Зачем Моше разбил Скрижали Завета? Почему разбитые Скрижали хранили в Храме? И что означает выражение «перед глазами всего Израиля»? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин читает недельную главу Экев.

Краткое содержание

Глава «Экев» (Дварим 7:12–11:25)

Название главы означает «За то, что» и встречается в стихе 7:12.

В главе «Экев» Моше продолжает свое последнее обращение к народу Израиля. Он обещает, что если евреи будут соблюдать заповеди Торы, то Всевышний исполнит Свое обещание, данное их праотцам: они благополучно овладеют Землей Израиля, будут жить в ней в мире и достатке и удостоятся Его благословения.

Вместе с тем Моше вновь напоминает народу о его ошибках в годы странствий по пустыне. Он говорит о грехе Золотого тельца, восстании Кораха, грехе разведчиков, а также о событиях в Тавэре, Массе и Киврот а-Таава — «Могилах вожделения». «Вы были непокорны Г-споду, — говорит он, — с того самого дня, как я вас узнал». Но одновременно Моше напоминает и о Б-жественном прощении: после искреннего раскаяния Всевышний даровал народу вторые Скрижали Завета.

Сорок лет странствий по пустыне, объясняет Моше, когда Всевышний ежедневно питал народ маном, должны были научить евреев главной истине: «Не хлебом единым жив человек, но всем, что исходит из уст Г-спода».

Моше описывает Землю Израиля как «землю, текущую молоком и медом», благословенную «семью видами плодов»: пшеницей, ячменем, виноградом, инжиром, гранатами, маслинами и финиками. Это земля, находящаяся под особым Б-жественным Провидением. Он повелевает уничтожить идолов прежних жителей страны и предостерегает народ от высокомерия, чтобы, достигнув благополучия, евреи не сказали: «Моя сила и крепость моей руки доставили мне это богатство».

Одним из центральных мест главы является второй раздел молитвы «Шма». В нем вновь повторяются основные заповеди, уже прозвучавшие в первом разделе: любовь к Всевышнему, изучение Торы, возложение тфилин и заповедь мезузы. Здесь же говорится о награде за соблюдение заповедей и о последствиях их нарушения — засухе, изгнании и рассеянии. Именно из этого отрывка мудрецы выводят обязанность ежедневной молитвы, а также находят в нем одно из указаний на будущее воскресение мертвых в эпоху Машиаха.

***

Простой смысл истории, рассказанной в Торе дважды — сначала в книге Шмот, а затем вновь в нашей недельной главе книги Дварим, — хорошо известен. После того как евреи сделали Золотого тельца, Моше разбил каменные Скрижали, созданные Самим Всевышним и исписанные Десятью заповедями. Затем между Моше и Всевышним происходит, если можно так выразиться, обсуждение того, каким должен быть ответ на этот страшный грех. Было решено, что, если народ искренне раскается, Всевышний даст ему еще одну возможность. Моше собственноручно высек вторые каменные Скрижали, Всевышний вновь начертал на них Десять заповедей, и Моше передал их еврейскому народу.

Однако эта история вызывает несколько очень серьезных вопросов.

Во-первых. Увидев Золотого тельца, Моше разбивает Скрижали. Очевидно, он считает, что евреи уже недостойны получить этот величайший Б-жественный дар и что вручать им Скрижали теперь было бы неправильно. Но если так, зачем было разбивать их? Почему нельзя было просто спрятать их или вернуть их Тому, Кто их создал?

Во-вторых. Мудрецы Талмуда говорят в трактате Бава Батра (14а): «И целые Скрижали, и разбитые Скрижали покоились в Ковчеге Завета». После того как первые Скрижали были разбиты, евреи тщательно собрали все их осколки и поместили их в Ковчег вместе со вторыми, целыми Скрижалями. Позже оба комплекта были перенесены в Землю Израиля и находились рядом друг с другом в Ковчеге, стоявшем в Святая Святых Иерусалимского Храма.

