Что такое истинное смирение и в чем измеряется? Где проходит граница между скромностью и разрушением собственного достоинства? И когда скрытая гордыня выдается за смирение? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин читает недельную главу Бегаалотха.

Краткое содержание главы

В главе Бегаалотха, название которой означает «когда ты будешь возжигать» и взято из книги Бемидбар 8:2, Аарону заповедано возжигать светильники Меноры, а колено Леви посвящается на служение в Святилище.

В ответ на просьбу людей, которые не смогли принести пасхальную жертву в назначенное время из-за ритуальной нечистоты, устанавливается Песах шени, «второй Песах». Они сказали Моше: «Почему мы должны быть лишены?» Затем Господь объясняет Моше порядок передвижения и стоянок Израиля в пустыне. Народ отправляется в путь от горы Синай, где он находился почти год.

В дальнейшем народ начинает жаловаться на «хлеб с небес», ман, и требует от Моше мяса. Моше назначает семьдесят старейшин, на которых передает часть своего духа, чтобы они помогали ему нести бремя управления народом. Мирьям говорит о Моше дурное и поражается цараат; Моше молится о ее исцелении, и вся община ждет семь дней, пока она не выздоровеет.

***

Старый анекдот. Был однажды раввин — личность, казалось бы, безупречная: и большой знаток Торы, и человек, всей душой преданный общине, и при этом удивительно скромный, тихий, ходивший среди людей почти незаметно. После многих лет самоотверженного служения ему стало интересно: что же на самом деле думают о нем члены общины? И он решил устроить собственные похороны. Его положили на носилки, завернули в талит, вокруг собрались уважаемые люди города, и начались надгробные речи. Первый с болью говорил о человеке, который всю жизнь не прекращал учить Тору. Второй глубоко вздыхал о кончине руководителя, преданного своей общине. Третий плакал о примерном семьянине. И вдруг раввин вскочил с носилок и закричал: «Подождите! А как же моя необыкновенная скромность, которой я был наделен? Вы забыли сказать о моей скромности!..»

Как человек должен оценивать самого себя? Должен ли он признавать свои особые достоинства — или, наоборот, обязан их отрицать и принижать собственные достижения? Допустим, речь идет о человеке успешном, талантливом, впечатляющем, обладающем выдающимися способностями. Должен ли он прямо осознавать свои сильные стороны — или обязан вести себя с фальшивой скромностью и делать вид, будто ничего этого нет? Этот вопрос с особой силой возникает в нашей недельной главе. Обычно Тора почти не дает прямых характеристик личности Моше Рабейну, величайшего из пророков. Но здесь Тора отступает от своего обычая и произносит о Моше одну-единственную «похвалу»: 

«וְהָאִישׁ מֹשֶׁה עָנָו מְאֹד מִכֹּל הָאָדָם אֲשֶׁר עַל פְּנֵי הָאֲדָמָה» — «А человек Моше был очень смиренным, более всякого человека, который на лице земли» (Бемидбар 12:3). 

И чтобы почувствовать остроту этой фразы, надо сказать прямо: Тора утверждает, что Моше был смиреннее абсолютно всех людей на земле. Смиреннее самого униженного, самого обездоленного, самого несчастного человека. И тут возникает очевидный вопрос: как это возможно? Ведь Моше стоял перед фараоном и с царственным достоинством вывел Израиль из Египта. Моше трижды поднимался на небо и жил там, как ангел, в Божественной близости. Как он мог одновременно быть самым смиренным человеком на земле? Скажем еще резче: когда у Моше появлялась свободная минута и он думал о самом себе, знал ли он, что он — «избранный из человеческого рода», человек, подобного которому не было и не будет? Если знал, как он мог быть смиреннее всех? А если не знал, как мог твердо стоять перед фараоном? В «Ликутей Сихот», том 13, стр. 30, Любавичский Ребе формулирует этот вопрос так: стих «А человек Моше был очень смиренным» совершенно непонятен, ведь именно он получил Тору на Синае, Всевышний учил его Торе сорок дней и сорок ночей, еще раньше он вывел евреев из Египта, и Бог сказал ему: «גם בך יאמינו לעולם» — «И в тебя также будут верить вечно». Как же возможно, чтобы он был смиреннее всех людей?

