Материал любезно предоставлен Jewish Review of Books
Selected Letters of John Updike
[Избранные письма Джона Апдайка
]Edited by James Schiff
Knopf, 2025. — 912 p.
В течение 20 лет, начиная с 1940‑х, в американскую прозу вливалась мощная еврейская энергия. Ушли Джон Стейнбек и Френсис Скотт Фицджеральд, и на их место пришла более теплая, раскованная художественная традиция, городская и чувственная. На сцену вышли и громко заявили о себе еврейские воспоминания, еврейские споры, невероятные речевые изыски, музыка улиц. «Уж поверь мне, — говорит один из персонажей Маламуда, — евреи здесь повсюду». И действительно, ощущение было именно таким.
Филип Рот играл одновременно роль зачинателя новых тенденций в литературе и исследователя таковых. В 1968 году ему не давал покоя не вполне обычный вопрос: какова была реакция нееврейских писателей на столь заметное еврейское присутствие? Можно ли назвать ее завистью? Уязвленной гордостью? «Они полны презрения, злобы и даже ненависти к тому, о чем мы вообще ничего не знаем», — писал Рот. Он отчаянно пытался разобраться в этом. Ну что в самом деле означало чувство, что «эти евреи нас просто задвинули»?
Долго ожидать ответа ему не пришлось. Джон Апдайк, друг и соперник Рота, проявив завидную дерзость, придумал Генри Бека, американского еврейского писателя. Бек посещает Болгарию, а затем Румынию и Чехословакию — пропитанные кровью европейские страны. «Вот напишу еще два таких рассказа с Беком и покончу с ним», — поделился Апдайк своим планом с Маламудом. Но план не сработал. Хотя Бек и был созданием Апдайка, автор не смог его уничтожить. Лишь в 2000 году Бек навсегда распрощался с читателями.
Бек был (и остается) дерзкой авантюрой: экспериментом по перевоплощению известного американского писателя. Когда в печати появились первые рассказы Бека, читатели были заинтригованы. С кого списан этот образ? Это сатира или дань уважения? Очевидно, Апдайк получал удовольствие от своей проделки, но что сделало ее такой успешной?
Мало‑помалу эти вопросы отошли на второй план, чего и следовало ожидать. Но теперь, подобно одному из его вымышленных alter ago, Апдайк вернулся: более 700 его необычайно увлекательных писем увидели свет в 912‑страничном томе «Избранных писем Джона Апдайка», а недавно в Нью‑Йорке состоялась четырехдневная конференция «Рот / Апдайк». Мы наблюдаем весьма основательный пересмотр наследия этих писателей, и, надо признать, тут есть много, что следует пересмотреть. За долгую и весьма плодотворную писательскую карьеру из‑под пера Апдайка вышли довольно вызывающие высказывания о сексе (в 1960‑х), вьетнамской войне (в 1970‑х) и радикальном исламе (в 2000‑х). С той же беззастенчивостью в течение всего этого периода он писал о евреях. Бек был не просто одним из еврейских писателей — он был подчеркнуто еврейским писателем и в известном смысле выражал отношение к еврейству своего создателя, Апдайка.
Увлекшись Апдайком еще в университете, я планировал продолжить заниматься его изучением и в дальнейшем. Однако это «дальнейшее» никак не наступало. Когда грянула пандемия ковида‑19, я уже откладывал свое намерение в течение 17 лет, и еще четыре года я не открывал его очередного романа. Но мало‑помалу стыд превозмог сопротивление. Прошлым летом я взялся за Апдайка всерьез.
Многое было знакомым: щедрый дар описания, поразительная легкость изложения, следование Набокову и Прусту, отказ просто называть что‑то его именем. Изящная филигранная проза, обнажающая творческую задачу: «найти в обыденном черты прекрасного». Ну и, разумеется, весь этот секс, повальная похотливость, которой поражены безмятежные обитатели пригородов.
Я был удивлен тем, сколь много успел позабыть. Здесь была странная смесь различных стилей и проявлений чувствительности. С одной стороны — утонченность и такт, чуткое понимание красоты малого, незаметного. Но и мрачного тоже. Описывая прозу Апдайка, легко забыть, что очарование, милота вовсе не исчерпывают ее свойств. Что может скрывать этот мерцающий, неверный свет? Намек на что‑то недоброе, может быть, злой умысел? Писателю необходима известная доля беспощадности, и у Апдайка она без сомнения присутствует. «Я пил женские слезы, — писал он когда‑то, — и выплевывал их».
