Материал любезно предоставлен Jewish Review of Books

William M. Schniedewind
Who Really Wrote the Bible: The Story of the Scribes
Кто же в действительности написал Библию: история свитков]
Princeton University Press, 2024. — 360 p.

В тридцатых годах археологи, проводившие раскопки древнего города Лахиш в Иудее, к юго‑западу от Иерусалима, обнаружили несколько остраконов, то есть черепков с процарапанными надписями на иврите. Один из этих черепков представлял собой письмо, отправленное солдатом по имени Ошаяу. Он сообщал, что послание «от пророка гласит: “Остерегайся”». Поразительно, но похоже, это письмо было отправлено незадолго до падения Иерусалима от рук вавилонян в 586/587 году до н. э.

Однако пророчество здесь даже не самая интересная часть. Куда удивительнее, что Ошаяу, который говорит о себе: «Раб твой», а своего адресата называет «мой господин», жалуется на то, что его не уважают:

Сердце раба твоего скорбит от послания твоего рабу твоему. Ведь сказал господин мой: «Не умеешь читать — зови писца». Клянусь Б‑гом, что никто никогда не читал послание ко мне. А также всякое послание, пришедшее ко мне, я могу прочитать, и я могу изложить его во всех подробностях.

Когда я впервые читал этот текст, еще будучи школьником, я хохотал в голос. Праведный гнев Ошаяу казался мне вполне понятным. Но чем больше я думал о нем, тем больше веселье уступало место волнению. В самом сердце научной библеистики лежит парадокс: хотя библейские авторы дают нам массу информации об окружавшем их мире, они почти ничего не говорят о самих себе. Как ни странно, мелкие обиды Ошаяу позволяют нам хоть немного ответить на вопрос, который интересует всех исследователей: кто же в действительности написал Библию?

Этот провокативный вопрос содержится в заглавии новой книги Уильяма М. Шнидевинда, известного профессора‑библеиста из Калифорнийского университета. Шнидевинд знает, что религиозное значение вопроса авторства библейских книг для многих его читателей имеет первостепенную важность и подчеркивает: «Я не хотел, чтобы эта книга стала выпадом <…> против Б‑жественного откровения». Наоборот, объясняет он: «Я хочу обратить серьезный взгляд на человеческую сторону писаний» — а это означает серьезный взгляд на таких людей, как Ошаяу. И дело не в том, чтобы заменить Б‑жественного Автора земными. Нужно вообще отказаться от категории авторства. Вместо авторов, утверждает Шнидевинд, мы должны обратиться к той категории, которую использует сам Ошаяу. Мы должны говорить о писцах, или книжниках.

Слово «автор» происходит от латинского «auctor», что означает «родоначальник» или «создатель». Оно не употреблялось применительно к письму вплоть до эллинистической эпохи, когда большая часть библейского текста уже была составлена. Эпоха романтизма (начало XIX века) сформировала наше представление о великих авторах как об уникальных творческих гениях. Шнидевинд отмечает, что в силу позднего происхождения этой концепции «идея об авторах Библии представляет собой анахронизм». На самом деле в древнееврейском языке этому понятию нет эквивалента. Сегодня эту роль играет слово «мехабер», но оно происходит от глагола «хибер», который означает «составлять» или «соединять» — подобно латинскому componere, от которого образовано английское compose. Оно больше подходит человеку, которого описывает Шнидевинд, — древнееврейскому писцу, соферу. Сами писцы считали себя не творцами, а хранителями.

Казалось бы, в этом нет ничего нового. Взять хотя бы так называемую документальную гипотезу — классическую теорию о том, что Тора была составлена из четырех отдельных, более древних документов, — ученые называют их J (Я‑хвист), E (Э‑лохист), P (Священнический кодекс) и D (автор Второзакония, Девтерономист). Это единственная идея из области библеистики, о которой слышали большинство неспециалистов. В Америке это объясняется бестселлером 1980‑х годов, название которого обыгрывает Шнидевинд: речь о книге «Кто написал Библию» Ричарда Элиотта Фридмана.

Однако с тех пор от консенсуса исследователей по поводу «документальной гипотезы» не осталось и следа. Шнидевинд предполагает: дело в том, что эта теория рассматривает четыре источника как четырех отдельных авторов.