Мы хотим сегодня коснуться темы, которая является одной из значительных революций, совершенных хасидизмом. И эта тема никогда не была столь важной, как в нашем поколении — поколении больном, сомневающемся, неуверенном в самом себе. Когда-то в ешивах мусара люди с потухшими лицами  били себя в грудь: «Я ничто, ничто, абсолютный ноль». Однажды молодой человек вошел и стал говорить о себе: «Я ничто». Один из старших учеников с некоторым презрением заметил: «Тоже мне — ничто…» Конечно, значение смирения в словах мудрецов огромно: в трактате Псахим 66а сказано, что тот, кто гордится, теряет свою мудрость; в трактате Таанит 7а говорится, что Тора сохраняется именно у тех, кто делает себя низким и неприметным; в трактате Эрувин 13б объясняется, что закон установлен по мнению школы Гилеля потому, что они были мягкими и смиренными. И все же возникает вопрос: что такое истинное смирение — и где проходит граница между смирением и разрушением собственного достоинства?

Книга Бемидбар вообще построена как книга резкого перелома. Первые две с половиной главы — возвышены до небес: освящают Мишкан, пересчитывают народ Израиля и, главное, начинают движение к Земле Израиля. В нашей главе мы читаем, как народ прощается с горой Синай, где провел последний год, и отправляется к обещанной земле. Это произошло 20 ияра, на второй год после Исхода: 

«וַיְהִי בַּשָּׁנָה הַשֵּׁנִית בַּחֹדֶשׁ הַשֵּׁנִי בְּעֶשְׂרִים בַּחֹדֶשׁ נַעֲלָה הֶעָנָן מֵעַל מִשְׁכַּן הָעֵדֻת. וַיִּסְעוּ בְנֵי יִשְׂרָאֵל לְמַסְעֵיהֶם מִמִּדְבַּר סִינָי» — «И было во второй год, во второй месяц, в двадцатый день месяца, поднялось облако над Мишканом свидетельства. И сыны Израиля отправились в свои переходы из пустыни Синай» (Бемидбар 10). 

Моше с волнением говорит своему тестю Ховаву, сыну Реуэля: «נֹסְעִים אֲנַחְנוּ אֶל הַמָּקוֹם אֲשֶׁר אָמַר ה׳ אֹתוֹ אֶתֵּן לָכֶם» — «Мы отправляемся к месту, о котором Господь сказал: его Я дам вам». Но проходит меньше одного дня пути — и начинается великое падение. С этого места Тора открывает цепочку из двух с половиной глав — Бегаалотха, Шлах, Корах, — где народ падает от одной беды к другой: жалобы, вожделение, история Мирьям, разведчики, Корах. Сначала они ропщут и желают мяса, потом Мирьям говорит о «рабе Моем Моше», потом разведчики отвергают «землю желанную», а затем Корах подрывает власть Моше и Аарона. Горький итог приходит в главе Шлах: они получают самое тяжелое наказание — сорок лет скитаться по пустыне и там умереть.

Что хочет сказать Тора этой цепью грехов о «поколении знания»? В «Ликутей Сихот», том 9, стр. 7, объясняется важная мысль: цель сорокалетнего скитания по пустыне состояла не просто в наказании за грех разведчиков, а в раскрытии глубокой связи с Богом. Это произошло через испытания, которые они прошли в пустыне, и через «возвращение» к Богу, совершенное ими после падений. Именно это пробудило в евреях такую связь со Всевышним, которую ничто не может разрушить, по аналогии со словами Рамбама о преимуществе баалей тшува перед праведниками: они вкусили вкус зла и отвергли его. Испытание — это лестница, поднимающая человека. Как невозможно подняться без лестницы, так невозможно по-настоящему приблизиться к Богу без испытаний. 

