За почти 80 лет, прошедших со времени ее гибели, в кого она превращена? Кто она — брошенное в холодную грязь, сплошь покрытое вшами, невменяемое существо или героиня пьес, спектаклей, фильмов, автобиографической прозы с редакторскими изъятиями и заменами, собственных дневников, аутентичных, напечатанных без редактуры, но уже тогда, когда образ веселой, оптимистичной девочки внедрился в сознание?

Антисемитизм — данность, избавиться от него нельзя никаким образом, даже Освенцимом. Нужно научиться с ним жить, это нелегкая, не на одно поколение задача. И хорошо бы не добавлять к этому государственную самодеятельность в виде отправки за тысячи верст, в землянки, в голодание, в очередное умирание. И призывы к счастью, пусть искренние, и меры по его устройству, пусть с честным желанием добра, хорошо бы не навязывать тем, кто не просит. Дайте людям самостоятельно выбирать, как им становиться собой.

«Мастер» — несомненно, главная книга Маламуда, и дело не только в том, что для нее взят сюжет, который предельно заряжен драматизмом. Разрабатывая этот сюжет, Маламуд не стремился к абсолютной фактологической достоверности: у него многое изменено, а сцена суда, который стал кульминацией дела Бейлиса, вообще отсутствует. Маламуд писал свою книгу, обогащенный знанием, что дело Бейлиса было только одной из первых попыток подобного «заговора против еврея» и что другие попытки окажутся намного успешнее.

Всем надоели антисемитизм и евреи, которые вечно жалуются на него. Преследования мусульман — новая «горячая тема», которой предстоит заменить антисемитизм. Ныне евреи — отнюдь не жертвы, а главные угнетатели (белые, живут на Западе), мусульмане же — вот кто воистину угнетен. Еврейское самоопределение — это расизм и колониализм, в отличие от мусульманского национализма. Ведь ислам всегда на стороне добродетели, каким бы патриархальным и репрессивным он ни был на практике...

В еврейских календарях также можно было найти встречную информацию о христианской стороне. Евреи часто были осведомлены о ритме христианского времени лучше, чем им бы хотелось, поскольку дни церковных праздников давали повод для враждебных действий — от зубоскальных пьес до традиционных побоев и забрасывания камнями.

«Ди Страшун библиотек», известная под своим идишским названием, была самой доступной из мировых довоенных библиотек по иудаике. Ее легендарный читальный зал был гаванью еврейского интеллектуального плюрализма. Набожные раввины нередко сидели рядом с молодыми нерелигиозными читателями и читательницами с непокрытыми головами на скамьях, стоявших вокруг вечно переполненных столов читального зала.

Их переписка на протяжении 30 лет озарена отблесками недавней Катастрофы. Письма не только документально фиксируют необратимые разрывы, происходившие в их эпоху, но и высвечивают некоторые грани их характеров — и Шолема, и Адорно — которые, если исследуешь этих людей по отдельности, видны не столь отчетливо.

Кто из born in USSR не зачитывался в юности Стефаном Цвейгом, чей роман с Советским Союзом начался еще в 1920-х годах, когда Цвейг, антифашист по праву рождения (сын венского еврейского мануфактурщика), видел в СССР единственную силу, способную противостоять нацизму, приезжал в Москву и очень радовался русскому изданию своего собрания сочинений, предисловие к которому написал Горький.

«Миртала» — еще и роман-обманка. Ожешко под видом древней Иудеи изобразила тогдашнюю порабощенную Польшу, под видом Рима — поработительницу Россию. Это не сильно, пригашенно, но сколько-то задевало мои нервы. Приводило на память, во-первых, всю двухвековую историю угнетения и страданий. Во-вторых, случившееся на наших глазах, Катынь, Гданьск, «Солидарность», папу Иоанна Павла, польские журналы 1950-х, кино 60-х. И в-третьих, — польский антисемитизм, Освенцим, изгнание евреев в 1968 году.

Перед нами мелькают экзотические группы евреев: многие босиком, в традиционных просторных одеждах и головных уборах; они словно бы соткались из мглы былого и беспорядочно пересекали границы Сиона с 80-х годов XIX века: именно тогда туда пришли пешком через пустыню первые мигранты-йемениты. Исход мизрахим длился больше века, вплоть до 80-х и 90-х годов ХХ века, пока в Израиль по двум дерзко организованным «воздушным мостам» не прибыли «эфиопские евреи».

Рассказчик вспоминает свой разговор с лавочником-евреем в маленьком городке. Тот говорит, что с продуктами трудно, горожане не любят приезжих, «вырывающих у них кусок изо рта». К евреям не расположены в особенности. Ну да, — откликается рассказчик, — обычно евреи негодяи без причины, а сейчас они негодяи с причиной, вот и вся разница.

Достоевский может считаться евреем по своему психологическому типу и творчеству в гораздо большей степени, чем русским. Его книги — куда более скорбные, желчные, а, главное, много более нервно-рефлексивные, чем положено нормальному русскому писателю. Он смотрит на свежий, сильный, пьяно-веселый русский мир горящими, больными, запуганными, измученными, злыми глазами. Так не может смотреть на свою страну истинно русский человек, — каким бы умным и тонким он не был...