Действительно, Фридман представил библейскую критику в форме некоего детектива, в котором читателю вместе с рассказчиком предстоит выяснить личности авторов Библии. В старой доброй романтической манере они возникают перед нами как могучие гении, породившие на свет неповторимое литературное произведение, которому суждено было пережить их древний мир.

Шнидевинд показывает, что переход от «авторов» к «писцам» означает помещение самого процесса составления древних текстов в социальный контекст. Вопрос «кто» во фразе «кто в действительности написал Библию» касается не индивидов, а групп. Если мы хотим понять писцов, составивших Библию, нам нужно разобраться в том, в каких группах эти писцы учились писать.

Ошаяу как раз был одним из таких писцов. Историческое значение его письма в том, что его составитель не ожидал, что читать его будет кто‑то помимо адресата. В отличие от библейских «писателей» он не преследовал никакой общественной повестки. Это как прочитать чьи‑то сообщения в телефоне или посты того же человека в соцсетях. Всем понятно, что сообщения в телефоне дадут куда более точное представление о частной жизни автора.

Для Шнидевинда изучение того, как писцы учились писать Библию, подразумевает исследование максимального количества «сообщений в телефоне», принадлежащих этим же писцам. Его книга посвящена ивритским надписям, относящимся к далеким друг от друга эпохам.

В книге великолепные иллюстрации, в большинстве случаев выполненные самим Шнидевиндом, так что читатели могут оценить, как выглядели те или иные артефакты. И действительно, на первый взгляд малозначительные физические характеристики оказываются так же важны для понимания того, кто писал эти тексты, почему они это делали и какое отношение они имеют к Библии, как и содержание самих текстов.

Ошаяу появляется в повествовании сравнительно поздно. Шнидевинд начинает почти на тысячу лет раньше, в Амарне, египетской столице XIV века до н. э. (незадолго до Исхода). Здесь чуть более ста лет назад торговцы древностями и археологи обнаружили целый архив, содержавший переписку египетских чиновников с их подчиненными, жившими в Ханаане еще до прихода туда евреев. Письма написаны по‑аккадски (это была стандартная практика), но с характерными ханаанскими чертами. Шнидевинд утверждает, что эти люди представляли собой первое сообщество писцов на той территории, которая позднее станет Израилем.

На основании писем из Амарны можно выявить три ключевые характеристики древних писцов. Во‑первых, и это самое важное, они овладевали искусством письма в группах. Постоянное использование характерных элементов в текстах, написанных разными людьми, свидетельствует о том, что они обучались в своего рода гильдиях. Это напоминает современных ученых, которые изъясняются на «академическом жаргоне» (сам Шнидевинд удачно избегает этого). В обычном случае никто так не пишет. Подобную манеру можно только лишь перенять у других.

Во‑вторых, быть писцом означало иметь навык, используемый в профессии, а не саму профессию. Если бы у амарнских писцов были визитные карточки, там бы значилось: «административный работник», а не «писец». Поэтому еврейское представление о профессиональном софере — человеке, чей основной род занятий состоит в том, что он пишет свитки Торы и другие ритуальные тексты, как ни странно, такой же анахронизм, как и современная концепция автора.

В‑третьих, писцы были тесно связаны с истеблишментом. Амарнские писцы были правительственными бюрократами, занимавшимися главным образом военными вопросами. Они писали потому, что государство обучало их этому и предоставляло писчие материалы. Соответственно, большинство текстов того периода касается политической администрации.

Шнидевинд прослеживает эти три характеристики в многочисленных ранних надписях. По мере приближения к эпохе двух царств — Израиля на севере и Иудеи на юге — их значение для Библии становится все более явным. Например, надпись из Арада, иудейской военной крепости на юго‑востоке Негева, содержит старейший известный на иврите список царских чиновников. Он удивительным образом похож на загадочные реестры таких чиновников в книге Млахим (например, Млахим I, 1:19). Из этого можно заключить, что некоторые древнейшие слои текстов того, что в будущем станет Библией, были «прежде всего делом рук царских писцов». То есть священная литература зародилась в самых мирских формах, какие только можно себе представить, — из бюрократической документации.