Первые беды, описанные здесь, — это «מתאוננים ומתאווים», ропщущие и желающие. После одного дня пути они начинают с тоской вспоминать Египет:

 «זָכַרְנוּ אֶת הַדָּגָה אֲשֶׁר נֹאכַל בְּמִצְרַיִם חִנָּם, אֵת הַקִּשֻּׁאִים וְאֵת הָאֲבַטִּחִים» — «Мы помним рыбу, которую ели в Египте даром, огурцы и арбузы» (Бемидбар 11). 

Раши объясняет: «חִנָּם מִן הַמִּצְווֹת» — «даром от заповедей». Они не имели в виду, что египтяне бесплатно кормили их рыбой и арбузами. Их претензия была глубже: прежде мы были рабами телом, но внутренне были свободны, а теперь стали рабами всех заповедей. Мидраш Сифри объясняет, что особенно они жаловались на запреты кровосмешения и запрещенных связей:

 «וַיִּשְׁמַע מֹשֶׁה אֶת הָעָם בֹּכֶה לְמִשְׁפְּחֹתָיו» — «И услышал Моше народ, плачущий по своим семьям» (Бемидбар 11:10), то есть, говорит Сифри, они плакали из-за запрета тех семейных связей, которые прежде были им разрешены. Моше слышит эти бесконечные жалобы и это его разбивает: после года чудес в пустыне, после дарования Торы и возведения Мишкана они сомневаются в самой связи с Богом. Он обращается к Всевышнему: «לֹא אוּכַל אָנֹכִי לְבַדִּי לָשֵׂאת אֶת כָּל הָעָם הַזֶּה כִּי כָבֵד מִמֶּנִּי» — «Не могу я один нести весь этот народ, ибо он тяжел для меня». В ответ Бог велит выбрать семьдесят старейшин, наделить их от духа Моше, и они будут помогать ему управлять народом.

И из этого вырастает следующая история — история Мирьям, которая является центром нашей темы. Когда Моше назначил семьдесят пророков, в стане была большая радость. Все радовались за избранных. Но на краю стана стояли две женщины и разговаривали между собой: Мирьям-пророчица и ее невестка Ципора, жена Моше. Ципора погасила эту радость и сказала: «Горе женам этих людей, теперь их мужья отдалятся от них, как мой муж отдалился от меня». Мирьям была потрясена: Моше отделился от жены! Вопреки первой заповеди Торы — создавать семью! Она тут же позвала их среднего брата, Аарона, и рассказала ему. Мирьям рассуждала так: понятно, что Моше сделал это потому, что он пророк, но ведь и мы пророки, а от нас никто не требовал отделиться от супругов. Так сказано в Торе:

 «וַתְּדַבֵּר מִרְיָם וְאַהֲרֹן בְּמֹשֶׁה עַל אֹדוֹת הָאִשָּׁה הַכֻּשִׁית אֲשֶׁר לָקָח… וַיֹּאמְרוּ הֲרַק אַךְ בְּמֹשֶׁה דִּבֶּר ה׳? הֲלֹא גַּם בָּנוּ דִבֵּר» — «И говорили Мирьям и Аарон о Моше из-за женщины-кушитки, которую он взял… и сказали: разве только с Моше говорил Господь? Разве и с нами не говорил Господь?» (Бемидбар 12). 

Раши объясняет слово «кушитка» как намек на ее красоту: как человека называют «кушитом», чтобы не сглазить его красоту, так и здесь речь идет о Ципоре, красивой женщине. А слова «из-за женщины» Раши объясняет: речь шла о ее разводе или отделении от нее. В «Ликутей Сихот», том 18, стр. 145, Ребе уточняет, что сначала Моше отделился от нее, а затем развелся; Раши выводит это из того, что сказано не «о его жене-кушитке», а «о женщине-кушитке», то есть она уже не была его женой.

