Материал любезно предоставлен Tablet
Когда речь заходит об английских поэтах периода Первой мировой, вспоминают Уилфреда Оуэна, Зигфрида Сассуна и Руперта Брука, но не Айзека Розенберга. А он, бесспорно, им ровня. Родившийся в Англии сын иммигрантов из Литвы, Розенберг в 1916 году ушел служить в британскую армию и ранним утром 1 апреля 1918 года погиб в ближнем бою близ французской деревни Фампу. Ему было 27 лет.
Розенберг был одарен вдвойне. Он начал творческий путь как художник, его рисунки и картины прошли строжайший отбор, и его зачислили в известную на весь мир лондонскую Школу изящных искусств Феликса Слейда. Одним из его однокашников стал Стэнли Спенсер , будущая знаменитость. Но главным увлечением Розенберга была поэзия, он даже добился кое‑какого успеха — в 1916 году два его «окопных стихотворения» появились в декабрьском выпуске престижного журнала Poetry Гарриет Монро. Были у Розенберга и поклонники, однако в канон английской поэзии его приняли довольно поздно и с большой неохотой — из‑за того, что он еврей, вдобавок из семьи простых рабочих.
Как художник и поэт Розенберг не укладывается ни в какие рамки. В отличие от некоторых товарищей по Слейду он не увлекся ни кубизмом, ни вортицизмом . Как поэт не выказывал интереса ни к зарождавшемуся имажинизму, ни к приемам популярных в его время поэтов‑георгианцев . Он был традиционалистом и на основе творчества признанных мастеров искал собственный голос. Обходя требования модернизма, он выражал пророческие видения оригинальным языком, сочетавшим анахроничное с современным. Можно сказать, что на него во многом повлиял Блейк , близкий Розенбергу в силу происхождения, образования (или его отсутствия) и мастерства гравера. Розенберг цитировал строфы Китса и Шекспира, питал особую нежность к Данте Габриэлю Россетти и другим прерафаэлитам. Приехав в июне 1916 года на фронт, Розенберг, по сообщениям, забыл необходимое по уставу полотенце, зато привез стихи Джона Донна: этот томик он носил в кармане всю войну.
Розенберг родился в 1890 году в Бристоле. Семь лет спустя его родители (отец Дов‑Бер был мелким торговцем, притом незадачливым; мать Ача растила Айзека и еще пятерых детей, вдобавок шила, брала квартирантов и тем пополняла семейный бюджет) перевезли семью в Лондон, в еврейский квартал Ист‑Энда, в надежде поправить дела, но в результате совершенно обнищали. Впоследствии Розенберг писал, что на столе у них обычно была лишь селедка и вареная картошка.
В 14 лет Розенберг бросил школу, чтобы помогать родителям, и устроился в гравировальную мастерскую на Флит‑стрит. Работа ему не нравилась, по вечерам он брал уроки рисования и мечтал зарабатывать на жизнь исключительно живописью. Этому желанию не суждено было сбыться. В 1911 году он получил финансовую помощь для поступления в Слейд, но курс так и не окончил, поскольку средства иссякли.
Большинство военных поэтов были из состоятельных семей: Сассун из богатой, Роберт Грейвс из семьи высшего среднего класса. Оба пошли на войну уже офицерами. Даже Уилфред Оуэн, чьи родители принадлежали к нижнему среднему классу, сумел получить звание младшего лейтенанта. Розенберг поступил на службу рядовым. Из‑за этого ему пришлось труднее, зато он узнал жизнь простого солдата, и это сообщило поразительную подлинность и непосредственность таким его стихотворениям, как «Охота на вшей» (Louse Hunting), «Возвращаясь, мы слышим жаворонков» (Returning, We Hear the Larks) и «Куча трупов» (Dead Man’s Dump). Вот строки из последнего:
Мозг брызнул
В лицо санитару;
Он сбросил ношу с трясущихся плеч,
Но, наклонившись над траншеей,
Увидел, что душа
Канула слишком глубоко: нежности ее не достичь.
В биографии «Айзек Розенберг: рождение великого военного поэта» Джин Муркрофт Уилсон проницательно замечает, что, когда Розенберг описывает подобную сцену, следует помнить, что «он и был тем санитаром. И когда в том же стихотворении он пишет: “колеса кренились на распростертых телах”, он был не командиром, отдающим приказы, не наблюдателем, а вез орудийный лафет».
Jean Moorcroft Wilson
Isaac Rosenberg: The Making Of A Great War Poet
[Айзек Розенберг: рождение великого военного поэта]
Northwestern University Press, 2009. — 504 p.