Шнидевинд показывает, что ко временам Ошаяу наметился поворот в третьем пункте: письмо освободилось от государственного контроля. Если этого солдата оскорбило предположение, будто он неграмотный, значит, грамотность соответствовала «социальным ожиданиям». Причины для Шнидевинда очевидны: «Расцвет Ассирийского царства, — поясняет он, — сопровождался <…> глобализацией, индустриализацией и урбанизацией. Все это способствовало использованию и распространению письма».

В доказательство Шнидевинд приводит надпись из Силоамского туннеля. Это посвятительная надпись, где упоминается водопровод, сооруженный в правление царя Хизкияу. Как ни странно, надпись вмонтирована в стену подземного туннеля, где ее нелегко разглядеть. Еще более странно, что в ней говорится о рабочих, а не о царе, который финансировал проект. Все это выглядит так, как если бы табличку с посвящением повесили в котельной синагоги, причем посвящение касалось бы не спонсора, а строительных рабочих. Что вообще она там делает?

Ответ кроется в деталях. В надписи заметны следы северного диалекта, и она высечена аккуратным профессиональным почерком. Шнидевинд полагает, что ее выполнили высококвалифицированные северные писцы, которые бежали на юг, в Иудею, после завоевания Израильского царства ассирийцами. «Вероятно, среди иудейской бюрократии места им не досталось, — рассуждает он. — Пришлось искать работу в государственном строительном проекте, но свое участие в нем они увековечили в надписи».

Шнидевинд приводит яркий аналог, вспоминая, как жил в Иерусалиме в 1990‑х годах, в эпоху большой алии из Советского Союза, и подружился с репатриантом из России, который работал дворником. В СССР этот человек был концертирующим скрипачом.

Социальные сдвиги, получившие отражение в силоамской надписи, оказались перманентными, невзирая на малозначительные «приливы» и «отливы». Хотя письмо осталось основным занятием в общинах писцов, истеблишмент уже никогда не получил его обратно в эксклюзивное пользование. Теперь свой след в истории могли оставлять разные группы пишущих людей с разными религиозными и политическими интересами.

Одной из таких групп, по мнению Шнидевинда, был ам а‑арец, буквально «народ земли» (в Танахе это слово не означает «невежда»; подобное значение стали вкладывать в него только раввины). Ам а‑арец появляется на одном из ключевых поворотов в истории Иудеи. Например, в книге Млахим говорится: «Но ам а‑арец перебил всех, бывших в заговоре против царя Амона» и «сделал царем вместо него Йошияу, сына его» (Млахим II, 21:24).

Йошияу известен тем, что провел широкомасштабную реформу, ссылаясь на свиток, якобы обнаруженный в Храме. Если в рассказе о его правлении есть доля истины, то этот свиток явно был написан в качестве предлога для реформы: исследователи обычно отождествляют его с некоей ранней версией книги Дварим. Соответственно, Шнидевинд предполагает: ам а‑арец, который поддержал Йошияу, — это группа писцов, представлявших интересы сельских жителей Иудеи, которых, как и жителей Северного царства, вытеснили ассирийцы.

Помимо Дварим, они принимали участие в составлении так называемого «Кодекса святости» (Ваикра, 17–26), книг Млахим и Миха — все эти тексты в той или иной мере проявляют интерес к маргинальным с экономической точки зрения слоям общества.

В доказательство своей теории Шнидевинд ссылается на остракон из города Явне‑Ям. Эта надпись, обнаруженная в 1960 году на месте отдаленного укрепленного сельскохозяйственного поселения на окраине тогдашней Иудеи, неподалеку от современного Тель‑Авива, содержит намек на несправедливую эксплуатацию трудящихся: «Когда я закончил сбор урожая — в тот самый день , — он отобрал одежду твоего раба!» Это параллель к заповеди из книги Дварим, запрещающей удерживать одежду бедняков в качестве залога.

Какое отношение все это имеет к ам а‑арец? Шнидевинд отмечает, что почерк, которым написан остракон, отличается от царских надписей. Буква алеф как бы развернута, а далет вырезана нехарактерным образом. По мнению Шнидевинда, это не ошибки, а уникальный стиль другого сообщества писцов — иными словами, ам а‑арец. Если он прав, то невозможно не заметить иронии: некоторые из важнейших текстов в истории были составлены писцами, представлявшими людей, которые располагали минимальным влиянием.