И действительно, в прозе Апдайка есть и жестокость, и оскорбительные пассажи. Его персонажи часто грубы и бестактны, даже с чертами Арчи Банкера , и поневоле возникает вопрос: а каков их создатель? Ибо Апдайк узнаваем везде: в точном синтаксисе, легком лиризме, отношении к политике, браку, религии. А его злая ирония? Его веселая издевка? Это тоже сам Апдайк? Или только черта его творческого метода?
Некоторые намеки на разгадку дает изучение писем Апдайка — включая сотни тех, что не вошли в превосходное издание Джеймса Шиффа . «Похоже, я говорю словно гомик‑заика», — пишет он знакомому журналисту в 1966 году. В другом письме он заявляет, что понять русских могут только евреи. «Ну что за жалкие, мрачные, смешные создания», — он словно ухмыляется.
Рядом с обворожительным, полным дружелюбия Апдайком существует Апдайк постарше, заряженный оскорбительным юмором. «Господи, уж эти мне арабы, — говорит его персонаж. — Сгори они все в ядерном огне, вот была бы благодать, а?» Позже он говорил издателю Хербу Йеллину : «Арабский мир нас полюбит, когда мы превратим Ирак в пятьдесят первый штат». Шутка, конечно, но Апдайк не скрывает досады: «Мы что, спасали этих придурков, чтобы они резали друг друга и били себя в грудь во славу зятя Мухаммеда, который помер лет семьсот пятьдесят назад? Дайте уже нам [США] передышку».
Засевший в Апдайке грубиян часто срывался на критиков («Паразиты, вот они кто», — заявил он писателю Иэну Макьюэну ), но то и дело возвращался к евреям. В 1988 году Брандейский университет предложил Апдайку почетную ученую степень, если тот посетит университетский кампус. «Брандейс решил получить свой фунт плоти», — пожаловался Апдайк жене .
Разбирая архив Апдайка, я не мог не задать вопрос, чрезвычайно далекий от литературы: «Неужто у Джона Апдайка были проблемы с евреями? И если так, важно ли это?» Не исключено, что известная доля терпимости, христианской мягкости ему бы не помешала. И все же мне казалось важным увидеть Апдайка — почитаемого, причисленного к классикам Апдайка, — без иллюзий. Были ли рассказы Бека, этот лихой эксперимент, такими уж невинными.
Апдайку было 32 года (возраст стареющего вундеркинда), когда он измыслил Бека. Сначала это стало неожиданностью: Апдайк писал нежную ностальгическую прозу о провинциальной Америке, и рассказы эти выходили один за другим с завидной скоростью. «Он пишет не отрываясь, одаренность очевидна», — говорил Рот своему другу, восхищаясь трудолюбием Апдайка («Трудится как вол»). С годами проза, статьи и поэзия Апдайка составили огромное многоплановое собрание текстов, при этом рассказы Бека заполнили три тома: «Бек: книга», «Возвращение Бека» и «Бека обложили».
На первый взгляд рассказы Бека похожи на некий отдых после чтения серьезной реалистической прозы Апдайка. Бек неглуп, но при этом незадачлив, ему постоянно не везет, он «автор одной хорошей книги и трех других». Ему лет сорок, характер чудаковатый («Бек не верил никому, кто не достиг тридцати»). Еврей, житель Нью‑Йорка — монстра из бетона и тоннелей подземки. Говоря словами Апдайка, «как истинный ньюйоркец он был втайне убежден, что жителей всех прочих мест нельзя воспринимать всерьез».
А что, пока — вполне привлекательный образ. Но Бек еще и нытик и, как большинство неудачников, просто напрашивается на издевательства. «У тебя не осталось никаких принципов», — говорит его любовница. К тому же Бек страдает от творческого кризиса в клинической форме. Благодаря успеху своих прошлых книг он может путешествовать и выступать с лекциями — вести жизнь писателя, который не пишет. «Ну чем ты занят, — с издевкой спрашивает его любовница, — раз в день нажимаешь на клавишу “пробел”?» В качестве утешения Бек получает медаль Мелвилла, «присуждаемую каждые пять лет американскому автору, который хранит наиболее осмысленное молчание».