Это кажется совершенно удивительным. Почему разбитые Скрижали были помещены именно в самое святое место Храма, если они постоянно напоминали о величайшем нравственном падении еврейского народа? Более того, в Йом Кипур первосвященник не входил в Святая Святых в золотых одеждах именно потому, что золото напоминало о грехе Золотого тельца. Так почему же сами разбитые Скрижали — прямое напоминание об этом грехе — хранились там круглый год? На этот вопрос подробно обращают внимание Рамбан, Ритва и Любавичский Ребе в «Ликутей Сихот» (том 26, глава «Ки Тиса»).

И, наконец, третий вопрос.

Подводя итог жизни Моше, Тора неожиданно выделяет именно этот эпизод как вершину всех его достижений. В последних стихах книги Дварим (34:5-12)  сказано: «И умер там Моше, раб Г-сподень… И не было более пророка в Израиле, подобного Моше, которого Г-сподь знал лицом к лицу; по всем знамениям и чудесам… и по всей той крепкой руке и по всем тем великим и грозным делам, которые совершил Моше перед глазами всего Израиля».

Что означает выражение «перед глазами всего Израиля»?

Раши — величайший комментатор Торы, живший в XI веке, — объясняет: речь идет о том, что Моше «нашел в своем сердце мужество» разбить Скрижали на глазах у всего народа, как сказано: «И разбил я их перед вашими глазами». А затем, продолжает Раши, Всевышний согласился с его решением. Мудрецы Талмуда в трактате Шаббат (87а) понимают слова «которые ты разбил», «ашер шибарта», как Б-жественное одобрение: «яшар коах шешибарта» — «Спасибо тебе за то, что ты разбил их».

Это поразительно. После всех величайших свершений Моше — исхода из Египта, рассечения Красного моря, получения Торы на Синае, сорока лет руководства народом в пустыне — Тора завершает рассказ о его жизни именно этим поступком. Даже если признать, что он поступил правильно, можно ли назвать это его главным достижением? Почему именно этот трагический эпизод становится кульминацией всей его жизни и последней мыслью, которой завершается вся Тора?

Чтобы понять это, необходимо посмотреть на всю историю совершенно под другим углом.

Моше не разбил Скрижали потому, что потерял самообладание или поддался гневу. Напротив, именно разбитие Скрижалей стало началом исцеления. До греха Золотого тельца евреи могли находить Всевышнего в цельности Скрижалей, в цельности духовной жизни. Но после того как народ создал идола, надежда не исчезла. Теперь ему предстояло научиться находить Всевышнего уже в осколках некогда прекрасной жизни.

Есть замечательный комментарий в книге «Мешех хохма» рабби Меира-Симхи из Двинска. Он видит в разбитии Скрижалей не вспышку гнева и не потерю самообладания. Более того, он считает, что именно в этом поступке заключался единственно правильный ответ на грех Золотого тельца.

Вот что он пишет:

«Когда евреи увидели, что Моше задерживается, их вера поколебалась, и они решили сделать себе тельца. Именно это ужаснуло Моше. Неужели они думают, что все зависит от него? Неужели существует какая-то святость сама по себе, не установленная Всевышним? Стоило только Моше исчезнуть из их поля зрения — и они уже сделали себе тельца.

Нет, сказал им Моше, я такой же человек, как и вы. Существование Торы не зависит от меня. Даже если бы я вообще не вернулся, Тора существовала бы без всякого изменения.

И не следует думать, что Мишкан или Храм обладают собственной святостью. Совсем нет. Всевышний пребывает среди Своего народа. Если же народ нарушает союз с Ним, эти строения утрачивают свою святость. Тогда приходят враги и оскверняют их. Так произошло, когда Тит вошел в Святая Святых вместе с блудницей, и ничего с ним не случилось, потому что к тому времени Храм уже лишился своей святости.

Более того, даже Скрижали, хотя они были творением Самого Всевышнего и письмена на них были написаны Самим Всевышним, сами по себе никакой самостоятельной святостью не обладают. Их святость существует только ради Израиля.

И как только «невеста согрешила прямо под хупой», как только Израиль нарушил то, что было написано на Скрижалях, они превратились всего лишь в черепки, лишенные всякой святости. Ведь все их существование было нужно лишь для того, чтобы Израиль жил согласно написанному на них.

