Заимодавец Нохемл
Предлагаем вниманию читателей повесть Хаима Граде «Заимодавец Нохемл», вошедшую в новую книгу, готовящуюся к выходу в свет в издательстве «Книжники».
На страницах произведений прозаика и поэта Хаима Граде (1910–1982) оживает уничтоженный нацистами мир довоенного Вильно. Обитатели Синагогального двора — одного из виленских еврейских кварталов — изображены достоверно и убедительно, с искренним сочувствием и глубоким психологизмом. В сборник «Синагогальный двор», изданный в Нью‑Йорке в 1958 году, вошли повести «Колодец», «Заимодавец Нохемл» и «Шифреле». На русский язык сборник переведен впервые.
Глава XII
Песя смотрит на миньян лавочников со свертками в руках и со страху не может порог переступить. Да и староста растерялся, будто его привели в заброшенный дом, а там бесы водят хоровод.
— От вас, Вела, я такого не ожидала! — кричит Песя на маму, которая стоит, заплаканная, у постели реб Нохемла.
— Я‑то в чем виновата? — утирает слезы мама. — Я ничего не беру.
— Вела ничего взять не хочет, — жалуется реб Нохемл. — Хорошо, Б‑г хозяев прислал, чтоб хоть они свои заклады забрали.
— Нохемл?! — Песя смотрит на него такими глазами, будто подозревает, что его подменили.
— Абельсон приходил, — сияет старичок. — Исповедальную молитву со мной прочитал, доказал, что я всю жизнь процентщиком был.
— Это все вы! — орет на меня Песя. — Вы меня к старосте прогнали! Нутром чуяла, нельзя уходить ни на минуту!
— Он посланник небес, Абельсон посланник небес! — Старичок причмокивает, будто пытается разжевать лакомый кусочек беззубыми деснами.
— Ты совсем рехнулся, — толстуха перебирается через порог. — Сколько лет просила мне новый парик купить — ничего не добилась, а сумасшедший за час добился, чтобы ты все заклады раздал. Ох, несчастная я! — Она щиплет себе щеки. — Зава меня прибьет! Скажет, я лавочникам помогла тебя обдурить.
— Реб Нохемл, что ж вы молчите? — выдвигается из миньяна лавочников Хацкл. — Мы вас обманули, или вы сами нам предложили?
— Ай‑ай‑ай, Песя, — сокрушается реб Нохемл, — слышала бы ты, как Абельсон говорил, ты бы тоже свои деньги раздала.
— Сумасшедший его заколдовал! — Песя обеими руками придерживает спрятанные за пазуху сотенные. — Смотрите, деточки, ничего мне не осталось.
— Осталось, осталось, — спешит успокоить ее Шая. — В сундуке еще заклады умерших хозяев есть.
— Отдай их мне, — просит Песя мужа, — а то Зава меня убьет.
— Вы как будто от заколотой коровы просите часть туши, — смеется Арнольд, — да пожирнее.
— Нет! — К реб Нохемлу возвращается обычная твердость. — Абельсон не взял, Вела не взяла, и тебе нельзя. Покойные обидятся.
— Доля моя горькая! — Песя заглядывает в сундук и раскачивается на все четыре стороны, обращаясь к стенам. — Я ему хуже, чем чужая. Чужие у него все добро растащили, а для меня ему жалко!
— Мы чужого не брали, только свое. Но если хотите, реб Нохемл, мы заклады обратно положим! — выкрикивает Хацкл и закрывает глаза со страху, что реб Нохемл и вправду прикажет все вернуть на место.
— Кладите, кладите, — рыдает Песя. — Тогда, может, Зава мне что‑нибудь и подкинет. А если он без наследства останется, прогонит с глаз долой.
— Нет, не кладите! — вздрагивает всем телом реб Нохемл.
— Видите, что от него осталось? Ничего! — поворачивается Песя к старосте реб Носену‑Нотэ. — Не заставили бы вы меня так долго ждать, до такого не дошло бы. К царю на прием попасть проще, чем к вам.
— Вы мне еще выговаривать будете! — Реб Носен‑Нотэ мотает растрепанной бородой, будто отряхивает грязную воду. — Что мне с того, что я староста братства Хранителей субботы? Одни беды мне с того. Что мне с того, что я порушам деньги раздаю? Головная боль! И я еще средь бела дня должен магазин бросать?
— Жизнь моя проклятая! — всплескивает руками Песя. — Нохемл, что ты молчишь? У тебя же маковой росинки во рту не было! Пойду стакан молока согрею, кашки чуток. Не ест, а клюет, как птичка.
И выкатывается из комнаты.
Но реб Нохемла сжигают другой голод и другая жажда. Дрожа, он просит старосту:
— Возьмите для синагоги вещи умерших хозяев. Покойные не будут в претензии, что я им при жизни не вернул.
— Б‑же упаси! — машет руками староста, будто ему предлагают нырнуть в кипящий котел. — Чтобы на меня все шишки посыпались? Я не хочу связываться с Завой, с невеждой вашим. Кроме того, я считаю, это неправильно. Раздать вещи тем, кому они необходимы, — это я понимаю, но просто так разбазарить наследство сына нельзя по закону.
— Можно, можно, — возражает с детским упрямством реб Нохемл. — Абельсон мне доказал: я поступал с другими по всей строгости закона, значит, и со мной поступят по всей строгости, без снисхождения.