Да, он обаятельный. Но его шутки становятся все более едкими. «Мне невыносим этот дух “ну пожалейте меня” во всех ваших книгах», — язвительно замечает один из его читателей. Комедия унижения всегда печальна, такой она и представлена в рассказах Бека. Дерзкое вступление Апдайка предлагает несколько моделей, по которым скроен Бек: молчаливый Сэлинджер, тщеславный Мейлер и «блистательный Беллоу, король гномов». Забавно, возможно, если вы не Беллоу. Но суть ясна: Апдайк знает своих еврейских соперников. «В то время казалось, что он испытывал некоторое напряжение по поводу этого соперничества», — заметил Херберт Голд .
Разумеется, Апдайк остро ощущал свой протестантизм. Опубликовав сборник «На середине пути и другие стихотворения» (1969), он подписал экземпляр Филипу Роту, сопроводив надпись новым заглавием: «Жалобы бедного гоя». К этому моменту он уже не скрывал раздражения от того, что называл «влиятельными еврейскими литературами кругами Нью‑Йорка». В письме литературоведу Уорнеру Бертоффу он с неодобрением высказывался о «добродетельности» еврейских критиков. «Именно эта их особенность портит рецензии Кацина и Хоува, насыщает тексты Подгореца, а отсутствие ее у Эдмунда Уилсона только радует».
К этому времени Апдайк уже не стесняясь нападал на таких критиков. В язвительном раннем стихотворении «Видение» он поименно назвал шесть еврейских критиков — литературных комиссаров, со страстью осуждавших американскую прозу. Лирический герой стихотворения устал от их напыщенных речей. Заканчивается стихотворение в сатирическом ключе: «Американская литература рыдала и благодарила». Апдайк уже практически утратил полутона. В 1967 году он мечтал о «безжалостном провидении», которое могло бы «уничтожить, например, Альфреда Кацина, Ричарда Гилмана, Стэнли Кауфмана и Ирвинга Хоува».
Апдайк вырос в Пенсильвании — милый умный юноша из маленького городка. Мир его был одноцветным — «все протестанты, все белые, никаких евреев». Для подростка Джона Апдайка евреи были экзотикой и до известной степени такими и остались. Его завораживала «тайна еврейства», как он сказал Карлу Шапиро, чей сборник «Стихи еврея» обратил на себя внимание. Во время Шестидневной войны Апдайк видел, как Израиль отражает нападение арабов. «Я был на стороне Израиля», — говорил он своим домашним.
В 1968 году он издал «Супружеские пары», роман со скрытым сюрпризом, имевший большой успех. «Лето я всегда проводил в лагере Рама», — говорит один из персонажей. Роман был о супружеских парах, которые менялись партнерами, — при чем тут, казалось бы, детский летний лагерь с программой еврейского образования? Дело в том, что одноклассник Апдайка Джейкоб Нойзнер , плодовитый исследователь древнего иудаизма из Брауновского университета, обучал его еврейской истории. («Мы вместе веселились, вместе вопили от гнева и злости».) В дальнейшем с благословения Нойзнера в прозе Апдайка регулярно появлялись евреи (включая персонаж по имени Нойзнер).
И в этом нет ничего удивительного. Апдайк был летописцем окружавшей его Америки, а там евреи были на виду. К концу 1960‑х их присутствие в литературе стало заметным до курьезов. «Филу Роту, члену еврейской мафии», — написал Уильям Стайрон на экземпляре своего романа «Признания Ната Тернера». И подписался: «Билл Стайрон, член общества Возрождения белых американцев»).
Шутки об успешных евреях скрывали реальную тревогу: влияние евреев растет, они завоевывают награды, заявляют свои права на американскую традицию. Один из персонажей Беллоу говорит: «На прошлой неделе я видел книгу о Торо и Эмерсоне, фамилия автора — Липшиц». Апдайк опасался именно этого. А еще того, что его самого оттеснят на обочину. «Я начал писать, когда в литературе господствовали американо‑еврейские авторы, — сказал он однажды, вспоминая, как был огорчен этим. — Получалось, чтобы стать настоящим американским писателем, нужно быть евреем. А тут возник я, лютеранин из сельской глубинки». На протяжении многих лет он ощущал себя «последним нееврейским писателем Америки», загнанным в «немодную нишу» американской литературы.