Что на самом деле волновало Мирьям? Почему она вмешалась в личную жизнь Моше? Здесь есть удивительная мысль, где-то мной увиденная: Мирьям горела заповедью рождения детей. Ведь все рождение Моше, как рассказывает трактат Сота 12а, произошло благодаря ее ревности к этой заповеди: Амрам оставил свою жену, а маленькая Мирьям вернула родителей друг к другу, и так родился Моше. Поэтому и через восемьдесят лет она все еще была охвачена тем же «проектом» — не могла понять, как Моше отказывается от этой заповеди и отделяется от жены. И именно здесь Тора отвечает: «וְהָאִישׁ מֹשֶׁה עָנָו מְאֹד מִכֹּל הָאָדָם אֲשֶׁר עַל פְּנֵי הָאֲדָמָה» — «А человек Моше был очень смиренным, более всякого человека на земле».

Рамбан объясняет: Тора упоминает смирение Моше, чтобы сказать, почему Всевышний Сам вступился за него. Моше никогда не стал бы отвечать на спор. Он не искал величия ни над кем, даже над собственным братом и сестрой, и потому Бог проявил ревность за его честь. В Сифри сказано, что они говорили прямо перед Моше, но Моше «подавил это дело», то есть не ответил им. По мнению Рамбана, Тора хочет объяснить: Бог был вынужден вмешаться ради Моше, потому что сам Моше никогда не защищал себя. Он был настолько смиренным, что просто не делал из того, что о нем говорят, никакого «дела», даже когда речь заходила о самых личных, самых интимных сторонах его жизни. Поэтому Сам Бог должен был открыться и защитить его. И действительно, внезапно, без предупреждения, Бог открывается Мирьям и Аарону. Они пугаются и начинают искать воду, чтобы очиститься. И именно это само по себе отвечает на их вопрос: теперь они понимают, почему Моше должен был отделиться от жены — потому что Божественное откровение могло прийти к нему в любой момент, и он обязан был постоянно быть в состоянии чистоты. История заканчивается тем, что Бог гневается на Мирьям, и она становится белой от цараат, как снег, по закону того, кто говорил лашон ара. При этом в «Ликутей Сихот», том 22, стр. 67–68, и том 18, стр. 145, Ребе обращает внимание, что Раши в начале следующей главы говорит: «Почему рассказ о разведчиках следует за рассказом о Мирьям? Потому что она была наказана за дела злословия о брате, а эти нечестивцы видели и не взяли урока». Важно, что Раши называет это не просто «лашон ара», а «делами злословия» — «עסקי דיבה». Мирьям пришла с добрым намерением, но занялась тем, что не принадлежало ей: семейной, личной, интимной темой. Если у нее были вопросы к Моше, она должна была обратиться к нему самому, а не устраивать семейные обсуждения с Аароном. Поэтому Бог был строг с ней не только из-за вреда, причиненного Моше, но и из-за вреда, причиненного ею самой себе: занятие сплетней понижает человека, опустошает его. Речь — сила огромная, она влияет на личность говорящего, и потому вмешательство в такие «дела злословия» понизило духовный уровень Мирьям, за что она и была наказана.

Теперь мы возвращаемся к центру темы: как можно совместить эти противоположности? Как Моше мог быть, с одной стороны, «אִישׁ הָאֱלֹקִים» — человеком Бога, а с другой — «смиренным более всякого человека на земле»? Как мог каждый говорить о его самых личных делах, а он не обижался и не делал из этого дела? Прежде чем ответить, надо понять, что такое смирение. Талмуд в трактате Хулин 89а дает интересное определение: 

Всевышний дал величие Аврааму, а тот сказал: «וְאָנֹכִי עָפָר וָאֵפֶר» — «Я прах и пепел». Дал величие Моше и Аарону, а они сказали: «וְנַחְנוּ מָה» — «А мы что?» Дал величие Давиду, а тот сказал: «וְאָנֹכִי תוֹלַעַת וְלֹא אִישׁ» — «Я червь, а не человек». И Рава, или, по другому мнению, рабби Йоханан, сказал: больше то, что сказано о Моше и Аароне, чем то, что сказано об Аврааме, потому что Авраам все же сказал: «Я прах и пепел», а Моше и Аарон сказали: «А мы что?» 