— Думаете, сумасшедший вам истину поведал? — Щеки реб Носена‑Нотэ идут багровыми пятнами, и он продолжает еле слышно (чем сильнее он разозлен, тем тише говорит): — Еще бы, он мастер убеждать, но его речи я мимо ушей пропускаю. Я Тору не хуже других знаю, слава Б‑гу, и знаю, кому ад уготован. Он для тех, кто не следует «Шулхан орух», и для тех, кто хочет быть праведнее «Шулхан орух». Невежда не может быть благочестив. Я, слава Б‑гу, знаю «Хойшен‑Мишпет». Есть четкий закон: сына нельзя лишить наследства, даже если он ведет себя недостойно.
— А он сказал, меня накажут, потому что я не поступал мягче, чем требует закон, — недоумевает реб Нохемл.
— Мало ли что он сказал, этот полоумный! — Реб Носен‑Нотэ испускает мелкий злобный смешок. — Что толку, если с чужими людьми вы поступите мягче, чем требует закон, а с родным сыном не по закону?
— Ох, Г‑споди! — растерянно вздыхает реб Нохемл. — Всю жизнь я следовал «Шулхан орух», но пришел Абельсон и заявил, что я вел себя не по‑еврейски. А теперь приходит другой еврей и говорит прямо противоположное!
— Вы волк в овечьей шкуре! — наседает на старосту Арнольд. — Вы небось ничего не отдали бы, все забрали бы с собой в могилу.
— Это все ваш родственник Абельсон, — ядовито добавляет Шая. — Мы‑то в чем виноваты?
— Зачем вы про его родственника Абельсона напоминаете? — якобы заступается за растерявшегося старосту один из лавочников. — В доме повешенного о веревке не говорят. Реб Носен‑Нотэ от этого сумасшедшего натерпелся. У Абельсона даже хватает наглости называть нашего старосту лжесвидетелем.
— Хамы, грубияны! — Реб Носен‑Нотэ красен как рак. — С такими злодеями рядом стоять нельзя, в лицо им нельзя смотреть. — Он делает шаг к двери.
— Не уходите! — Больной начинает плакать так горько, что староста останавливается у порога. — Сжальтесь, реб Носен‑Нотэ. Мы сорок лет в одной синагоге молились. Я опоздал, опоздал, не успел на сегодняшний день отложить. Ох, Г‑споди, сколько ни проживи на свете, все равно чего‑нибудь не успеешь. Я приготовил деньги для синагоги, для талмуд торы, на братства хочу оставить. Годами копил, по грошу откладывал. А что с залогами, которые я раздал? Выходит, еще хуже сделал?
— Что молчишь как пень? — украдкой щиплет меня мама. — Успокой его, скажи что‑нибудь, ученый мой.
— Реб Нохемл, вам бояться нечего, — говорю я громко, во весь голос, с вызовом глядя на реб Носена‑Нотэ, а тот огнем пылает. — Ваши дети присылали деньги именно вам, они не хотели, чтобы Зава кормился их трудом, им будет приятнее, если вы поступите с деньгами как ваша душа пожелает. Во‑вторых, вы раздали вещи не для того, чтобы Заву наследства лишить; вы простили людям долги, это не запрещено. Также никто не может запретить вам считать, что вы, раздавая вещи, делаете пожертвование нуждающимся или кому угодно. В‑третьих, остальным вашим детям тоже полагается наследство, тем более что это их деньги, и Зава не может забрать долю своих братьев без их согласия.
— Где Тора, там и мудрость, — хлопает меня по плечу Арнольд.
— Верно, верно, — причмокивает губами обрадованный реб Нохемл. — Мне дети из Америки писали, чтобы я Заве ни копейки не давал, он сам зарабатывает. Причем легко зарабатывает, а они там трудятся до седьмого пота. Конечно, Зава на меня разозлится, зато дети в Америке не будут сердиться на старого отца.
— Они гордятся вами и вашими добрыми делами, — уверяет Шая.
— У меня там четверо сыновей и три дочки, — сообщает реб Нохемл.
— Дай им Б‑г здоровья до ста двадцати лет, — кивает Хацкл.
— И внуки есть. Уже большие, чтоб не сглазить.
— Они настоящие, праведные евреи, ваши внуки! — восхищается Арнольд. — Американские внуки дедушку любят, день и ночь о нем думают.
— Вы считаете? — доверчиво смотрит на него реб Нохемл. — Мне все равно, что Зава разозлится. Зато внуки добром помянут.
— Сто процентов, — подтверждает Шая.
Реб Носен‑Нотэ видит, что оказался в собрании насмешников, но ответить боится. Опять набросятся на него, как мясники с топорами. По закону он ради неуча и грубияна Завы не обязан рисковать жизнью и новых врагов себе наживать.
Он пожимает плечами.
— Зачем вы меня звали?
— Звал? — удивленно смотрит на него старичок. — Ах да, звал. — И поворачивается ко мне.
Я уже знаю, чего он хочет. Сую руку под подушку и вытаскиваю бумажник с двумя сотнями и пачкой расписок.
Реб Нохемл перебирает расписки и протягивает старосте.
— Что это? — сердится тот.
— Это расписки от братств, которым я платил. Хочу, чтобы знали: я делал добро другим, пусть и мне сделают добро. На сына не могу полагаться.
Лавочники переглядываются, качают головами: «Не зря мы беспокоимся! Что случись, приходится к чужим людям обращаться. А наши дети лучше, что ли?»
— А это, — реб Нохемл достает из бумажника двести злотых, — хочу разделить между братствами. Сделайте милость, реб Носен‑Нотэ, побудьте казначеем. Еще я на синагогу обещал и на талмуд тору, как всегда.
