Мочковски жила и работала в своей родной Аргентине в 2003 году, когда наткнулась на историю так называемых «евреев-инков». Две недели спустя она уже была в поселении на вершине холма на Западном берегу, где встречалась с семьей Вильянуэвы. К тому времени прошло более 10 лет с тех пор, как перуанские репатрианты приземлились в тель-авивском аэропорту, и не все из них пошли по пути, соответствующему мечтам о Святой Земле...

В Японии живет очень мало евреев, однако воспоминания Хонды пользуются невероятной популярностью. Эмоциональное ядро истории — отношения Хонды с отцом семейства, в котором он жил, неким мистером Геллером, австрийским евреем, узником Холокоста. Хонда учится у мистера Геллера, миллионера, добившегося всего своим трудом, обращаться с деньгами, знакомится с его представлениями о бизнесе и человеческих отношениях, узнает о тиккун олам.

До сих пор трудно вычленить из целого ряда социально-экономических изменений, происходивших с евреями в США. Мы знаем, что в послевоенный период у евреев дела пошли лучше в экономическом плане. Стало больше политической поддержки. И успех в издательской индустрии связан со всем этим, но также связан и с ростом компаний, основанных евреями в 1910-х и 1920-х годах, которые добивались бешеного успеха и которые просто не дискриминировали еврейских сотрудников...

Многие американские еврейские лидеры — наряду с журналистами — не хотели слишком громко высказываться против массовых убийств, опасаясь антисемитской реакции в самих США. «Те, кто осмеливается говорить от имени еврейского народа и руководить им, обязаны распознать чрезвычайную ситуацию и действовать соответственно. Когда в Европе каждый день убивали тысячи евреев, на счету была каждая минута».

Я помню, что подростком слышал от взрослых фамилию Бергельсон. Не сказать, чтобы часто: Квитко, например, вспоминался много чаще. И оба они сильно уступали месту, которое занимал в разговорах Михоэлс, убийство которого в 1948 году стало потрясением, и надолго, для еврейской среды в СССР. Злодеяние принесло почти официальную установку, открыто объявив: в практику входит этот метод политических и личных расправ режима. Так что арест 1949-го и расстрел 1952 года люди, знающие, откуда и куда идет дело, приняли со скорбью и отчаянием как неотвратимость, как очередное звено в кующейся цепи.

Ни религиозная традиция, ни идеи сионизма не были тогда ему близки — молодость, юношеские искания, желание сменить среду, не изменяя прошлому и воспитанию, привели его в Иерусалим. Через пять лет Шмуэль-Йосеф Агнон уезжает в Германию, попадает в еврейский интеллектуальный круг, сближается с Бубером и Шолемом, женится. В 1924-м пожар, хочется сказать посильнее, пожирает его дом, огромную, полную редких книг библиотеку, весь архив. В том числе и рукопись «Рассказов о Бааль-Шем-Тове».

Руководство британской еврейской общины, люди ассимилированные, солидные, советовали евреям не высовываться, не увеличивать уже и так слишком большое представительство евреев в свободных профессиях. Какой должна быть адекватная реакция на фашизм, набирающий силу? Как реагировать евреям в качестве общности?

Идиш с самого начала представляли как нечто «женское»: язык для женщин или для женоподобных мужчин. Ивритская литература была полем битвы, где такие маскилим, как Перец и Шолом‑Алейхем, стремились доказать свою мужественность. Точнее, стремились, пока не поняли, что ограничиваться ивритом значило ограничить свою аудиторию до самых мизерных размеров.

Деревня Мойсес-Вилль, где произошли убийства, расположена примерно в 650 километрах к северу от столицы Буэнос-Айреса. Для аргентинских евреев это легендарное место, по поводу которого они испытывают ностальгию, подобную той, какую американские евреи испытывают к Нижнему Ист-Сайду Манхэттена... Первыми жителями Мойсес-Вилля стала группа семей из Бессарабии и Подолии с территории современной Украины. Постепенно деревня стала центром еврейской жизни в Аргентине...

Зингер признается, что решение своего героя уважает, однако не разделяет. Бунт и молитва, говорит он, сопротивление и смирение, вера и сомнение, отчаяние и надежда совмещаются в нашей душе. Если бы этого не было, мы потеряли бы «величайший дар, полученный нами от Б-га, — свободу выбора».

Иегошуа — левый, я бы сказал даже, если учесть, что он голосовал за «Мерец», крайне левый, что не мешает ему дружески шаржировать в романе левую риторику. Иегошуа — хилони, но с какой теплотой и пониманием пишет о религиозной семье — соседях убитой женщины. Да и роман его можно интерпретировать в терминах каббалы — как собирание искр.

Почему вы живы, почему не умерли? И не могли бы вы в таком случае как‑то скрыть, что вы евреи? Эти вопросы, в которых, если речь заходит об Израиле или ультраортодоксах, сквозит потаенная злоба, что явно доказывает: миру нужно, чтобы евреи лишились своей особости, превратились в символы универсальности и посвятили себя благополучию неевреев.