То есть Авраам и Давид, хотя и были смиренными, все же в какой-то мере говорили о себе: «я прах», «я червь». А Моше и Аарон сказали: «мы — что?» Нечего обсуждать. Мы не предмет, которым надо заниматься. Отсюда видно: смиренный человек не делает из происходящего с ним настоящего «события». И поэтому понятно, почему Моше не ответил, когда Мирьям говорила о нем. В его собственных глазах он не был такой реальностью, которую надо бросаться защищать. «Ну, поговорили обо мне. Я ведь не из золота сделан…»

Рассказывают, что Алтер Ребе однажды оказался в доме противника хасидизма и вдруг увидел под шкафом книгу. Он наклонился и увидел, что это «Ноам Элимелех». Ребе поднял книгу и поцеловал ее с уважением. Хозяин спросил: «Кто написал эту книгу?» Ребе ответил: «Автор — такой человек, что, думаю, если бы ты положил под шкаф его самого, он не сделал бы из этого большого дела…»

 У этого есть и положительное выражение. Когда Всевышний говорит Моше назначить Йеошуа преемником, сказано: «וְסָמַכְתָּ אֶת יָדְךָ עָלָיו» — «И возложи твою руку на него» (Бемидбар 27). Но дальше сказано: «וַיִּסְמֹךְ אֶת יָדָיו עָלָיו» — «И возложил он свои руки на него». Раши объясняет: Бог сказал ему возложить одну руку, а он возложил обе руки, щедро, добрым глазом, больше, чем ему было велено. Моше назначает здесь своего преемника. По природе человеку хочется, чтобы его преемник был немного менее успешным, чем он сам. А Моше дает Йеошуа больше, чем требуется. Это выражение глубочайшего смирения: человек, который не делает из себя центра, не боится, что другой станет великим. «Из меня и из него прославится Всевышний».

Рассказывают, что во время полемики с сатмарскими хасидами одна любавичская учительница работала в Монси, и когда спор разгорелся, ее уволили только потому, что она была из Хабада. Она вошла на йехидут к Ребе и пожаловалась. Ребе не стал обсуждать последние слова о том, что ее уволили из-за принадлежности к Хабаду. Он сказал: сейчас середина года, новая учительница, которая придет на ваше место, не успеет сразу узнать девочек, а год тем временем закончится. Поэтому стоит позвонить директору и передать ей основную информацию о каждой ученице, чтобы сменщица могла быстро войти в дела. Здесь та же точка: человек не делает из себя «дело» даже тогда, когда его обидели. Он думает не о своем оскорблении, а о пользе дела.

Но теперь вопрос становится еще сильнее: как человек, который является «избранным из человеческого рода», может чувствовать «וְנַחְנוּ מָה» — «а мы что?» С точки зрения классического мусара, суть смирения — постоянное осознание того, что ты не сделал достаточно относительно своих возможностей. Чем больше твои способности, тем ты хуже другого, у которого таких способностей нет и который не может достичь того, чего обязан достичь ты. Смирение, по этому подходу, рождается из мысли о том, чего ты не сделал, о том, чего тебе недостает. Поэтому ты хуже любого другого человека. Это прямо выражено в самом знаменитом письме о смирении — «Игерет а-Рамбан». Рамбан пишет: 

«Объясню тебе, как вести себя в свойстве смирения… пусть каждый человек будет больше тебя в твоих глазах. Если он мудрее или богаче тебя — ты обязан почитать его. А если он беден, а ты богаче или мудрее его, думай в сердце своем, что ты виновен больше него, а он праведнее тебя, ибо если он грешит, он делает это по ошибке, а ты — сознательно». 

В книге «Ховот а-Левавот», в «Шаар а-Книа», глава 10, рассказывается о человеке, который стал великим раввином. Его друзья спросили, как ему удалось собрать вокруг себя столько учеников. Он ответил, что чувствует себя хуже каждого встречного. Если он встречает богача, думает: вот человек богатый, и все же боится Бога, а я не выдержал бы такого испытания. Если встречает бедняка, думает: вот бедный человек, и все же боится Бога, а я не выдержал бы такого испытания.