«Но я выстоял», — добавил он.
Так и было. Писал он много, со всей строгостью относясь к написанному. И все же вышедшие из‑под его пера рассказы Бека могут показаться довольно неуклюжими. Бек, человек весьма образованный, должен был писать хорошо. Но, как видно, этого не произошло: «Какая‑то расплывчатость, многословие, эклектичность языка мешали ему, тревожили». Кроме того, «книги и журналы он норовил открывать на последней странице и к чтению приступал с конца». Бек читал по‑английски как на иврите. То есть — как еврей.
В критические оценки Апдайка проникало нелепое тщеславие. В одном из обзоров он критикует английскую грамматику Сола Беллоу. «Может быть, следующую книгу мне следует писать на идише?» — спрашивал Беллоу с иронией. На самом деле он был взбешен. Даже в похвалах Апдайка было что‑то унизительное: «Ну не удивительно ли, что его английский так хорош — ведь это для него не родной язык?»
Беллоу не страдал паранойей. Многие видные писатели, в чьих жилах не было еврейской крови, видели в еврейских авторах узурпаторов. «Они ненавидят английский язык и тщатся его уничтожить», — кипел от возмущения Гор Видал, а Кэтрин Энн Портер с негодованием писала, что Беллоу коверкает литературный язык. Еврейские авторы, утверждала она, пишут «на чудовищной смеси академического языка с языком уличной шпаны и бандитов, разбавленной идишем».
Апдайк не был таким резким в оценках, но его неприязнь к еврейским писателям ощущалась в неменьшей степени. Дело не в том, как писали евреи, а в том, насколько громким был их голос. Он терпеть не мог «страстные инвективы» Мейлера или «настырную одышку» Беллоу. «Какое богатство словаря!» — огорчался он, когда писал о рассказах Сэлинджера. Из всех громких голосов еврейских писателей, вызывающих у Апдайка головную боль, самым громким был голос Филипа Рота. «Его персонажи, похоже, все время торопятся как оглашенные, — сетует он, — и они непрерывно трещат, пока рот не закровоточит».
Совершенно ясно: это не имеет отношения к литературе. Социолог Эдвард Росс писал: «То, чего не любят в евреях, с религией не связано — это в первую очередь определенный стиль поведения, манеры, жесты». Таков антисемитизм «благовоспитанных» людей. Здесь нет злобы или паранойи, этот антисемитизм замешан на брезгливости. Брендан Гилл как‑то написал в The New Yorker о персонажах Беллоу: «грубые, болтливые, скверно одетые ничтожные людишки, на которых противно смотреть, которых противно слушать, до которых противно дотрагиваться».
Похожее отвращение проникает и в произведения Апдайка, когда в них появляются евреи. Сначала это вызывает удивление, но потом подобный стиль изображения становится привычным: евреи Апдайка подчеркнуто некрасивы, мужчины волосаты и сутулы, женщины приземисты, коротконоги, с копной курчавых волос. В «Супружеских парах» появляется «пугающе волосатый, но мягкий, обходительный еврей», в романе «Кролик успокоился» — «маленький еврей‑горбун». При таком обилии евреев на страницах Апдайка можно было ожидать появления хотя бы одного белокурого и светлокожего. Но таковых нет.
«Евреи похотливы», — думает Кролик, размышляя о голливудских евреях. («Да они там с ума сходят… завидя шиксу откуда‑нибудь со Среднего Запада».) В том же романе «Кролик успокоился» партнер героя по гольфу «сутул и неуклюже суетлив, какими часто и бывают евреи». Еврейские жены, подмечает Кролик, «с копной крашеных волос, толстыми запястьями и жирными загорелыми плечами, не замолкают ни на минуту». Трудно не сделать печальный вывод: Апдайк, ценивший красоту и считавший, что прекрасный внешний облик отражает божественную благодать, считает евреев безобразными.