В этом мире нет ничего, что обладало бы собственной, независимой святостью и чему следовало бы поклоняться. Только Всевышний, да будет Он благословен, свят. Только Ему принадлежат поклонение и хвала. Всякая другая святость рождается исключительно из исполнения Его воли — будь то Мишкан, который Он повелел построить, или жертвоприношения, которые Он повелел приносить».

И теперь, пишет рабби Меир-Симха, становится понятным, почему Моше разбил Скрижали именно в тот момент и почему Всевышний впоследствии одобрил его поступок.

«Когда Моше приблизился к стану и увидел тельца и пляски, он понял, в чем заключалась их ошибка. Тогда…он бросил Скрижали из своих рук.

Этим он хотел показать народу, что сами по себе Скрижали никакой самостоятельной святостью не обладают.

Если бы он принес им Скрижали в целости, они просто заменили бы Золотого тельца Скрижалями и так и не избавились бы от своего ложного представления.

Но, увидев, что Моше разбил Скрижали, они поняли, что еще не достигли подлинной веры во Всевышнего и в Его чистую Тору.

Тем самым Моше показал народу, что всякое обожествление материального — ложь. Нет никакой святости, существующей независимо от Всевышнего. И прекрасно поступил Моше. Именно поэтому Всевышний одобрил его поступок».

И потому далее сказано:

«Высеки себе две каменные Скрижали, подобные первым, и Я напишу на них слова, которые были на прежних Скрижалях, которые ты разбил».

Иными словами, вторые Скрижали должны были не только заменить первые. Они сами становились напоминанием о великом уроке, который народ получил благодаря тому, что первые были разбиты.

Далее рабби Меир-Симха объясняет, почему обломки первых Скрижалей были помещены в Ковчег Завета рядом со вторыми Скрижалями, которые Моше высек после прощения греха.

Он пишет:

«Мудрецы сказали: “В Ковчеге лежали Скрижали и обломки Скрижалей”. Это должно было показать следующее: первые Скрижали, созданные Самим Всевышним, оказались разбиты, тогда как вторые, высеченные руками Моше, остались целыми. Тем самым Тора учит нас, что никакая сотворенная вещь сама по себе не обладает святостью. Святость возникает лишь тогда, когда Израиль исполняет Тору и тем самым осуществляет волю Святого, благословен Он».

Баал-Шем-Тов сравнивал это с тем, как отец учит ребенка ходить. Пока ребенок еще совсем маленький, отец держит его за руки. Потом неожиданно делает шаг назад. Ребенку кажется, что отец ушел, он пытается дойти до него, падает, плачет, снова поднимается. Но отец вовсе не оставил его. Наоборот, именно тем, что он отступил, он учит сына ходить самостоятельно. Каждый раз, когда ребенок научается проходить еще несколько шагов, отец снова отходит дальше. Так, говорил Баал-Шем-Тов, поступает и Всевышний. Иногда нам кажется, что Он удалился потому, что мы упали. На самом деле именно через эти падения Он учит человека идти к Нему самостоятельно.

Разбивая Скрижали, Моше преподал народу, возможно, самый глубокий урок всей Торы. Истина рождается не только в духовно совершенной жизни. Иногда она открывается именно в разбитых частях человеческого существования. Даже разбитые Скрижали продолжают хранить в себе Б-жественный свет. У Хемингуэя в «Прощай, оружие» об этом знаменитая трагическая сентенция: «Мир ломает каждого, и многие потом только крепче на изломе». (Почему-то, правда, продолжение ее обычно опускают: ««Мир ломает каждого, и многие потом только крепче на изломе. Но тех, кто не хочет сломиться, он убивает»).

Именно поэтому мудрецы Талмуда говорят, что в Ковчеге Завета лежали не только вторые, целые Скрижали, но и осколки первых. Тем самым Тора утверждает фундаментальную мысль: Святая Святых строится не только из совершенства. Иногда именно разбитые части человеческой жизни становятся самым святым местом. Как говорил Коцкий Ребе: «Нет ничего более цельного, чем разбитое сердце». 

И Всевышний, говорят мудрецы, согласился с поступком Моше. Более того, Он словно сказал ему: «Спасибо тебе за то, что ты разбил их». Потому что разбитые Скрижали рассказывают собственную историю. Они несут в себе особый свет. Истина открывается не только в цельности. Иногда — и, возможно, прежде всего — именно в разбитости человеческой души.