Таков путь мусара. Но хасидизм, начиная с Бааль-Шем-Това, перевернул эту картину. Бааль-Шем-Тов утверждал, что самое страшное, что может случиться с человеком, — это когда он уменьшает собственную ценность и начинает видеть себя никчемным и ничего не стоящим. Поэтому адморы Хабада предлагают иной, возвышенный и оригинальный подход к смирению. И войти в эту тему можно через замечательный рассказ. Первый ребе Гурской династии, известный как Хидушей а-Рим, ушел из мира, и хасиды через несколько лет выбрали на его место внука, будущего Сфат Эмет. Ему было всего 23 года. Для старших хасидов это было ударом: некоторые было в три-четыре раза старше. Один из хасидов набрался смелости и спросил его: как вы позволяете себе принять на себя такую огромную хасидскую общину в таком молодом возрасте? Сфат Эмет ответил притчей. Один человек пытался подняться на вершину гору. Месяцами он карабкался и преодолевал трудности, пока наконец не достиг пика. Он оглянулся вокруг, полный гордости за великое достижение, доступное немногим, и вдруг увидел перед собой маленького мальчика, который сидел и сосал конфетку. Он потрясенно спросил: «Как ты сюда забрался?» Мальчик дружелюбно ответил: «Я не поднимался на гору. Я здесь родился».

Мудрый человек не тот, кто не знает своих талантов или убеждает себя, что он ничто. Мудрый человек прекрасно знает свое величие, но помнит, что родился с ним. Кто-то поцеловал и выбрал его. И потому его не распирает от гордыни: величие не принадлежит ему. Наоборот, он наполнен серьезностью и ответственностью перед Тем, Кто дал ему этот дар, — ответственностью оправдать ожидание и выполнить свою задачу. Знание достоинств не противоречит смирению. Напротив, подлинное смирение рождается именно из знания своих достоинств. Оно заставляет человека думать о масштабе возложенной на него миссии и выполнять свою работу наилучшим образом. Можно сказать, что смиренный человек похож на носильщика, который несет бриллианты. Он знает, что у него в руках бриллианты, и потому относится к задаче их охраны с трепетом. Но он не гордится ими, потому что они не его.

В «Ликутей Сихот», том 13, стр. 30, Ребе объясняет именно так: хотя Моше Рабейну знал свое достоинство и знал, что он выше всех людей, все равно он был смиреннее всех, потому что понимал: все его достоинства — это то, что дано ему свыше. И он думал: если бы эти силы были даны другому человеку, тот тоже был бы на этой ступени, а возможно, раскрыл бы эти силы еще больше. В качестве примера Ребе приводит трактат Шабат 89а: когда Сатан спросил Моше, где Тора, Моше ответил: «Кто я, чтобы Всевышний дал мне Тору? Сокровище, скрытое у Тебя, которым Ты наслаждаешься каждый день, — и я буду приписывать его себе?» То есть Тора находилась у него, но он не чувствовал, что она «его». Поэтому Ребе там же объясняет слова Гемары в конце трактата Сота: «לא תתני ענוה דאיכא אנא» — «не говори, что смирение исчезло, ведь есть я». Это не противоречит смирению, потому что истинное смирение не противоречит даже знанию собственной высоты.

Давайте немного подробнее разберем это место из «Соты». Не похоже ли оно на анекдот в начале нашей беседы?

«С тех пор как умер Рабби — исчезли смирение и страх греха». Сказал ему рав Йосеф танне: «Не учи “смирение”, потому что есть я».

Вопрос известен: как человек может говорить о собственном смирении? И очень натянуто пытаться увести слова от их простого смысла, ведь если бы рав Йосеф имел в виду что-то другое, он не использовал бы слова, чье прямое значение везде совершенно понятно.

