не могли себе представить еврейскую общину, подавляющее большинство которой попросту игнорировало бы законы шабата, как это делает, к примеру, современное американское еврейство.

Раз тфилин наматывают на левую руку, то нужно обувать сначала левую туфлю. Но есть барайта, выражающая противоположное мнение: «Когда человек надевает туфли, он сначала надевает правую туфлю, а затем — левую туфлю». По алахе, оба способа допустимы. Однако рав Нахман бар Ицхак настаивает на том, что «богобоязненный человек может выполнить оба предписания». Каким же образом?

Можно только дивиться тому, насколько откровенно Библия описывает недостатки и прегрешения даже самих праотцев и величайших царей. Авраам делает вид, что его жена Сара — это его сестра; Яаков обманывает своего слепого отца и получает благословение, причитающееся Эсаву; Йеуда вступает в связь с проституткой; Давид вожделеет Бат‑Шеву и отправляет ее мужа на смерть; Шломо, строитель храма, в старости поклонялся чужим богам. Библия на удивление мало беспокоится о том, что изображает своих героев в таком неприукрашенном виде. А вот мудрецы Талмуда, как показывает нынешний даф йоми, были как раз очень озабочены подобной двойственностью.

Мы не можем предотвратить дурные события в нашей жизни, говорит молитва. Хотя выборы, которые мы совершаем, оказывают существенное влияние на траекторию нашей жизни, мы не можем защититься от всех возможных внешних потрясений. Мы не можем контролировать будущее. Но мы можем контролировать то, как оно контролирует нас.

Намереваясь использовать что‑то в шабат, вы меняете юридический статус этой вещи, практически ее сущностный статус. Наглядный пример этого мы видим в истории про рабби Ханину бен Акиву, который однажды «пошел в определенное место и увидел там ветви финиковой пальмы, которые были заготовлены как топливо, и сказал своим ученикам: “Пойдите и задумайте, чтобы мы могли сидеть на них завтра”». «Пойдите и задумайте» — этой замечательной фразой Ханина показывает, какую власть талмудическое право признавало за простой мыслью.

Что делать в субботу с телом, которое разлагается на солнце? Закон утверждает, что мы не можем передвигать мукце в шабат. И люди, жившие в жарком климате Палестины или Вавилонии, оказавшись в субботу с трупом на руках, начинающим разлагаться на солнце, были в трудной ситуации. Что мудрецы могут сделать с этим запретом, как разрешить передвинуть труп с солнца в тень? «Нужно положить кусок хлеба или младенца на это тело и затем убрать его», — предлагает Рава.

Из трактата «Шабат» (38б) мы узнаем, что ровно так же, как сегодня, когда изобретают такие вещи, как субботний лифт, автоматически останавливающийся на каждом этаже, в талмудические времена запреты стимулировали поиск хитрых обходных решений. Мишна спрашивает: если в шабат запрещено варить яйцо, можно ли положить его рядом с горячим чайником, чтобы тем самым медленно его нагреть? Можно ли оставить на солнце кусок материи, чтобы он нагрелся, и потом завернуть в него яйцо? Или закопать яйцо в горячий песок?