Разумеется, реб Шая, вы можете принести, что угодно, дело ваше. Но если еврей в бурю сразу бросает за борт талес и филактерии, чтобы облегчить корабль, я сильно сомневаюсь, что этот еврей спасется. Закладывая субботние подсвечники, вы рассчитываете, что Всевышний вам поможет?

Евреи, думал реб Бунемл, изливают свое горе, и им легче становится, а ему легче не станет. Он знает: столько лет ходить как в трауре и не радоваться даже в такой день, как сегодня, когда колодец починили, не подобает еврею, который верит в Высший суд и воскресение мертвых. Но что поделаешь, если ему тоскливо, будто он детей только вчера похоронил? На старости лет одиночество сильней ощущается. Ушел из дома, стал порушем — не помогло, вернулся домой — и того хуже

Хофец‑Хаим рассказывает о еврее, который каждый день изучал Мишну ради спасения души, потому что не мог положиться на детей. Когда они были маленькими, отец уделял им недостаточно внимания. Отдал их новым учителям, которые переписывают нашу Тору. А потом, когда дети подросли, еврей увидел, что некому будет по нему поминальную молитву читать

Менде обеими руками держится за деревянный парапет бимы и готовится считать деньги, которые дадут на колодец. Но коен не дал ничего, и когда доходит до лейви, переписчика Лозера, Менде уверен, что этот скупердяй тоже ничего не даст, даже на Палестину. Однако Лозер дает целую трешку на Палестину, а на колодец — ни копейки

Плохо дело, говорит Менде, в Синагогальном дворе нечисть завелась. Где развалины, там и бесы. Не помогает даже, что кругом синагоги и еврейские дома с мезузами на дверях. Однажды шел он мимо разрушенного колодца и слышал, как бесенята прыгают в него из пустого ведра. Потом вылезают по заплесневелым камням наверх, опять забираются в ведро и опять прыгают. Есть только один способ от них избавиться: Михла должна пожертвовать на ремонт колодца

Стоят гои с топорами, копьями, ружьями и просят евреев: «Мы вас озолотим, осчастливим, только поцелуйте крест и скажите, что тысячи лет назад Всевышний принял вид человека». Евреи стоят, дрожат: «Заберите наше имущество, сделайте нас рабами, только не убивайте». А чернь хохочет, их священник смеется, и все гои смеются: «Еврейчики помирать боятся. Так поцелуйте крест, глупцы, трудно, что ли?» Но евреи плачут и кричат: «Нет, нет, нет! Б‑г принял человеческий облик? Никогда! Мы верим в единого Б‑га, и можете нас убить!»

Ох уж эта еврейская манера подсматривать, кто что изучает. Как увидят старика с книгой Иова, сразу вздыхают, один спрашивает, кто у него умер, другой удивляется, почему он не молится перед омедом, если он в трауре. Бунемлу не хочется, чтобы к нему в книгу заглядывали, а то придется рассказывать, как, что да почему...

Он кивнул головой в сторону моста, где стояли танки, охраняемые красноармейцами: — Ну, Хаим, — тихо сказал Герш, — теперь‑то вы довольны? Вы этого хотели? — Герш, я не в ответе за это, так же, как и вы не ответственны за меня. Расейнский вздрогнул и сказал, чеканя каждое слово громко, резко и отрывисто, словно забыл о страхе: — Вы ошибаетесь, Хаим, я несу за вас ответственность. Он отступил на пару шагов назад и строго показал глазами на красноармейцев возле танков, словно говоря: «И за них ты тоже в ответе».