Входит Песя со стаканом горячего молока и мисочкой каши. Видит деньги в руке реб Нохемла, глазеющих лавочников и начинает орать:
— Убирайтесь уже отсюда! Заклады растащили, чего вам еще надо? Попей молочка, Нохемл. Еще успеешь свои деньги раздать.
Лавочники бросаются к двери, будто только того и ждали.
— Евреи, куда вы? — волнуется старичок. — Не оставляйте меня одного!
— Мы не уходим, мы в другом помещении подождем, — успокаивает Шая. — Не хотим вам мешать поговорить с реб Носеном‑Нотэ с глазу на глаз.
Все выходят в прихожую, в том числе и мы с мамой. В комнате с больным остаются только староста и Песя. Она закрывает за нами дверь.
— Знал бы я, что тут будет, лучше бы сдох, чем сюда идти! — взрывается Арнольд.
— Он всю жизнь людям добро делал, а мы врываемся к нему, когда он при смерти, — чешет в затылке один из лавочников. — Чья светлая голова до такого додумалась?
— Ага, чья светлая голова? — Все смотрят на Шаю.
— Вы сами за мной побежали, как собачонки, а теперь хвосты поджали, — выходит из себя Шая. — Если такие добренькие, как прикидываетесь, идите, положите заклады на место.
— Еще чего, — отвечает Арнольд.
— Дай Б‑г, чтобы я ошиблась, но сегодняшний день реб Нохемлу сильно жизнь сократит, — вмешивается мама. — Если б знала, я бы сюда ни ногой. Не понимаю, как ты позволил Абельсону над ним издеваться. — Она смотрит на меня так же зло, как на лавочников.
Я спешу оправдаться:
— Да я несколько раз его выгнать пытался, но реб Нохемл не давал. Говорил, Абельсон — посланник небес.
Без конца поправляя съезжающий на лоб парик, мама отчитывает Шаю:
— Не очень‑то хорошее дело вы затеяли. Хотели вернуть залог — могли бы и заплатить. Потрудиться, подкопить и отдать деньги. Я с Завой не хочу связываться, мне и так бед хватает.
— Чего она ко мне привязалась? — взывает Шая к лавочникам, но те на него даже не смотрят, и он жалуется Арнольду: — Она хуже Абельсона. Другие не пошли бы — я бы тоже не пошел.
— Да не кипятитесь вы. — Арнольд косит глазом на маму. — Успокойтесь. Мы видели, как ее сын тут хозяйничал. Когда он из‑под подушки бумажник вытащил, там все деньги перепутаны были. Мы с вами тут ни при чем.
— Вы… вы… хойшед‑бикшейрим ! — Я не могу найти более подходящего слова.
— Кто‑кто? — насмешливо переспрашивает Арнольд. — Я вашей святой тарабарщины не понимаю. Я же в синагоге с утра до ночи не сижу.
— У реб Нохемла было пятьсот злотых, — распаляюсь я все больше. — Триста он отдал Песе, остальные двести оставил для старосты.
— Все слышали, реб Нохемл ясно сказал: он хотел дать денег моему сыну, но тот не взял, — мама опять плачет. — Никто отсюда не уйдет, пока мы не войдем к реб Нохемлу и он не подтвердит, что все деньги на месте. До копейки! Я не допущу, чтобы моего сына подозревали!
— Дрянной вы человечишка! — набрасывается на Арнольда один из торговцев. — Оклеветали бедного парня. Я вас насквозь вижу. Понятно, как вы девушек соблазняете. Просто лапшу им на уши вешаете.
Вообще‑то красавчик Арнольд по натуре человек добродушный, но терпеть не может, когда на него орут. Сразу из себя выходит, аж глазки на лоб лезут от злости. И неизвестно, чем закончилась бы перепалка, но вдруг кто‑то рванул входную дверь, и, как снег на голову, в дом ввалился Зава.
Длинные руки болтаются, пальцы растопырены, будто сейчас всех подряд передушит. В глазах — страх и злоба. Шатается на полусогнутых ногах, как раненый зверь, что еле добрался до логова. Смотрит на лавочников со свертками, замирает на секунду и — распахивает дверь в комнату реб Нохемла. Песя с оглушительным визгом роняет недопитый стакан молока. Реб Нохемл, вздрогнув всем телом, падает на постель. Староста — он спиной к двери стоял — оборачивается с разинутым ртом и двумя пачками денег в руках. Зава дает ему такого тычка, что тот, выронив деньги, вылетает в прихожую. А Зава поднимает волосатые ручищи — точь‑в‑точь разъяренный медведь встал на задние лапы, а передними хочет растерзать жертву.
— Спасите! — кричит мама.
Все бросаются в комнату:
— Отца бить? Умирающего?!
Зава стоит с поднятыми руками. Вдруг хватается за голову, будто она раскалывается на куски, и ревет:
— Бандит!
Реб Нохемл с огромным трудом садится, губы дрожат, руки ощупывают воздух. На лице смущенная, виноватая улыбка, и, будто извиняясь за сына, он грустно тянет:
— Что с него взять? Неуч…
И снова падает на подушку.
Оскалив зубы, Зава тупым взглядом скользит по лицам, будто ищет, кому первому вцепиться в горло. Но вдруг роняет руки, плечи опускаются ниже и ниже, на лбу выступают крупные капли пота. Бычьи глаза с желтоватыми латунными белками проясняются, в них появляются страх и удивление. Похоже, он наконец‑то понял, что поднял руку на умирающего отца. Не глядя на реб Нохемла, с трясущимся подбородком Зава поворачивается к двери и тяжелым шагом выходит из комнаты.