Само собой, это включает в себя и Бека с его огромным носом, «губами преступника» и глубокими морщинами — «пугающее лицо мерзкого старикашки». Один из хитрых приемов Апдайка состоит в том, чтобы сделать Бека противным самому себе: «умствующий еврей мужского пола с волосатыми подмышками и зубами в коронках». На первый взгляд Бек — это «сплошной нос и копна нечесаных волос»; таким он и появляется на обложке Арнольда Рота для издания «Бек: книга».
Могли ли уродливые евреи Апдайка обладать неким внутренним светом? Вряд ли. В раннем рассказ «Воскресные насмешки» (1956) некая супружеская пара христиан приглашает на ланч человека по имени Леонард. Но еврей Леонард совершенно несносен. Жена хозяина прерывает говорливого гостя, «чтобы тот замолчал хоть на миг и не ставил себя в неловкое положение». В какой‑то момент Леонард называет себя «американцем во втором поколении». Наступает перелом. Хозяин теряет терпение. «Посмотрите на меня, — говорит он, — американец здесь я. В одиннадцатом поколении. Немец, белый, протестант, из провинциального городка, средний класс. Вот я — чистый американец».
Здесь‑то мы и добрались до сути.
Вопрос о том, что́ есть «настоящая Америка», для Апдайка очень важен. Закончив Гарвард в 1954 году и проведя год в Оксфорде, он переехал в Гринвич‑Виллидж и стал работать в The New Yorker. Но удовлетворения Апдайк не почувствовал. Новый город был «переполнен торговыми агентами и так называемыми интеллектуалами, — говорил он позднее. — Настоящей Америкой, похоже, там и не пахло… Я был там чужим».
А еврей Бек — чужой в «настоящей Америке» Апдайка. Попав туда, он становится смешным. В своем просторном жилище Бек чувствует себя «раком‑отшельником, которого бросили в птичье гнездо». Он не мог толком понять смысл подвальных помещений («Бек жил в воздухе… подобно волосатому ленивцу, подвиду манхэттенца»). Подавленный, он бежит наверх, на душный набитый хламом чердак — по сути, съемный угол.
Стоит Беку забыть о своем еврействе, другие ему напомнят. «Ты думал, что сможешь убежать от себя и писать, как американец», — говорит ему критик. Глупец! Он может имитировать кого угодно, но писать все равно будет на еврейский лад. И в настоящей Америке он никогда не бросит якорь, не обретет дом. Здесь Бек заключен в собственное гетто на одного.
Может возникнуть вопрос: как складывалось подобное отношение Апдайка к евреям? За несколькими исключениями вроде Леонарда, в его ранних рассказах сочувственно изображенные евреи выписаны довольно неуклюже. В рассказе «Соседи‑христиане» (1964) выведены еврейские студенты Сильверстайн и Кошанд. Главный герой считает евреев «печальным народом, в котором сочетаются музыкальность, практичность и свойство притягивать к себе несчастья», но ему по душе эти еврейские ньюйоркцы, «вечно кривляющиеся, вечно отпускающие шутки». Этим Апдайк и ограничивается.
Однако во второй половине 1960‑х что‑то изменилось. В одном из ранних рассказов Апдайка «Туз в рукаве» появляется еврей Фридман, изображенный скорее с приязнью. Через несколько лет автор переписал рассказ. Фридман стал Голдманом и описан совсем в другом духе. «Он просто хочет слишком много получить за свои деньги, — говорит о нем другой персонаж. — Они все такие». Биограф Апдайка Адам Бигли особо отмечает, что это «похоже на проявление антисемитизма».
Надо признать, что не только евреи выписаны автором насмешливо и глумливо: итальянцы у Апдайка — макаронники, геи — пидоры, женщины — дурехи (если не хуже). Мы тут наблюдаем импульсивное желание оскорбить, унизить, реакцию эстрадного юмориста на чье‑то несовершенство, удовольствие от грубости.
Иногда эта реакция просачивалась и в жизнь Апдайка. В одном письме Апдайк цитирует слово «жид», якобы встреченное в рассказе Мейлера. Но вот в чем проблема: Мейлер этого слова не писал. Вскоре Апдайк это понял. Смущенный, он признался Филипу Роту: «…какой‑то неонацист в моем подлом мозгу подбросил мне слово “жид” там, где герой Мейлера произнес слово “еврей”».