Мидраш Шмот Рабба (46:1) идет еще дальше. Он говорит, что Всевышний сказал Моше: «Не огорчайся из-за первых Скрижалей. На вторых Я дам тебе не только Десять заповедей, но также Галаху, Мидраш и Агаду». Другими словами, именно разбитие первых Скрижалей стало причиной гораздо более глубокого раскрытия Торы. Не вопреки катастрофе, а благодаря ей открылся новый уровень Б-жественной мудрости.

В современном Израиле эта же мысль неожиданно прозвучала в одной из самых известных песен Ханана бен Ари «Алуф а-олам». Он называет настоящим победителем не того, кто никогда не падал, а того, кто умеет подниматься: «Я чемпион мира в том, чтобы падать и вставать по-настоящему». А затем добавляет удивительную строку:  “אחרי ההפסדים הניצחון הרבה יותר מתוק”. «После поражений победа становится гораздо слаще». Это очень созвучно идее разбитых Скрижалей. Их не прячут и не стыдятся их. Их кладут рядом с целыми Скрижалями в Ковчег Завета, потому что именно пройдя через падение, человек иногда приходит к гораздо более глубокой встрече со Всевышним, чем та, которая была возможна до него.  

Мне нравится эта песня еще и потому, что она показывает, что древняя идея Торы неожиданно продолжает жить в современной израильской культуре. Это не выглядит искусственной параллелью. Скорее, создается ощущение, что Ханан бен Ари интуитивно формулирует ту же мысль, которую две тысячи лет назад выразили мудрецы, говоря о разбитых Скрижалях.

Это меняет весь взгляд на человеческую жизнь. Бывают моменты, когда Всевышний хочет, чтобы мы приближались к Нему как цельные люди — с ясностью, внутренней гармонией и ощущением полноты. Но бывают и гораздо более глубокие мгновения, когда Он ждет, чтобы мы нашли Его именно среди обломков собственной жизни. Конечно, каждый из нас молится о том, чтобы ему достались только «целые Скрижали». Но если жизнь вручает нам разбитые, не нужно бежать от них или впадать в отчаяние. Их тоже следует поднять, собрать и внести в свое собственное Святая Святых. Это больно и непросто. В этом смысле невозможно не вспомнить знаменитые строки Геннадия Шпаликова: 

«По несчастью или к счастью,

Истина проста:

Никогда не возвращайся

В прежние места.

Даже если пепелище

Выглядит вполне,

Не найти того, что ищем,

Ни тебе, ни мне».

Для Шпаликова это горькое признание того, что прошлое уже не вернуть, что попытка вновь войти в него обречена на разочарование. Но Тора словно предлагает здесь прямо противоположный взгляд. Да, не стоит возвращаться в прошлое в надежде вернуть былое. Но к своим разбитым местам возвращаться необходимо. Не для того, чтобы снова пережить боль, а для того, чтобы обнаружить: именно там, где когда-то все было разрушено, может открыться самая глубокая встреча с Б-гом. Разбитые Скрижали не были выброшены — их внесли в Святая Святых. Иногда именно наши раны становятся тем местом, где рождается самая подлинная святость. Так что, в этом ключе скорее размышляет Бродский, подводя итоги своего прошлого:

«Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.

Только с горем я чувствую солидарность.

Но пока мне рот не забили глиной,

из него раздаваться будет лишь благодарность».

Очень похожую мысль, хотя и с другой стороны, мы находим в истории Реш Лакиша, рассказанной в Талмуде (Бава Меция, 84а). В молодости он был разбойником, человеком необычайной физической силы. Однажды рабби Йоханан увидел в нем не преступника, а огромный духовный потенциал. Он сказал ему: «Твоя сила достойна Торы», пообещал отдать ему в жены свою сестру и привел его в Дом учения. Талмуд говорит удивительными словами: «Он обучил его Писанию, обучил его Мишне и сделал его великим человеком». 