Трудно понять, почему Розенберг решил пойти воевать. Уж конечно, не из патриотизма. В письме Эдварду Маршу, личному секретарю Уинстона Черчилля, неизменному покровителю и корреспонденту Розенберга, поэт прямо заявляет: «В армию я пошел не из патриотизма. Войне оправдания нет и быть не может». Прозаику Сидни Шиффу еще до войны Розенберг писал: «Я подумываю пойти служить, если меня примут, хотя мне придется заниматься делом, преступнее которого нет». Многие ассимилированные английские евреи охотно записывались в добровольцы — в отличие от подавляющего большинства евреев‑иммигрантов первого поколения, особенно тех, чьи родители приехали из России и Восточной Европы. Их родители с ужасом вспоминали о родственниках, которым довелось служить в царской армии. Из узкого круга ист‑эндских писателей, художников, интеллектуалов служить пошли только Розенберг и художник Дэвид Бомберг.
С деньгами у Розенбергов всегда было туго, поэтому зачастую предполагают, будто он пошел служить ради солдатского жалованья и пособия, которое британское правительство выплачивало бы его матери. Существуют и другие гипотезы. Некоторые считают, что Розенберг, неуверенный в себе чужак, пошел в армию, дабы ни у него, ни у кого бы то ни было не осталось сомнений: он достоин того, чтобы быть принятым в английском обществе. Джозеф Коэн в увлекательной биографии Розенберга «Путешествие в окопы» (Journey to the Trenches, 1975) прослеживает в характере Розенберга темную черту — склонность винить себя во всех бедах. Коэн предполагает, что, отправившись на войну, Розенберг «поддался жажде смерти, которую долгое время подавлял». Сам Розенберг никогда не распространялся о том, почему он пошел на войну, хотя, судя по его письмам, они далеко не так пагубны, как предполагает Коэн. Порой поэты вольно или невольно подвергают себя опасности. И все для того, чтобы, творя, избыть ад в душе.
До того как уйти на войну, Розенберг выпустил два сборника стихов: нельзя сказать, что именно война сделала его поэтом (как Уилфреда Оуэна). Она лишь отточила его язык, добавила ему емкости и сосредоточенности.
В окопах Розенберг рисовал автопортреты, передавал облик товарищей‑сослуживцев, писал стихи на клочках бумаги — казалось, всей силой своих дарований противостоял окружающему хаосу и кровавой резне. Порой его упрекали в том, что он пишет в ущерб своим обязанностям. «Неспособность выбросить поэзию из сердца и головы приносит мне здесь немало неприятностей», — писал он другу‑поэту Гордону Боттомли. И далее: «Я лично считаю, что если в войне и есть нечто стоящее, так только литература, которую она порождает». Когда одежда его кишит вшами, он гадает, страдал ли от той же напасти рядовой Эсхил. Он размышляет, удастся ли ему написать столь же великие стихи о войне, как «Барабанный бой» Уолта Уитмена. Письма Розенберга, полные удивительных подробностей, позволяют больше узнать о войне. Тому же Боттомли он пишет в августе 1916 года: «Я часто нахожу в одежде убитых Библии, вырываю страницы, которые мне нужны, и ношу с собой… Вчера была суматоха: мы на тележках возили раненых в госпиталь; никогда не знаешь, повезешь ты или повезут тебя».
Месяцем ранее: «Мне приходится обыскивать разрушенные дома в тылу противника — искать, что уцелело. Что мы там только ни находим — смех и слезы. Больше материала для стихов». «Материал для стихов» служит сильным стимулом. Осенью 1916 года Розенберг в письме другому поэту, Лоуренсу Биньону, формулирует свою главную цель:
«Я твердо решил, что эта война со всей ее гибельной мощью не повлияет на мои стихи — если, конечно, мне повезет уцелеть. Я не закрою ни уголка своего сознания, я напитаюсь диковинными, необычными новыми условиями этой жизни, и впоследствии все это переродится в стихи».
Гарольд Блум назвал Розенберга «английским поэтом с еврейским отличием», и для некоторых это «отличие» стало помехой. Критик Кеннет Олкотт полагал, что у Розенберга «неприятный поэтический язык» из‑за свободного владения идишем. Широко известен высокомерный отзыв Эзры Паунда; рекомендуя в 1915 году стихи Розенберга Гарриет Монро, он замечает: «Дайте бедняге шанс… В нем что‑то есть, но ужасно грубое, что вы хотите — “Степни, Ист”» . И даже его покровитель Эдвард Марш после смерти поэта называл его «бедняжка Айзек Розенберг». (Так и подмывает ответить строкой Леонарда Коэна: «Я тот еврейчик, который написал Библию».)
В противовес всему этому Розенберг считал свое еврейство бесконечным благом. Он еще в юности осознал его преимущества. В рецензии, опубликованной в майском выпуске Jewish Chronicle за 1912 год, он обсуждает двух еврейских художников — в январе того года у них была выставка — и отмечает, что если бы не их фамилии, никто, глядя на их картины, не подумал бы, что они евреи. При этом еврейство наделяет их картины «качеством, которое им не дало бы ничто иное. Исконные скорби и невзгоды позволили им изобразить жизнь проницательнее и глубже, а сила желания долгих веков создала идеал, который окрашивает то, как мы отражаем бытие». Заключает он утверждением, что еврейский художник обнаруживает приверженность действительности и «жизни идей».