Реб Нохемл вытягивает руки, отталкивает кого‑то невидимого, будто тот силой пытается прижать его к кровати. Глазами показывает нам: «Уходите, уходите».
Песя кусает пальцы, чтобы не закричать. Лавочники по одному покидают комнату, никто не произносит ни слова. Друг за другом, цепочкой, выходят на улицу, тихо, будто возвращаются с похорон.
Глава XIII
Через неделю Заве сообщили, что больше ему злиться не на кого. Нет больше реб Нохемла. Сообщили часов в десять утра, в базарный день, и, пока торговля шла бойко, он из лавки не ушел. Жена, растрепанная и злая, тоже была в лавке, могла бы его подменить, но он, наверно, хотел показать, что ему… все равно.
Только после полудня, когда крестьяне начали разъезжаться, Зава отправился в дом покойного. Шел как на убой, опустив бычью голову, размахивая длинными обезьяньими руками и тяжело сопя. Ввалился в комнату, тупо посмотрел на горку костей, укрытую одеялом, — все, что осталось от реб Нохемла, — сел и уставился в пол.
Посторонние люди заходят и смотрят на него как на диковинного зверя. Зареванная Песя умолкает, будто испугавшись, что после похорон пасынок выставит ее на улицу.
В неизменном картузе, как у варшавского хасида, примчался Довидл Ворона, щуплый человечек с низким, блестящим от пота лбом, не пропускающий ни одних похорон. Приблизился к Заве, передал, что в общинной кассе заявили: чтобы похоронить, кое‑какие деньги требуются. Лавочники по своей воле собрались к старосте реб Носену‑Нотэ просить, чтобы с кассой переговорил. Ведь если покойного закопать на песчаной насыпи, где бедняков хоронят, месяц‑два, и могилы не найдешь. Все дождем смоет.
— Ну и пусть смоет, — ворчит Зава и еще глубже погружается в ледяное молчание. Оно инеем ложится на стены, выгоняя собравшихся соседей во двор.
— Ну, что скажете? — спрашивает Довидл. — Убить его мало. Чтоб у такого благородного человека, как реб Нохемл, был сын скотина!
— Реб Нохемл мог бы еще пожить, — замечает один из соседей. — Ангел смерти про него забыл, а эти бесы, лавочники, не забыли. Вытащили у него давние заклады с душой вместе.
— Говорят, как только эта шайка его выпотрошила, реб Нохемл впал в летаргический сон, да так и не очнулся, — рассказывает другой. — Вон они идут, шкуродеры!
Шая, Хацкл и Арнольд теперь появляются только втроем. Знают, что город ходуном ходит и все добрые люди их проклинают. Боятся показываться поодиночке, а то как бы им кости не переломали.
— Ну? — спрашивает местная затычка к каждой бочке Довидл Ворона. — Реб Носен‑Нотэ пойдет к заведующим кассой?
— Даже говорить об этом не хочет, индюк надутый, — озабоченно отвечает Шая. — «Будь проклят тот день, — говорит, — когда я пошел о Песе поговорить и еле ноги унес». Зава так ему поддал, что чуть все зубы не выбил.
— А все‑таки он с больным остался, когда Зава ушел, и получил пару сотен на синагогу, порушей, талмуд тору и прочую заразу, — сплевывает Арнольд.
Довидл Ворона рассказывает лавочникам, что в доме сидит скотина Зава и не беспокоится, что отца могут закопать на насыпи.
— Ой‑ой‑ой! — Хацкл что есть силы тянет себя за уши, будто не может им поверить. — Чтоб сын так относился к покойному отцу!
Маленькая, круглая Песя выходит из дома и, ломая руки, подкатывается к толпе.
— Песя, как же так? — удивляется Шая. — Всю жизнь реб Нохемл заботился о том, чтобы заповеди выполнять, но не позаботился об участке себе под могилу.
— Ох, не говорите… — стонет Песя. — Но ведь у Нохемла сын есть, он и должен думать, как хоронить. Если бы вы у моего старика заклады не выманили, Зава и о похоронах побеспокоился бы, и мне бы милость сделал. Тошно мне в доме сидеть, вот, вышла воздухом подышать.
— А вы, Песя, — даже препираясь с несчастной вдовой, Арнольд считает, что последнее слово должно остаться за ним, — вы тоже наследство отдать не спешите. Нам бы такие денежки, как вы получили с мужа, мы бы его похоронили как графа.
Песя отворачивается, шарит за пазухой, и, когда снова поворачивается к людям, у нее в руке пачка денег.
— Вот, возьмите, — тихо говорит вдова. — Что ж, не судьба мне купить койку в богадельне. Если мой старик будет под дождем мокнуть, я все равно не смогу в сухой постели лежать.
Евреи переглядываются: видно, у нее в голове помутилось. То костьми ложилась, чтобы деньги получить, то — нате вам.
— Песя, какая разница, где лежать после смерти? — смеется бабник Арнольд. — Пока жив — тут да, есть разница, с кем лежать, но, когда помру, можете меня в канаву выкинуть.
— Евреи, что ж мы стоим?! — кричит Хацкл. — Пойдемте все в общинную кассу. Не допустим, чтобы над мертвым глумились!
— Пойдемте, — поддерживает Довидл Ворона. — Если ничего не добавят, все там разнесем.