Поразительно, что, даже став одним из величайших мудрецов своего поколения, Реш Лакиш никогда не переставал пользоваться опытом своего прошлого. Во время одного из обсуждений законов ритуальной чистоты оружия именно он лучше всех понимал предмет спора — потому что когда-то сам жил в мире оружия. Рабби Йоханан даже сказал ему: «Разбойник знает свое ремесло». Эти слова глубоко ранили Реш Лакиша, но сам Талмуд показывает нечто гораздо более важное: его прошлое не было вычеркнуто. Оно не исчезло. Оно было преображено. Та же сила, которая когда-то вела его к разбою, стала силой, благодаря которой он превратился в одного из величайших учителей Торы. 

В этом и состоит одна из центральных идей разбитых Скрижалей. Всевышний не требует от человека жить так, словно его прошлого никогда не существовало. Он предлагает другое: не выбрасывать разбитые части своей жизни, а освятить их. Не скрывать их, а превратить в источник новой духовной силы. Иногда именно то место, где человек когда-то был сломлен, становится местом его наибольшей встречи с Б-гом.

Мы привыкли думать, что Всевышний присутствует в наших возвышенных моментах — когда мы молимся, изучаем Тору, совершаем заповеди. Но что происходит в минуты внутренней борьбы? Когда человек переживает депрессию, зависимость, растерянность или отчаяние? Когда его переполняют боль и ощущение собственной отдаленности от Всевышнего? Когда внутри него идет тяжелая борьба между жизнью без Б-га и жизнью, обращенной к Б-гу? Обычно мы называем «религиозными» только свои светлые моменты. Но как быть с теми моментами, которые совсем не похожи на религиозные? 

Именно здесь раскрывается величие поступка Моше. Разбив Скрижали, он показал, что святость может родиться даже из самого отчуждения человека от Всевышнего. Именно из духовного кризиса, внутренней боли и человеческой сломленности может открыться совершенно новая святость. Поэтому Тора завершает рассказ о жизни Моше именно этим эпизодом. Его величайшим достижением стало не только то, что он принес человечеству целые Скрижали. Главное состояло в том, что он научил человечество превращать собственную сломленность в Святая Святых. Именно в разбитых осколках иногда скрывается самый глубокий Б-жественный свет и самая настоящая радость.

На эту же тему интересно высказывается мидраш Дварим Рабба (3:13), связывая разбитые Скрижали со словами книги Коэлет:

«“Высеки себе две каменные Скрижали…” — Об этом сказано: “Время разбрасывать камни и время собирать камни” (Коэлет 3:5).

Рабби Танхума сказал: что означает “время разбрасывать камни”? Это время, когда поднимется Адриан, да будут сокрушены его кости, и разрушит камни Иерусалимского Храма.

“И время собирать камни” — это время, когда Сам Всевышний вновь соберет их. Откуда мы это знаем? Из сказанного (Иешаягу, 28:16): “Вот, Я полагаю в Сионе камень основания”.

Другое объяснение. “Время разбрасывать камни” относится к Моше. Настало время, когда Моше должен был бросить Скрижали, как сказано: “И бросил он из своих рук Скрижали”. А “время собирать камни” — это время, когда они вновь были возвращены Израилю, как сказано: “Высеки себе две каменные Скрижали, подобные первым”».

Мидраш тем самым показывает, что разбитие первых Скрижалей и дарование вторых не были случайными событиями. Это были два разных этапа одного Б-жественного замысла: было время разбросать камни, и настало время собрать их вновь.

Сегодняшняя наша беседа во многом строилась вокруг беседы Любавичского Ребе, произнесенной 20 ава 5725 года, то есть 18 августа 1965 года. Дата эта не случайна. Двадцатое ава — годовщина смерти его отца, рабби Леви-Ицхака Шнеерсона. Это трагическая история не только для самого Ребе. Это одна из тяжелых страниц истории всего еврейского народа.

Рабби Леви-Ицхак умер в 1944 году в Алма-Ате. Как он оказался в Казахстане? До ареста он был раввином Днепропетровска, поначалу Екатеринослава. До этого он жил в Николаеве, а затем был приглашен в Екатеринослав, где стал официальным городским раввином. И уже одно это требует небольшого пояснения.