Когда «Бек: книга» впервые увидела свет, большинство критиков встретили новое произведение с энтузиазмом. Им нравились его хуцпа, дерзость, легкость, яркий язык. Рассказы Бека слагались с «безукоризненным соблюдением пропорции курьезов, любви и сатиры» — так несколько позже написал журнал New York Review of Books, а New York Times включил книгу в список лучших изданий.
Пребывая на подъеме от успеха, Апдайк не смог противиться желанию послать экземпляры книги еврейским писателям, которых вышучивал. «Дорогому Филу — для пополнения вашей коллекции исследований Великих американских неевреев», написал он на книге, посланной Роту. Другой экземпляр отправился к Мейлеру, который, похоже, был озадачен. («Моим наследникам повезло», — ответил он Апдайку, намекая, что они смогут когда‑нибудь эту книгу продать.) Даже Маламуд был впечатлен. «Хорошая книга», — сказал он Апдайку. И о самом персонаже: «Рад сообщить, что мне он нравится».
Со временем Бек получил великое множество похвал. Критик Уильям Дерезевиц отметил «убедительно переданную язвительно‑мрачную еврейскую иронию». Мартин Эмис полагал, что после выхода Бека «Апдайк стал выдающимся еврейским прозаиком». Джон Бэнвилл всерьез считал, что Апдайк «изобразил еврейскую чувствительность так убедительно, что Филипу Роту только остается скрипеть зубами от зависти».
Рот действительно весь кипел, но не от зависти. Он полагал, что образ Бека оскорбителен и неубедителен. И в этой оценке он был не одинок. Критики от Джозефа Эпштейна до Хилтона Крамера и Сэнфорда Пинскера отметили враждебность в изображении Бека. Подводя итог такой критике, Адам Кирш обвинил Апдайка в «повторении старого штампа об исключительности» евреев, их экзотичности. Апдайк, по его мнению, утверждает, что «евреи не способны до конца понять американскую жизнь».
Наиболее убедительная критика появилась в журнале Commentary. Для Синтии Озик Бек был дутой фигурой, значимым литературным персонажем он не стал. «Быть евреем — это больше, чем быть чрезмерно эмоциональным чужаком и маргиналом с курчавыми волосами», — писала она. Еврей без Б‑га, без памяти, без мудрости? «Ах Бек! В потайных комнатах твоих дядюшек в Уильямсберге ты ничему не научился: несмотря на твой еврейский нос и твои волосы, ты — как еврей — полный идиот».
После столь многих изъятий что остается? Для Озик Бек кажется изделием, полученным с помощью определенным образом подобранного штампа. И она права. В наши дни Бек прочитывается как продукт искусственного интеллекта, ChatGPT. Введите «еврейский автор», и — voilà: копна волос, большой нос, не лишенная ума ирония. Даже Джейкоб Нойзнер, надежный сторонник Апдайка, сетовал, что «у Бека нет ни еврейского прошлого, ни воспоминаний, о которых стоит упоминать».
Для чего же Апдайк сочинил этого еврея, очищенного от иудаизма? В 1966 году он сказал: «Я сам почувствовал жуткую зависть в той сфере, которая, казалось бы, не предполагала соперничества». В более позднем интервью он откровенно заметил, что испытывает досаду из‑за повышенного внимания, проявляемого к его еврейским соперникам. «Находясь в этом неуютном состоянии, я сочинил Генри Бека — хотел показать, что я и еврейский писатель тоже». При чтении рассказов Бека, впрочем, можно ощутить и иной мотив. «Ваши мысли — продукт… досады, — говорит Беку один из персонажей. — Существует некто, с кем вы хотите сравняться». Вот и разгадка. Бек — это способ «преодолеть различные неприятные чувства — обиду, зависть», — признается Апдайк.
Действительно, рассказы Бека переполнены жалобами — в основном на обстоятельства литературной жизни. Тоскливая писанина. Бесконечные разъезды с лекциями. Все эти нелепые награды. «Кто как не Апдайк может до такой степени воспринимать свою славу как нечто должное, что она его до крайности утомляет?» — пишет Озик. Ну и критики — чистая чума — добавляли свое. «Ну нельзя же писать только для этих паршивцев», — обмолвился как‑то Апдайк.