Но смирение измеряется конкретными поступками, совершенными благодаря ему. Как сказал сам Рабби в трактате Бава меция 84б: «Есть трое смиренных: мой отец, сыны Бетейры и Йонатан, сын Шауля». Сыны Бетейры — потому что уступили свое место Гилелю и поставили его главой над собой. Йонатан — потому что сказал Давиду: «Ты будешь царствовать над Израилем, а я буду вторым после тебя».

Получается, что смирение здесь определяется не внутренним чувством, а способностью отказаться от власти и величия ради другого.

Возможно, и Раббан Шимон бен Гамлиэль имел в виду именно это, когда сказал: «Тысяча детей была в доме моего отца: пятьсот учили Тору и пятьсот греческую мудрость, и не осталось никого, кроме меня и сына брата моего отца в Асии». То есть: я вовсе не единственный достойный быть главой дома Гилеля — таких, как я, были сотни.

Так же и Моше Рабейну, о котором сказано: отказывался принимать власть руководителя. И Шауль, о котором сказано, что он «спрятался среди вещей», тоже уклонялся от царства.

Так же измерялось и смирение самого Рабби. В Иерусалимском Талмуде рассказывается, что он говорил: «Все, что скажет мне человек, я сделаю, кроме того, что сделали старейшины Бетейры моему предку Гилелю, когда отказались от своей власти и поставили его главой. Но если сюда придет рав Гуна, глава изгнания, я посажу его выше себя, потому что он происходит от Давида по мужской линии, а я только по женской».

Однажды рав Хия сказал ему: «Рав Гуна снаружи». Лицо Рабби изменилось. Тогда рав Хия пояснил: «Его гроб прибыл», то есть он умер и его тело привезли для погребения. Рабби понял, что над ним пошутили, рассердился, а рав Хия после этого тридцать дней не входил к нему.

Получается, что несмотря на огромную внутреннюю трудность, Рабби был готов отказаться от своего положения ради того, кто, как он считал, более достоин власти.

Именно это и означает фраза: «После смерти Рабби исчезло смирение» — исчезло такое смирение, как способность отказаться от власти.

Ведь уже сказал рабби Йеошуа бен Перахия в трактате Менахот: «Сначала всякого, кто говорил мне: “Поднимись к власти”, — я связал бы и бросил льву. А теперь всякого, кто говорит: “Сойди с нее”, — я облил бы кипятком. Потому что Шауль сначала бежал от власти, а когда поднялся — захотел убить Давида».

Когда человек уже достиг величия, потеря власти начинает восприниматься как удар по самой его сущности.

На это и ответил рав Йосеф: «И я тоже наделен этим качеством». Ведь в трактате Брахот рассказывается, что мудрецы решили назначить главой именно его, потому что он был «Синай» — человеком огромного знания и памяти, а Раба был «вырывающим горы» — блестящим аналитиком. И хотя постановили, что именно рав Йосеф должен возглавить ешиву, он отказался и уступил место более молодому Рабе. Раба руководил двадцать два года, и только после его смерти рав Йосеф принял руководство на два с половиной года.

То есть слова «есть я» означают не хвастовство собственным смирением, а утверждение: не исчезло еще в Израиле то смирение, которое способно отказаться от власти ради другого.

Очень важно это уточнение: самая опасная черта — ложное смирение, в котором есть уничтожение собственной ценности. Бааль-Шем-Тов говорил, как приводится в «Кетер Шем Тов», пункт 145: чрезмерная «смиренность» человека приводит к тому, что он отдаляется от служения Всевышнему, потому что из-за своей низости он не верит, что человек вроде него своей молитвой и Торой вызывает поток Божественного влияния во все миры; он не верит, что даже ангелы питаются его Торой и молитвой. Если бы он верил в это, он служил бы Богу с радостью и трепетом от изобилия. Человек должен положить на сердце, что он — «лестница, поставленная на землю, а вершина ее достигает неба», и все его движения, дела, речь и путь производят впечатление наверху. Ребе Раяц формулировал это так: как человек должен знать свои недостатки, так он должен знать свои достоинства.