Надо понимать, что в первые десятилетия советской власти быть официальным раввином означало проявлять огромное личное мужество. Это может показаться неожиданным, потому что сегодня советский режим обычно воспринимается прежде всего как режим антисемитский. Но если говорить о довоенном периоде, картина была значительно сложнее. Советская власть вовсе не была антисемитской. Более того, сразу после революции антисемитизм официально преследовался законом. Проходили громкие судебные процессы против черносотенцев и организаторов еврейских погромов. Евреи, которые еще после Февральской революции получили полное юридическое равноправие, после Октябрьской революции впервые почувствовали его и в повседневной жизни. И надо признать, воспользовались этой новой свободой в полной мере.

Достаточно вспомнить систему процентной нормы в Российской империи. Даже в таких городах, как Одесса, где евреи составляли почти треть населения, в гимназиях и университетах им разрешалось занимать лишь несколько процентов мест — иногда пять, иногда три, а где-то и вовсе один процент. После революции эти ограничения исчезли. Исчезла и черта оседлости — одно из самых унизительных ограничений еврейской жизни в Российской империи.

Между прочим, сама черта оседлости появилась после разделов Польши. Российская империя получила вместе с новыми территориями почти миллион евреев, которые там уже жили. До этого массового еврейского населения на территории собственно России практически не существовало — евреям просто не разрешали здесь селиться. Новые западные губернии стали местом проживания большинства российского еврейства. Затем, в течение столетия, численность евреев выросла почти втрое, но жить они по-прежнему были вынуждены в пределах тех же самых территорий. Все это революция 1917 года отменила.

Можно даже сказать, что как национальное меньшинство евреи революцию поначалу выиграли.

Я хорошо помню рассказы своей бабушки. Ее отец, мой прадед, был шойхетом, хазаном и человеком глубоко религиозным. И, как ни удивительно, революцию он сначала встретил с воодушевлением. Когда я был ребенком, это меня поражало. Но разочарование пришло очень быстро.

И действительно, первоначальную радость понять нетрудно. У большинства евреев не было никаких особых причин испытывать сентиментальные чувства к императорской власти, десятилетиями проводившей откровенно дискриминационную политику. Пришла новая власть, которая все эти ограничения отменила. Формально это сделало еще Временное правительство после Февральской революции, но в реальной жизни большинство людей не отделяло одну революцию от другой. 

Но очень скоро выяснилось, что новая власть, столь благожелательная к национальным меньшинствам, одновременно является беспощадно воинствующей в отношении любой религии. Причем речь шла не просто об атеизме как мировоззрении. Это был государственный, репрессивный атеизм. Священнослужителей начали преследовать уже в двадцатые годы. Сначала были расстрелы времен Гражданской войны, затем ссылки на Соловки и в другие лагеря. Все это происходило задолго до Большого террора 1937 года.

Одной из форм этой борьбы стал институт так называемых лишенцев — людей, лишенных гражданских прав по социальному происхождению или роду занятий. Среди них были и священнослужители всех конфессий, и члены их семей. Формально они лишь не участвовали в выборах, но на практике последствия были гораздо серьезнее. Их дети не могли поступать в высшие учебные заведения, сами они подвергались тяжелейшему налоговому давлению, постоянно находились под административными ограничениями. По существу, это была система государственной дискриминации по социальному признаку.

Именно поэтому многие официальные раввины тогда добровольно снимали с себя должность. Они понимали, что иначе обрекут свои семьи на постоянные преследования.

Но здесь возникала другая трагедия. Стоило раввину отказаться от своего официального положения, как власти немедленно заявляли: раз нет раввина, значит, нет и религиозной общины. Синагогу можно закрывать. Очень быстро молитвенный дом превращался в клуб, склад или просто хозяйственное помещение.

Поэтому те люди, которые продолжали оставаться официальными раввинами или соглашались занять эту должность в подобных условиях, совершали поступок огромного мужества и необыкновенной преданности своей вере.

Именно к таким людям принадлежал рабби Леви-Ицхак Шнеерсон.

До середины тридцатых годов власти в основном ограничивались дискриминацией, арестами и ссылками. Но в 1937 году начались массовые расстрелы духовенства. Насколько мне известно, практически все официальные раввины, оказавшиеся тогда под следствием, были уничтожены. Исключения были единичными и чаще всего объяснялись лишь тем, что дело по каким-либо причинам затянулось.