«Чтобы понять Библию, — говорит Шнидевинд на первой странице своей книги, — нужно понять людей, которые ее писали, и сообщества, внутри которых они жили». Его изложение социальной динамики, культурной среды и материальных реалий, позволивших древним писцам создать Библию, поражает мастерством и звучит убедительно. Но помогает ли оно «понять Библию»? Разве, узнав, как именно писцы учились писать, мы сможем лучше толковать истории, стихи, законы и речи, которые они создавали, пользуясь этими навыками?

Да, Шнидевинд убедительно показывает, что административные списки из книги Млахим восходят к царской бюрократии. Параллель с текстами из Арада отрицать не приходится, но она лишь подчеркивает огромную пропасть, лежащую между простыми списками и сложной историографией, частью которой они стали. Так, например, бюрократическое происхождение не объясняет сути образа Йошияу или богословского значения падения Иудеи.

Применительно к остракону из Явне‑Яма этот вопрос встает еще острее. Хотя надпись и тексты, написанные предположительно ам а‑арец, отражают схожие экономические проблемы, с литературной точки зрения между ними нет ничего общего. Книга Дварим — не просто программа социальной реформы. Она содержит также описание пророчества Моше, нарратив о трансцендентности Б‑жества и теорию текстуальной религии — и это еще не все. То же самое можно сказать о «Кодексе святости», Млахим и Михе. Даже если Шнидевинд прав и эти тексты изначально появились в результате политического вмешательства группы писцов‑аутсайдеров, из этого необязательно следует, что такое социальное происхождение определяет смысл писаний.

Возможно, ничто не иллюстрирует проблему лучше, чем письма Ошаяу. Шнидевинд замечает, что пророческая литература многим обязана бытовавшим среди писцов правилам составления писем. Если письма людей начинаются словами: «Так говорит такой‑то», то и Б‑жественные послания открываются так же: «Так говорит Г‑сподь». Поскольку посланцы читали письма вслух, подобная связь содержит в себе важную информацию о средстве передачи послания: пророчество было устным, пусть даже передавалось в письменном виде. Однако это наблюдение ничего или практически ничего не говорит о самом пророчестве. Разве письмо Ошаяу о предсказании, состоявшем всего из одного слова, «остерегайся», углубляет наше понимание содержания подробнейших пророчеств, приписываемых Йешаяу или Ирмеяу?

Шнидевинд справедливо отбрасывает романтическое представление о том, что Библию составляли уникальные гении. Однако его переориентация на группы писцов совершенно не учитывает простого факта, который заключается в уникальности самой Библии как литературного произведения. Надписи помогают нам тем, что дают возможность познакомиться с нормальными, повседневными текстами. Но на этом дело и заканчивается: Библия не является нормальным повседневным текстом ни по литературному масштабу, ни по амбициям, ни по сложности.

Достаточно было бы сказать, что изучение происхождения литературы и того, как она функционирует, обогащают друг друга, но не являются одним и тем же. Однако Шнидевинд в результате рассматривает Библию как одну гигантскую надпись. В результате в его книге, посвященной тому, кто на самом деле написал Библию, сама Библия оказывается странным образом на обочине. Писцы уже не просто рассказывают историю, они сами превратились в историю.

Когда в школьные годы я впервые читал письмо Ошаяу, то мечтал о том, как было бы здорово послать ему ответ и расспросить о том, как он учился письму. Я думал, что если бы побольше знал об этом, то смог бы ответить на вопрос, который занимал меня больше всего: кто произвел на свет писания, которым я посвятил свою жизнь?

У меня сохранилось сочувствие к Ошаяу и его уязвленному эго. Но, прочитав книгу Шнидевинда, я спросил себя, а нет ли каких‑то причин, вследствие которых вспышка гнева Ошаяу не имеет аналогов в среде библейских писцов? Может быть, эти писцы не столько прятались от нас, сколько пытались сказать что‑то вроде: «Дело не в нас; дело в том, что мы написали»?

Теперь я думаю, что, будь у меня такая возможность, я написал бы обиженному воину: «Дорогой Ошаяу, ты совершенно прав. Никто не должен сомневаться в твоем образовании. А теперь, пожалуйста, расскажи мне поподробнее об этом пророке».

Оригинальная публикация: Members of the Scribe