Улица врывается в кассу столь бурным потоком, что даже твердый как скала молодой еврей, которого старосты там посадили, чтобы он с семьями покойных говорил сквозь зубы, предпочитает промолчать.
— Реб Нохемл умер бедняком, — с места в карьер начинает Шая, — но город не допустит, чтобы его погребли без почестей.
— Если не хотите, чтоб мы тут все разнесли, — горячится Довидл Ворона.
— И чего вы хотите? Чтобы я его рядом с Абеле Посвелером положил? — Молодой еврей пытается сохранять твердость. — А общину кто будет поддерживать? Кто будет раввинам платить? А где мы на бундовские школы денег возьмем? А на хедеры, не будь рядом помянуты? На тарбутников в бело‑голубых шапках? Община, конечно, религиозная, но мы вынуждены еще кучу всякой нечисти содержать.
— Надо вам дождаться кого‑нибудь пожирнее, — замечает Арнольд. — Молите Б‑га, чтобы какой‑нибудь богач преставился.
— Где это видано? — Прикрыв глаза, вперед протискивается реб Хацкл. — Мы знаем, что в синагоге есть восточная стена и западная, но на Зареченском кладбище целых девять «разрядов» .
— Послушайте‑ка меня. — Шая, как опытный шахматист, делает неожиданный ход: шах и мат! — Вдова реб Нохемла скопила немного денег купить себе место в богадельне и готова отдать их в общинную кассу, чтобы похоронить мужа по‑человечески и потом находить его могилу в годовщину смерти. Но учтите! Она будет дневать и ночевать здесь, в общине, потому что ей деваться некуда, сын ее мужа собирается выгнать ее на улицу. Так что как знаете.
Выслушав Шаину речь, служащий выписывает распоряжение похоронить реб Нохемла в четвертом ряду и зло цедит:
— Чего вы так дрожите, что вашего покойника не найдут? Пророк Моисей тоже был достойным евреем, но до сих пор никто не знает, где он лежит.
Евреи, вооружившись запиской из общинной кассы, радостно спешат обратно во двор. Там уже собралась большая толпа. Сбились в кучку поруши из синагоги реб Шоелки. Реб Нохемл давал деньги на их содержание, а чужие люди часто помнят добро лучше, чем родные дети. Даже староста реб Носен‑Нотэ соизволил прийти, чтобы выполнить заповедь почтить покойного. Подходит чернявый койдановский поруш, подстриженные усы блестят, будто он их в чернила обмакнул. Заявляет, что хочет поминальную речь произнести. Все соглашаются:
— Конечно, реб Нохемл заслужил речь!
— Надо и у него в доме речь сказать, и в синагоге реб Шоелки. Он там сорок лет молился.
— И на кладбище.
— Два раза. После того как его обмоют, а потом перед самым погребением.
— Все‑таки надо у Завы спросить, — прекращает спор Шая. — Без него такие вещи решать нельзя.
Лавочники посылают к Заве Довидла Ворону. Он у покойного денег не занимал и заклада не забирал, наследнику на него злиться не с чего. Довидл заходит в комнату, стараясь не задеть длинные свечи, поставленные соседками возле усохшего тела реб Нохемла.
— Койдановский поруш хочет в память о вашем отце речь произнести.
Зава по‑прежнему сидит, погруженный в свои мысли, словно трухлявая коряга в болотную жижу. Приподнимает набухшую голову:
— Не надо.
— Вам это ни гроша не будет стоить, — говорит Довидл.
— Я сказал, нет. — Зава медленно привстает, глаза разгораются, будто в них плавится сало всех зажженных вокруг покойника свечей.
Довидл Ворона — человек не робкого десятка, но понимает: еще одно слово, и ему несдобровать. Ни жив ни мертв, он пулей вылетает во двор.
— Значит, без речей, — подытоживает Шая. — Если Заву не послушаться, он скандал устроит. Не честь, а позор будет для усопшего.
Только без позора все равно не обошлось. Когда подъехали дроги и в комнату внесли гроб, откуда ни возьмись появился Абельсон, как всегда, в цилиндре и фраке, и сходу начал командовать:
— Нохемке полагается побиение камнями. Раз при жизни приговор не исполнили, значит, надо сейчас. Положите ему на грудь камень, поднимите на ширину трех ладоней и бросьте вниз.
Народ смотрит на Заву, а тот щерит пасть, и глаза пылают алчным огнем. Ясно: он хочет, чтобы Абельсон еще больше унизил покойного.
— Еще надо ему волосы на груди и под мышками подпалить свечой, — продолжает Абельсон. — Кроме побиения камнями, Нохемке сожжение полагается.
— Заткнись, сумасшедший, или я за себя не ручаюсь, — рвется к нему Довидл Ворона в съехавшем на затылок картузе.
— Не трогайте его, — гудит Зава, и на его небритой роже цветет, как крапива, удовлетворенная жажда мести.
— И удушение! — с наслаждением почесывается Абельсон. — Веревку на шею намотать и по земле проволочь.
— Нохемл, — ломает руки Песя, — смотри, что с тобой делают! Издеваются, а ты молчишь.
— И вы помолчите! — Зава протягивает к ней обезьяньи ручищи, будто хочет стащить ее с табуретки и уложить рядом с покойным мужем.
— А когда Нохемку в ящик запихаете, проделайте в досках дырки, чтобы он побыстрее сгнил, — нагло хохочет Абельсон и, как черт, показывает длинный алый язык.