И вот в странном авантюрном романе Бек становится борцом за справедливость, который преследует этих вечно недовольных критиков. Один за другим они терпят поражение — отравленные, удушенные, раздавленные. Ясно, что Бек совершает за Апдайка грязную работу, и это неудивительно. В прозе Апдайка евреи расторможены («Нойзер, Причард — они оба свободны, а Кен — нет», — размышляет повествователь в «Супружеских парах»). Для Апдайка Бек стал побегом от благопристойности белого протестантского среднего класса.
А это значит, что у Бека есть более широкие задачи. «Бек — интеллектуал, художник и еврей — позволяет Апдайку выразиться в полной мере», — замечает критик Анатоль Брояр . Он мог отвергнуть «эти тошнотворные идиллические городки, где время остановилось», ради большого мира. Нечто подобное заметил и Филип Рот. «Апдайк очень зависим от своего прошлого, — сказал он в 1968 году. — Он заперт. Он в тюрьме». Вот и понадобился еврейский персонаж, Бек, чтобы освободить его.
Но что могло освободить самого Бека? С ранних лет он ищет, как «из гетто своего сердца дотянуться… до жизни по другую сторону Гудзона». Воспитанный в еврейской среде, Бек видит ее клановую структуру и ограниченность. «Я всю жизнь пытаюсь уйти от них, мыслить шире», — с горечью признается он.
Увы, выход у него, как это ни странно, только один — в Голливуд. Бек обожает «эту исполинскую безвкусную штуковину, посредством которой еврейские умники заполняют нееврейский мир нееврейскими звездами». Это интересное понимание успеха: а) излияние еврейскости и б) развлечение неевреев. Так говорит Бек, но и Апдайк тоже. «Кафка, — написал он, — как ни очевиден этнический источник его “живости” и его отчуждения, лишен еврейской ограниченности». В творчестве он выходит за пределы еврейскости. Бежит из гетто своего сердца. Действительно, его произведения «вбирают в себя все европейское — то есть в основном христианское — чувство неудовлетворенности». Для неизменно чуткой Озик эта наглость — христианизация Кафки — оказалась чрезмерной. «Нет большего заблуждения, чем это мучимое протестантской жаждой ложное понимание еврейской души, страдающей в Центральной Европе».
Отдадим Апдайку должное: он превосходно изображает еврейскую чувствительность. Разумеется, если вы всерьез хотите поиграть на еврейских нервах, придется говорить об Израиле. И вот Бек тащится в Иерусалим. Там от жалеет палестинцев, ворчит об «этом сионистском государстве» и заявляет, что Израиль — это «надолго затянувшаяся ошибка».
Но эти невнятные и невежественные жалобы — просто дымовая завеса. На самом деле Апдайк сообщает нам другое. Он говорит не об оккупации, а о достоинстве Израиля и его самостоятельности. У него нет нужды в белых протестантских англосаксах. Он не чувствует себя жалкой провинцией. Он не стыдится своей еврейскости. Хотя для Бека это «просто гетто с фермами в придачу».
При определенном угле зрения Бек напоминает Беллоу (раздосадованный Беллоу так и думал). Но на самом деле он ближе к Мейлеру, который, как и Бек, не обращает внимания на свое еврейство. Или такова была тайная задумка? В 1950‑х годах Маламуд придумал Артура Фидельмана, ньюйоркца, непризнанного художника и меланхолика. Вдобавок он странствующий по Европе еврей и вечный неудачник. «Не имея в качестве примеров Фидельмана и Пнина , — признавался Апдайк Маламуду, — я бы не написал эту книгу».
Достоинствами, которыми Бек мало‑помалу обзавелся, он обязан евреям. «Памятуя о наставлениях и упреках Синтии, я в последующих эпизодах постарался придать ему больше еврейскости», — признался Апдайк. И все же трезвый взгляд на Бека (и вообще галерею нелепых евреев Апдайка) вызывает раздражение. Их создавал автор, исполненный недобрых чувств и не скрывавших их. «При всей своей эрудиции и мастерстве стиля, при всем опыте путешественника по своим взглядам он всегда оставался насельником Шиллингтона эпохи Великой депрессии, — пишет Кристиан Лоренцен . — Да он и не желал становиться другим».
