Многие сцены призваны остаться в памяти символом еврейской парадоксальности: одновременно происходящие в городе погром и пасхальный седер, или то, как убежденный атеист, выросший в религиозной традиции, громит религиозную косность и ограниченность, но в час молитвы он, как самый старший и самый сведущий в религиозных вопросах, облачается в соответствующее одеяние и исполняет обязанности кантора, а закончив, продолжает с прерванного на полуслове места свою обличительную речь, клеймящую религиозное мракобесие.

Она ведет себя как человек, который должен и может рассчитывать только на себя, с напористостью и упорством настоящей «отличницы». Борется за поступление в московский институт — и поступает! Вырывается из сарапульского эвакуационного убожества... Взросление ее проявляется и в другом. Поначалу довольно эгоистичная девушка постепенно начинает осознавать, что люди вокруг нее тоже страдают, и многие — тяжелее, чем она. Она видит нищую и каторжную жизнь советских колхозников и начинает снисходительнее относиться к исходящей от них агрессии.

Не только переводчики и текстологи, но и лингвисты найдут, что Словарь отвечает их нуждам в большей степени, чем его почтенные предшественники. Он снабжен приложениями, где словник сгруппирован по частям речи и для частотных слов указывает частотность употребления данного слова в Библии, для различных корней — в каких биньянах (породах) реализован глагол с данным корнем, какие мишкали (словообразовательные модели) характерны для библейского иврита и т. п.

В чем же месседж автора? В том, что мир лучше войны? Что цепную реакцию насилия надо каким‑то образом прекратить? Что по ту сторону разделительной линии тоже люди? Но как приблизят мир эти трюизмы? И стоит ли американскому писателю‑еврею (и вообще евреям диаспоры) учить израильтян урегулированию отношений с недобрыми соседями? Впрочем, Ингландер, можно сказать, и не учит. Он лишь показывает многомерность и многослойность ситуации, в которой оказываются народы и люди.

Мир романа вообще соткан из недомолвок и умолчаний. За несколько десятилетий до начала действия произошло то, что произошло, если оно произошло, и теперь основные усилия государства направлены на то, чтобы размыть память об этом событии. Вроде бы понятно, что добропорядочные граждане устроили тогда всебританский погром и вырезали тех, кого нельзя называть (тех самых, на букву j), но детали происшедшего не обсуждаются, а интерес к той истории считается предосудительным и неприличным.

Натан Ингландер, возможно, самый знаменитый из современных «еврейских» по материалу писателей, вышел из мира американского ортодоксального еврейства, семью рвами отгородившего себя от некошерного мира. При этом у него очень непростые отношения с религией. Он впитал опыт ешивы и современного университета. Опыт традиционной книжности и новейшей — прежде всего модернистской — литературы. Такой писатель должен был получиться очень необычным. Он и в самом деле необычен.

Не надо быть специалистом по фольклору, чтобы заметить в этих текстах многочисленные мотивные параллели и со сказками Афанасьева, и с популярными европейскими сюжетами. Зачастую все отличия не в «несущей конструкции», а лишь в деталях. Так, если христианский автор советует при встрече с ведьмой, когда все остальные средства исчерпаны, креститься или читать «Отче наш», то еврейский рекомендует закричать «Шма, Исраэль!» — и нечистая сила сгинет.

В «Операции “Шейлок”» Рот бесстрашно ломает границы жанров и заводит какую‑то чуть ли не постмодернистскую игру. Рассказчик на сей раз вполне тождествен автору: это не кто иной, как Филип Рот, автор «Случая Портного» и проч. Среди персонажей — жена автора, его отец и, наконец, израильский друг Аарон Апфельбаум, тоже, между прочим, всемирно знаменитый писатель. Действие происходит на фоне абсолютно реального исторического события — первого процесса Ивана Демьянюка.

Всегда как‑то оставалось в подтексте, что еврейская наука — это не то, что делают ученые для ученых, а то, что делают евреи для евреев. И вот — «Евреи», очередной том в серии «Народы и культуры», наряду с томами о русских, украинцах, белорусах, татарах, калмыках, народах Дагестана и многих других. Серия академическая, основное внимание уделено этнографическому подходу, но и историки, филологи, искусствоведы, демографы присутствуют среди авторов.

Книга Самуила Гордона — настоящая энциклопедия послевоенного местечка. Писатель видит, как и почему сохраняются те или иные обычаи, как в условиях вечного советского дефицита процветают ремесленники‑кустари, кто еще говорит на идише, а кто его только понимает. Каким местечкам суждено жить, а каким умереть...

Еще в XX веке историки и критики сетовали на Иммануэля, писавшего дерзкие любовные истории и издевательские насмешки — о ужас! — на святом языке пророков и псалмопевцев. На том языке, замечу, на котором никто не говорил, и ни для кого он не был родным. Но сейчас ситуация иная, и Иммануэль из «запрещенного» поэта превратился в автора, которого стыдно не знать.

Стихотворное наследие Маркиша, так же как и его мученическая гибель, автоматически делали воспоминания его вдовы интересными и публикуемыми на Западе. Характерно, что первое издание мемуаров вышло в переводе на французский в 1974 году, в то время как русское издание было опубликовано в Израиле на 15 лет позже.