Довидл Ворона бросается к сумасшедшему: сейчас он ему задаст! Но тот уже на улице, швыряет в окно слова, как камни:
— Ниневийцы! Чтоб у вас рты на заду выросли, если вы в честь Нохемки речь произнесете! Его только одним словом помянуть можно: процентщик!
Зава таращит бычьи глаза, кривые желтые зубы стучат, как в лихорадке. Ему досадно до боли, что Абельсон убежал. Поворачивает зенки на людей, которые, опустив голову, стоят возле покойного. По подбородку стекает слюна, будто Зава, чтобы утолить жажду мести, хватил пару кружек селедочного рассола.
Выносят гроб. Все ждут, что Зава пойдет первым, но он выходит последним и запирает дверь.
На улице его окружает семья. Злая, седая, растрепанная жена и неумытые дети в последнюю минуту присоединяются к процессии. Семейка пристраивается прямо за гробом, оттесняет Песю, и та идет сзади. Мама поддерживает ее под руку. Провожающие на мостовой замечают, что Зава оборачивается, посматривает на них с ненавистью, будто хочет, чтобы они разошлись по домам.
— Лучше б он еще в материнской утробе сдох, — переговариваются лавочники. — Ему надо, чтобы на похоронах отца даже миньяна не набралось.
Зава добивается своего. Высокорослый староста реб Носен‑Нотэ останавливается перед Заречным мостом, бормочет: «Цедек лефонов егалейх» и поворачивает назад. Все! Он выполнил заповедь, проводил усопшего в последний путь. За мостом останавливаются поруши из синагоги реб Шоелки. Куда им, старикам, карабкаться в гору. В конце концов даже Довидл Ворона сдвигает на макушку картуз и уходит, очень недовольный. Денег, как другие, он у покойного не брал, и похороны какие‑то холодные, малолюдные, как у христиан, не будь рядом помянуты.
На кладбище те, кто остался, разбиваются на группки. Сын с семьей стоят поодаль и молчат. У будки, где обмывают покойников, Песя ждет, когда ее пустят к мужу разорвать одежды и выплакаться, а пока не издает ни звука, наверно, боится пасынка. Рядом с ней стоит мама, тоже ждет, когда реб Нохемла облачат и пустят к нему, чтобы попросить прощения.
После погребения народ раздвигается вокруг Завы, чтобы отвечать «аминь» на его кадиш. Но Зава что‑то бормочет себе под нос, непонятно, то ли молитву читает, то ли проклинает мертвого отца, что тот раздал заклады. Все‑таки должники выстраиваются в два ряда и ждут, что сын пройдет между ними, чтобы сказать ему слова утешения. Но вместо этого Зава скорым шагом покидает кладбище, а неумытая семейка устремляется следом.
— В отцовский дом торопится, посмотреть, что там осталось. — Арнольд сплевывает, будто соленая вонь Завиной одежды отравила кладбищенский воздух.
Народ понемногу расходится. Самые близкие соседи окружают старую Песю. Кутаясь в платок, она дрожит, как десятилетняя сирота.
— Зава, наверно, к вам пошел траур справлять, у него же есть ключи, — говорит вдове мама. — Вы домой идете?
— Домой? — переспрашивает Песя, как спросонья. — Я бы лучше здесь осталась с моим старичком.
— Ей туда нельзя даже носа казать, — хватается за острую бородку Шая. — Там Зава караулит ее, как паук муху. Все до копейки отберет.
— Я сама ему отдам, сама отдам, — печально говорит Песя. — Люди мне проходу не дадут, что я своему старичку жизнь портила, деньги с него тянула. Может, я и правда грех совершила. Где написано, что мой Нохемл должен лежать в земле, а я жить в богадельне? Я Заве сама все отдам, лишь бы людям повода для разговоров не давать.
— Есть справедливость на свете! — кричит Хацкл. — Песя, никто не посмеет вас ограбить! Давайте договоримся: я буду вас защищать. И не забывайте про наш уговор!
«Вор! Вор! Вор!..» — доносится эхо из‑за будки, где обмывают покойников, словно только что погребенный кричит из‑под земли: «Вы обманом забрали у меня заклады, поэтому сын меня унизил, а жена боится домой идти!»
— Пойдемте, а то холодно, — поеживается Хацкл.
Шая не слышит голоса с небес, и ему не холодно. Наоборот, его бросает в жар:
— Вам нельзя столько денег при себе держать, — говорит он Песе. — Отдайте их надежному человеку, кому‑нибудь из друзей. Триста злотых, это не шутки! Триста злотых!
— Лучший друг — это собственный карман. — Арнольд целится в Шаю одним глазом и одним усом. — Чужой в ваш карман не залезет, поверьте.
«Бабник не позволит мне взять на сохранение Песины деньги», — думает Шая. В отчаянии смотрит на горные склоны, уставленные надгробиями. Губы шевелятся, будто он шепчет: «“Эсо эйнай эл‑гегорим меяин йовой эзри?” Ох, Г‑споди, когда это у меня было триста злотых?»
— Первую неделю траура можете у меня побыть, — говорит Песе мама. — В тесноте, да не в обиде.
Для Песиного измученного сердца это уже слишком. Она рыдает так горько, будто только сейчас поняла, что овдовела.
— Песя, мы вас не оставим! — кричит Хацкл в пустое вечернее кладбище, словно хочет докричаться до ее покойного мужа.