Эти качества свойственны и самому популярному его стихотворению, «Рассвет в окопах», написанному в июне 1916 года:
Мрак рассеивается.
Все тот же вечный Час друидов.
Живое существо, чудачка‑крыса
Мельком касается моей руки,
Когда я рву на бруствере цветок,
Чтобы заткнуть за ухо.
Смешная крыса, тебя бы пристрелили,
Узнай они, что ты не различаешь наций.
Вот ты коснулась англичанина руки,
Потом коснешься немца,
А там — чем черт не шутит — юркнешь через
Зеленый сонный луг меж первым и вторым.
Ты словно ухмыляешься, вот так штука,
Минуя зорких, крепконогих и надменных,
Чьи шансы выжить ниже, чем твои,
В заложниках у прихоти убийства,
Распластанных в земной утробе,
На Франции истерзанных полях.
Что видишь ты у нас в глазах,
Когда визжит железо и огонь
Пронзает небо?
Какой кошмар, какой сердечный трепет?
Те маки, что растут из наших вен,
Поникли и еще не раз поникнут.
Но тот, что у меня за ухом, невредим:
Совсем немного побелел от пыли.
Анализируя стихотворение, критики — возможно, из деликатности — ни разу не констатировали очевидного: а именно, что крыса, которая «не различает наций», — не кто иной как еврей. Образ тем более ироничный, что мы знаем то, чего не знал Розенберг: через 20 лет нацисты назовут евреев крысами, Ungeziefer , которых необходимо уничтожить. Но крысе Розенберга повезло — она живуча, и ее шансы уцелеть куда выше, чем у молодых «надменных, крепконогих», которые по команде «В атаку!» угодят из окопов прямиком в мясорубку.
«Вот ты коснулась англичанина руки, / Потом коснешься немца»: Розенберг, поэт, ушедший воевать не из‑за патриотизма и с недоверием относившийся к национализму, отождествляет себя с крысой, о которой пишет. Ведь крыса — не только еврей, но и поэт, не примкнувший ни к тем, ни к другим; как писала Марина Цветаева, «Для того и становишься поэтом… чтобы не быть французом, русским и т. д., чтобы быть — всем» .
Многое можно сказать о технике стихотворения: напряжение в нем возникает из‑за противопоставления «друидов» и отсутствия различий между нациями, тревожащее повторение звуков в «визжит железо», мощное воздействие длинного предложения, начинающегося с фразы «Ты словно ухмыляешься» и оканчивающегося сокрушительным «На Франции истерзанных полях». Автор обуздывает ужасы войны, уравновешивает их небрежным тоном рассказчика, который Розенберг в письме Маршу назвал «простым, как заурядный разговор».
В нем слышится перекличка: «Какой кошмар, какой сердечный трепет?» — отсылает нас к строчке Блейка «Чей был молот, цепи чьи, / Чтоб скрепить мечты твои?» из «Тигра». Что же до заключительной «пыли», она же прах, очевидны ассоциации с книгой Екклесиаста («все произошло из праха и все возвратится в прах» ) и Шекспиром («Дева с пламенем в очах / Или трубочист — все прах» ). Однако следует помнить, что стихотворение было написано человеком, проведшим почти два года на фронте, на самой страшной войне, которую видело человечество, и описанная им сцена основана на личном опыте. Из более раннего варианта стихотворения, озаглавленного «В окопах», нам известно, что «пыль» взметнул взорвавшийся артиллерийский снаряд:
Летит снаряд. О Боже!
Я задыхаюсь… цел… ослеп от пыли,
На дне окопа
Алеют маков лепестки.
В своей монографии «Великая война и современная память» Пол Фассел называет «Рассвет в окопах» величайшими стихами о войне. Его книга представляет собой подробное исследование иронии в литературе Первой мировой войны; цель его — описать современную ранимость, порожденную этим конфликтом. Фассел замечает, что и лирический герой стихотворения, и сорванный им мак обречены. Следовательно, заключает он, «самое ироническое слово в стихотворении — “невредим” в предпоследней строке». Мне такое прочтение представляется ошибочным.
Глубину стихотворению Розенберга придает не ирония, а двойственность. «У него хороший слух», — говорим мы о музыканте или о поэте. Тот, кто написал «на Франции истерзанных полях», обладал превосходным слухом и верил, что искусство вечно. После войны в бумагах Розенберга нашли отрывок: «Как художник творит / Из тленного, что неподвластно тлену». Предпоследняя строка «Рассвета в окопах» говорит нам, что цветок действительно невредим, но в рамках стихотворения. Последняя строка пытается умалить смерть и тлен («побелел», «пыль») уточнением: «совсем немного».
Но в поэзии бал правит интонация. И финальным утверждениям возражает осторожный, даже робкий голос. Человеческий до боли.
Оригинальная публикация: Isaac’s War
Бегемот
Прототип Леопольда Блума