Сочинительство — это обольщение, и обаяние Апдайка, излучаемый им свет действовали как силовое поле. «Апдайк, конечно, не был расистом, сексистом или милитаристом», — писал Луис Менанд . Другой поклонник Апдайка, писатель Адам Гопник , отмечал «неизменную доброжелательность» Апдайка. Как же эти проницательные люди столь многого на заметили? Некоторые наблюдательные критики все же давали себе волю. Его называли «второстепенным автором, обладающим первостатейным стилем» (Гарольд Блум ), и, отбросив стеснение, «пенисом со словарем» (Дэвид Фостер Уоллес ). «Похоже, для Джона Апдайка легче подавить зевоту, чем воздержаться от написания книги», — написал критик Джеймс Вуд .
В последние годы, впрочем, критицизм в адрес Апдайка ослаб, а затем и вовсе прекратился. «Возможной причиной является то, что его почти не читают (за исключением ранних вещей)», — предполагает Патриция Локвуд . Возможно. Но не исключены и другие причины. Проявление добрых чувств побуждает ответить на них так же, и любовь к себе — довольно сильный наркотик. «Когда вы чувствуете, что неотразимы, вам и сопротивляться трудно», — полагает один из персонажей Апдайка.
Тут, впрочем, есть два небольших осложнения. В 1999 году Апдайк с негодованием отозвался об изданном в Лондоне «подчеркнуто гомосексуальном» романе. («Это похоже на атаку», — сказал Тони Кушнер .) В обзоре 2003 года Апдайк назвал одного персонажа «богатым евреем», что вызвало удивление. Фраза была, по словам New York Observer, «отмечена исторически укорененным антисемитизмом», и было непонятно, как она миновала редакторов журнала The New Yorker.
Обожатели Апдайка бросились на его защиту. «New York Observer с избыточным энтузиазмом ополчился на Джона Апдайка», — негодовала английская The Independent. «Джон Апдайк не антисемит», — твердо заявил журнал Slate. Тем все и кончилось.
Обаяние Апдайка пережило его. В воображении большинства читателей он сияет ангельским светом — скромный, излучающий жизнелюбие писатель, чья обворожительная улыбка способна обезвредить бомбу. Кролик Энгстром имел сходный талант, успешно применял, подшучивая над черными и латинос. «Да это ж в шутку, — говорил он с улыбкой. — Я всех люблю, особенно при закрытых окнах моей машины».
Даже его хулители нередко меняют свое мнение. «Когда‑то давно я написала для Commentary эмоциональную статью о Беке», — сказала Апдайку Синтия Озик, извиняясь и поздравляя («Мазл тов!») его с присуждением Пулитцеровской премии. И правда, почему бы не простить его? Во все времена отравленный разум, бывало, порождал великие произведения. Троллоп не любил «подлых отвратительных евреев». Теккерей презирал «жидов». «Беда с евреями в том, что они не только повсюду на виду, но и сами изо всех сил стараются быть заметными». Кто автор? Да не кто иной как всегда справедливый в оценках Джордж Оруэлл.
Писатель, как сказал однажды Апдайк, всегда жертва своих предубеждений. Таким он и был. Портит ли это его творчество? Можем ли мы отвергать нравственное содержание произведения, но ценить его красоту? Я всегда считал, что да, но уже начинаю сомневаться. На определенном уровне чтение влечет за собой приятие авторского взгляда. Увлеченные, мы на время принимаем сторону автора. В подобном соучастии есть и риск, и награда большой литературы.
Правда, мы можем вступать в противостояние — открытое, без уверток — с темной стороной авторской личности. Читать безмятежно и невинно можно — но до определенного момента. Невинность заканчивается там, где начинается биография. Узнав предубеждения автора, мы не можем от них отворачиваться — таков нравственный долг.
«Кролик, — заметил однажды Апдайк, — думает более или менее так же, как я».
Оригинальная публикация: Updike and the Jews
The New York Times: Вечный бой Синтии Озик
Forward: Дж. Д. Сэлинджер: потерянный мальчик в поисках зрелости
