Мы никогда не чувствовали себя учителями. Нам хотелось быть собеседниками. Это же самое увлекательное — поговорить о том, что тебе самому интересно. Появились новые возможности, упали старые границы, и мы пытаемся выйти за очерченный круг проблем, открыть огромный мир не только прошлого, таинственного и неизведанного, но и настоящего — удивительного, завораживающего. Нам интересно.

Нет, блокадников никто не делит по национальному принципу. Нет, никто не считает, что одни пострадали больше, а другие меньше. Речь идет о том, что Claims Conference распределяет совершенно конкретные средства — деньги погибших евреев. Ведь ни у кого не возникает вопроса, почему наследство умерших переходит к их родным? Мы не говорим: «А почему им, а не мне, ведь я живу хуже?..» Здесь ровно та же ситуация.

Обычно у этого ужаса нет лиц: там расстреляна тысяча, в другом месте — десять тысяч, в третьем — тридцать тысяч, но лиц нет. Рвы, засыпанные землей дети и старики, мужчины и женщины…

Это была запоминающаяся Олимпиада. Я не поклонник спорта высоких достижений, ни одного состязания не смотрел, но все‑таки токийские Олимпийские игры 2020 года, прошедшие в 2021‑м, с самого начала привлекли мое внимание. Столько «еврейских» сюжетов!

Никакая усталость многих от него и даже ненависть многих к нему не отменят очевидного для меня: в Израиле не было другого премьер‑министра, объединившего в себе выдающегося экономиста, преобразившего свою страну, и военно‑политического стратега, изменившего правила игры так, что Израиль превратился в игрока, равного супердержавам.

Июль 1941 года. Кровопролитные бои. Не совсем блиц‑криг. Но молодому солдату вермахта (не СС!) скучно — ему хочется веселья!.. А что может быть веселее, чем поймать старика‑еврея и отрезать (или вырвать с мясом) ему бороду?.. Готовя интервью с Ефимом Моисеевичем Морошеком, свидетелем первых дней войны, я перерыл фотоархив июня‑июля 1941‑го, день за днем.

Бабушка рассказывала, что дед говорил о войне очень мало. Не было в его рассказах ни героизма, ни романтики. А самым ярким эпизодом стало окружение: евреи и коммунисты прятали документы, и сосед с ухмылкой сказал: «Яшка, ну зачем ты прячешь бумажки? Я же тебя все равно сдам!»

Колумбийский университет недавно выложил в открытый доступ записи интервью «свидетелей 1917 года», взятых в 1960‑х годах сотрудниками «Радио Свобода». Вот бывший подпоручик вспоминает о военной кампании: «Был один курьезный случай в Подолии. Нижние чины устроили еврейский погром...» Продолжаю слушать и вам советую. Очень помогает понять, как они потеряли страну.

«Нееврейские евреи», караимы, очень интриговали. Что это за Самуилы, Абрамы и Исааки, сохранившие свои еврейские имена в эпоху, когда они звучали почти нецензурно? Как они поступают в институты? Информация про караимов была тогда скудной и противоречивой. В одной энциклопедии о них писали как о еврейских раскольниках, в другой — как о тюрках, принявших какой‑то особенный иудаизм.

Катастрофа европейского еврейства уже давно — и всеми сторонами — превращается в удобнейшую метафору чего угодно. Похоже, хуже «отрицания Холокоста» только его монетизация. И, у нас, кажется, нет методов против этого.

Он никогда ничего не боялся. Старость ему совсем не нравилась, он не любил свою старость. Но ничего не боялся. Ребенок войны, годовалым вывезенный накануне оккупации из Одессы, он круто менял свою жизнь много раз. Приехав пенсионером в Америку, недавний бизнесмен, инженер, общественный деятель уже через месяц устроился курьером в оптику, а через год — машгиахом в компанию «Манишевиц». Лишь бы не быть стариком и не сидеть сложа руки. Все время работать. Никакого труда он не боялся. Ничего никогда не боялся. Даже на пороге.

Старик рассказал, что его прапрадед был шамашем у Алтер Ребе и имел прекрасный слух. Его сам Ребе научил нигуну, исправляя, когда тот фальшивил. Та же история повторилась с дедом старика — а он уже его самого научил в детстве. «Поэтому я думаю, что моя версия правильная». Гутин попросил научить и его. Оказалось, что это непросто. Несколько часов старик нервничал, когда «ученик» ошибался при повторе. Но в результате остался доволен: «Теперь ты поешь почти нигун Алтер Ребе».