Горстка людей направляется к воротам. Все молчат. За кладбищенским забором дует порывистый ветер, тащит желтые листья, как лоскуты рваных саванов, и реб Хацклу кажется, что ветер холодит ему воротник мертвым дыханием. Шая думает, что покойникам не надо ломать голову, где занять денег. Мама, которая ведет под руку Песю, тоже погружена в свои мысли: за реб Нохемла вся улица встала горой, чтобы похоронить его на почетном месте, а когда умер ее муж, никто не требовал, чтобы его положили в том ряду, где хоронят достойных хозяев. Но это не беда, главное, мама всегда может найти его могилу. Не важно, где лежать, важно, с кем рядом.
Мама, Песя и все остальные поворачивают налево, не на ту улицу, по которой пришли. Есть обычай возвращаться с кладбища другой дорогой.
Глава XIV
Видимо, голос с небес, прозвучавший на пустынном вечернем кладбище, не на шутку взволновал реб Хацкла. Неделю он ходил к старостам богадельни, пока не принес радостную весть: добился! Песю берут в богадельню почти даром, всего за сотню.
— У нее двести злотых останется, — подсчитал Шая Песин капитал, как заправский кассир. Ему по‑прежнему не давали покоя ее сокровища.
Когда Песя сидела у нас в комнате, справляя траур, у ворот несколько раз появлялась Завина растрепанная жена. Подходила к маме, участливо расспрашивала, как поживает вдова и почему справляет траур неизвестно где. Ее же никто из дома не гонит.
Зава ждал, что Песя вернется, чтобы отобрать у нее деньги. Мама все понимала и резко отвечала его жене, что нечего тут притворяться.
Однажды вечером, когда Песя уже ушла в богадельню, у наших ворот вырос Зава. Мама не забыла, как он хотел меня избить за то, что я учу с его отцом Талмуд, но реб Нохемл пригрозил сыну, что лишит его наследства, и Зава испугался. А теперь, когда все равно без наследства остался, пришел со мной посчитаться.
Мама кричит:
— У вас руки отсохнут, если вы к моему мальчику прикоснетесь!
На шум сбегаются соседи.
— Женщина, что вы орете? — прыскает Арнольд. — Вашего сына тут нет.
— А я его подожду, — блеет Зава. — Этот ублюдок убедил отца мои деньги Песе отдать, и вы еще влезли, — наступает он на маму.
— Полегче! — преграждает дорогу Арнольд. — Бедный парень ни в чем не виноват. Если вы его хоть пальцем тронете, мы вас тоже тронем так, что мокрого места не останется.
— Чего вы хотите? — примирительно спрашивает Хацкл. — Чтобы мы вам заклады вернули?
— Ворье! — ревет Зава. — У отца золото и серебро из сундука забрали, а мне голову от селедки даете!
— Пока мы вам ничего не даем, — смеется ему в лицо Арнольд.
Зава понимает, что с целой улицей ему не справиться, и уходит. Лавочники видят, как он поднимается в синагогу реб Шоелки на углу.
— Евреи, пойдемте на вечернюю молитву! — кричит Шая. Он понимает: просто так это хамло в синагогу не попрется. Народ входит за Завой и видит, что он встает на место отца. Поруши за конторками прячут лицо в книги, будто им стыдно смотреть, кто занял место реб Нохемла. Койдановский поруш, который с двумя хозяевами учит за столом «Эйн Янкев», удивленно покрякивает. Даже староста реб Носен‑Нотэ привстает в своем углу у восточной стены и смотрит на Заву, как на привидение.
За столом заканчивают занятие и ждут, что Зава подойдет к омеду, но Зава не двигается, и к омеду встает другой, а народ думает: не зря отец его неучем называл, он даже букв не знает.
После молитвы те, у кого траур, ждут, что Зава первым прочитает кадиш, ведь со смерти его отца еще месяца не прошло, но Зава смотрит на прихожан, захлопнув вечно приоткрытую пасть. Он нарочно встал на отцовское место: пусть все видят, что он читать кадиш не собирается.
— Евреи, давайте прочитаем кадиш по реб Нохемлу! — кричит Шая, и лавочники хором отвечают:
— Исгадал веискадаш шмей рабо!
Зава стоит, тараща глаза. Когда миньян заканчивает кадиш, Зава хватает рукомойник, подаренный реб Нохемлом, и начинает мять его обеими руками.
— Рукомойник! — Староста реб Носен‑Нотэ падает на скамью, длинная борода свисает, как неживая.
Арнольд, а за ним и все остальные бросаются к Заве. Два десятка рук отталкивают его с такой силой, что он отлетает к биме. Еле устояв на ногах, хватается за металлические перила, кажется, хочет оторвать их и проломить кому‑нибудь голову. Вдруг подбегает к другому дару реб Нохемла — большому ханукальному светильнику, прикрепленному к стене, и с дикой злобой пытается его отломать.
— Он нашу синагогу разрушает! — кричит реб Носен‑Нотэ.
— Да пусть отрывает, — смеется Арнольд. — Посмотрим, как он светильник с места сдвинет, силач Самсон!
— Это мое, кровное, — хрипит Зава. Силы кончились, он еле идет к дверям — точь‑в‑точь буйвол, который долго и упорно бодался с деревом, а теперь, усталый, удаляется в болота.
— Погодите, я вам еще покажу, — сопит он, выползая из синагоги.
— Господа! — с воодушевлением говорит Хацкл. — Дадим обет читать кадиш по реб Нохемлу! Где бы кто‑нибудь из наших ни молился, пусть никогда не забывает сказать по нему кадиш. Антисемит! — это уже про Заву. — Как бы он еще чего‑нибудь не выкинул.