Ученик Бааль-Шем-Това, рабби Яаков-Йосеф из Полонного, в своей книге «Толдот Яаков Йосеф» — первой напечатанной хасидской книге — пишет поразительную вещь. Гордыня, говорит он, является корнем всех грехов. Поэтому ее сравнивают с закваской: как закваска раздувает тесто, так гордыня раздувает человека изнутри.

Но у гордыни есть еще одна, гораздо более опасная сторона — ложная скромность. И именно ее, пишет он, исправить тяжелее всего.

Иногда человек молчит в ответ на оскорбление, уступает, не спорит, прощает. Со стороны кажется: вот образец смирения. Но на самом деле он молчит потому, что презирает собеседника и считает его слишком ничтожным, чтобы вообще вступать с ним в разговор. Или потому, что хочет выглядеть скромником в глазах окружающих. Это уже не смирение, а гордыня, спрятанная под маской святости.

И потому такая гордыня опаснее открытой. Открытую гордость еще можно распознать. Человек тщеславен, заносчив, любит почет — это видно сразу. Но скрытая гордыня умеет выдавать себя за праведность.

И здесь рабби Яаков-Йосеф связывает эту мысль с Песахом и запретом хамеца. В Песах Тора запрещает не только есть квасное, но даже держать его в доме. Многие комментаторы объясняют, что речь идет не только о пище, но и о внутреннем состоянии человека.

Есть «сеор» — закваска, дрожжи. Это явная гордость. Она заметна сразу, как видно тесто, которое поднимается от дрожжей.

Но есть уже готовый хамец — квасное. В нем процесс брожения больше не виден. Оно уже поднялось. Так и ложная скромность: гордыня там скрыта, замаскирована, незаметна даже самому человеку. Он может искренне считать себя смиренным, не замечая, что в самой этой «скромности» живет глубокое ощущение собственного превосходства.

И, возможно, именно поэтому борьба с такой гордыней труднее всего. С явным тщеславием еще можно сражаться. Но как бороться с тем, что надевает одежду святости? Как распознать в себе высокомерие, если оно говорит голосом смирения?

Это поразительно. Рамбан в своем письме предлагал человеку размышлять о том, что он хуже каждого. А Бааль-Шем-Тов учит обращать внимание на величие собственной значимости: каждое твое слово производит впечатление наверху. И действительно, в нашем поколении путь побудить людей действовать и продвигаться вперед — это путь признания ценности их поступков и их способности влиять на реальность в целом. Известно объяснение, которое приводится во многих местах в «Ликутей Сихот», о горе Синай: Бог дал Тору на низкой горе, но все же на горе, а не в долине и не в пропасти. Потому что путь вперед возможен только тогда, когда человек знает, что он «гора», и вместе с тем — «Синай»: он помнит, Кто дал ему силы и чего от него ожидают.

И в завершение — история о хасиде рабби Пинхасе Рейзесе из Шклова, одном из великих хасидов Алтер Ребе. Он был также очень богат, потому что получил состояние от своей тещи, которая оценила его усилия в стремлении быть рядом с Алтер Ребе. Однажды Алтер Ребе пришел к нему домой и был поражен домом, который тот построил: это был большой и красивый дом, совсем не соответствующий образу хасида, занятого внутренним служением Богу. Ребе упрекнул его за большой дом, а рабби Пинхас объяснил: поскольку у меня самый большой дом в городе, все общественные собрания проходят у меня, и благодаря этому у меня есть возможность хорошо говорить о людях, которым нужна помощь из общественной кассы. То есть великий человек хорошо осознает благословение, которое получил от Бога, и использует его насколько возможно ради небесных дел.

Итак, человек не должен лгать самому себе и делать вид, будто у него нет достоинств. Он должен знать их — но знать также, что они не его собственность, а поручение. Истинное смирение не говорит: «Я ничто». Истинное смирение говорит: «Мне многое дано, и именно поэтому я должен спросить себя: что я обязан с этим сделать?»