Именно это, по-видимому, произошло и с рабби Леви-Ицхаком. Его арестовали только в марте 1939 года, когда массовые расстрелы уже прекратились, а кампания против так называемой «ежовщины» уже была в разгаре. Поэтому его не расстреляли. Его приговорили к ссылке.

На первый взгляд это может показаться сравнительно мягким наказанием. На самом деле для пожилого и тяжело больного человека ссылка в Казахстан означала почти неизбежную смерть.

Его отправили в Чиили — небольшой казахстанский город примерно в 15 часах езды от Алма-Аты. Именно туда в те годы ссылали немало раввинов и других религиозных деятелей, осужденных по статье 58 как представителей «контрреволюционного духовенства». Для молодого человека такие условия были тяжелым испытанием. Для пожилого раввина это был смертный приговор, только растянутый во времени.

Вместе с ним в ссылке оказался и его родственник, также принадлежавший к семье Шнеерсонов. Он погиб там страшной смертью. Он работал сторожем на бахче — не знаю, что именно можно было сторожить на бахче зимой, — и просто замерз. Рабби Леви-Ицхак сторожем не работал, но в ссылке он тяжело заболел. Лишь за полгода до смерти ему разрешили переехать в Алма-Ату, где он и умер. Трагичность этой истории очевидна: еще одна жертва страшного вала безумных репрессий, сметавшего все на своем пути. Но здесь особенно важно помнить, что были люди, заранее понимавшие, на что они идут. Именно такими были те, кто соглашался занимать официальные религиозные должности в Советском Союзе, — православные священники, мусульманские духовные лица, раввины. Они знали, чем это может закончиться, и все же принимали на себя эту ответственность. Это было невероятное самопожертвование.

Но для Любавичского Ребе эта трагедия усугублялась еще и личными обстоятельствами. В 1927 году он, тогда жених дочери Шестого Любавичского Ребе, покинул Советский Союз вместе с будущим тестем. Когда Шестого Ребе выслали из страны, среди членов семьи, которых он взял с собой, был его будущий зять. Рассказывают, что сотрудник ГПУ, оформлявший высылку, удивленно спросил его: «А этот-то тебе зачем? Найдешь себе там другого зятя». Шестой Ребе ответил: «Такого не найду». Так будущий Ребе уехал из Советского Союза и больше никогда не увидел своего отца. Долгое время он даже не знал точной даты его смерти. Подробности стали известны лишь после того, как в 1947 году его мать смогла выехать из Советского Союза по польским документам. Я много рассказывал об этой истории, поэтому сейчас не стану к ней возвращаться. Она приехала в Париж, сын встретил ее там и привез в Нью-Йорк, где жил сам. С тех пор она жила рядом с ним, наконец получив хотя бы некоторое успокоение после страшных тридцатых годов и тяжелейшей жизни рядом с мужем в ссылке, куда она, разумеется, последовала за ним. Она оставила горькие и страшные воспоминания об этих годах. К сожалению, они до сих пор опубликованы не полностью, но и того, что уже увидело свет, достаточно, чтобы понять, насколько ужасной была их жизнь.

Для Ребе это была неутихающая боль: и судьба отца, и то, что он не видел его почти двадцать лет. Неоднократно, говоря, например, о Йосефе, долгие годы не видевшем своего отца Яакова, Ребе начинал плакать и не мог продолжать. Очевидно, для него это была чрезвычайно личная, горькая и болезненная тема. Но вместе с тем судьба его отца была частью общей судьбы советского еврейства, особенно той его части, которая сохраняла безусловную преданность Торе. Ребе много раз говорил об этих людях, и почти всегда его слова сопровождались необыкновенно сильным эмоциональным напряжением: он плакал, надолго замолкал, не мог продолжить беседу. Так произошло и двадцатого ава 5725 года, всего через двадцать один год после смерти его отца. Во время выступления он дважды был вынужден остановиться и ждать, пока сможет совладать с собой. Он говорил о трагедии евреев, глубоко преданных Торе, но оказавшихся в условиях, где их насильственно лишили возможности изучать Тору и соблюдать заповеди. И завершил эту беседу словами, которыми я хочу завершить наш сегодняшний урок: «Иногда, — сказал Ребе, — Всевышний хочет ваших заповедей, а иногда Он хочет ваших разбитых скрижалей».