— Пусть медведя под хвост поцелует. — Арнольд ржет, будто он не в святом месте, а в кабаке. — Что он может сделать?
И Зава сделал такое, чего никто не ожидал.
Вскоре улица увидела: Абельсон, не наряженный во фрак и цилиндр, как всегда, а босиком, с непокрытой головой бежит осторожно и бесшумно, как вор по крышам, и ныряет в Шаину лавку. В тот же миг выскакивает Зава, как огромный кудлатый пес, а за ним — карета из больницы святого Иакова. Зава останавливается, преграждая путь лошадям. Из кареты вылезают двое поляков в белых халатах.
— Он здесь спрятался, — указывает на лавку Зава.
Санитары входят, Абельсон вжимается в стену, онемев от страха. У Шаи тоже язык отнялся, будто пришли не за Абельсоном, а за ним.
— Спрячь его! — кричит Шае Зава. — Ты же послал его к моему отцу выманить заклады. Почему теперь его не прячешь?
Один санитар хватает Абельсона за шиворот. Тот даже пикнуть не смеет, но глаза вопят: «Евреи, спасите!»
Прибежавшие торговцы молчат. Воевать с властями, с полицией — себе дороже. Только Арнольд робко выходит вперед:
— Панове…
— Заткнись! — рявкает второй санитар и хватает Абельсона за руки.
— Не пойдешь по‑хорошему — смирительную рубашку наденут, — скалит зубы Зава.
Абельсон идет, как овца на убой. Его сажают в карету, и лошади поднимаются в галоп. Зава стоит посреди улицы, звериная морда осклабилась от удовольствия, будто он своего врага живьем проглотил.
— Доносчик! — машет кулаками Хацкл. — Еврея в гойские руки предал!
— Убийца! — кричит Шая. — Чтоб вам больше никогда радостей не знать, как вы Синагогальный двор радости лишили.
— Я этой свинье башку расшибу! — Арнольд ищет под ногами камень.
— Ага, давай, — шагает к нему Зава, подставляя голову. — С удовольствием посмотрю, как ты в тюрьме сгниешь.
— Пусть тебя лучше на гойской улице прибьют, — отступает Арнольд.
Зава харкает на мостовую и, размахивая длинными обезьяньими руками, уходит в свой рыбный магазин.
— Хоть бы его где‑нибудь прикончили. — Арнольд смотрит на ручные часы, которые он с помощью Абельсона забрал у реб Нохемла, и убегает. Сразу видно, не на молитву торопится. А Шая все стоит, как сирота, и жалуется Хацклу:
— И сразу во дворе пусто стало. По субботам, по праздникам Абельсон на крыльце Старо‑новой синагоги стоял, народ веселил своими проповедями. Что теперь с ним будет, с Абельсоном? В больнице его до смерти замучают.
— Что вы так прикипели к этому полоумному? — пожимает плечами Хацкл. — Заве теперь прощения не будет ни на этом свете, ни на том, но что до Абельсона, я всегда говорил, что для него сумасшедший дом — лучшее место. Ему просто‑напросто повезло. Больше не будет во дворе валяться и вшей кормить, не будет стекла бить и тумаки получать. Там он в безопасности, Зава его точно убил бы. И мы можем не опасаться, что Абельсон камнем в окно запустит.
— Кто бы мог подумать, — теребит бородку Шая. — Я был уверен: если кто и упечет Абельсона в сумасшедший дом, то это его родственник, реб Носен‑Нотэ. Не скажу, что староста к этому руку приложил, но он точно не очень огорчился. Богатым всегда везет. Захотел избавиться от сумасшедшего родственника, а мерзавец Зава ему подыграл.
Лавочники расходятся в разные стороны, и оба думают: «Где взять нового реб Нохемла, чтобы в долг попросить?» Только теперь они поняли, какого друга потеряли, и, заходя в синагогу помолиться, читают по нему кадиш с искренней печалью.
Песя не покидает богадельни и, когда мама приходит к ней в гости, начинает одно и то же:
— Велинка, вы же ученая, святые книги знаете. Скажите, в чем я так провинилась перед Всевышним, что и первого мужа пережила, и второго? Многие, кто помоложе меня, давно в могиле.
— Так нельзя говорить, — возражает мама. — Не по своей воле человек рождается, живет и умирает.
— Вот я и говорю, Велинка, я неученая, но знаю: если человек искупает грехи на этом свете, то на том свете его не наказывают. Но я не понимаю, для кого тогда ад. У людей вся жизнь — одно сплошное искупление.
Через полгода после кончины реб Нохемла Песя впервые вышла на улицу. Когда‑то она ходила по лавкам и просила торговцев поговорить с ее мужем, чтобы он оставил ей пару сотен злотых. Теперь она точно так же просила евреев взять у нее оставленные мужем деньги: на его могиле собирались поставить надгробие, и Песя хотела внести свой вклад. Годовщина не за горами, а на Заву надежды мало.
Реб Хацкл не забыл, как от свежей могилы реб Нохемла донесся голос: «Вор! Вор!..», и сам занялся надгробием, еще и Шаю втянул. Они согласились принять Песин вклад, а то будет чувствовать себя виноватой, что с мужа деньги тянула. Еще реб Хацкл и Шая написали детям реб Нохемла, попросили прислать на памятник. И чтобы письмо имело больший вес, потребовали у старосты реб Носена‑Нотэ поставить на нем печать синагоги, в которой реб Нохемл молился сорок лет и которой подарил рукомойник и светильник на вечную память.
Заимодавец Нохемл
Заимодавец Нохемл
