Самое главное — подробности. Жалкие и величественные. То, как Герман Рот прямо во время похорон своей жены, с которой он прожил десятилетия, начинает разбирать и выбрасывать из шкафа ее вещи: он не в силах находиться с ними в одном доме. То, как он оставляет свои тфилин в раздевалке оздоровительного клуба, вместо того чтобы отдать детям. То, как он, который «съел собаку на договорах, связанных со смертью», с поражающим сына хладнокровием читает и подписывает бумагу, содержащую отказ от искусственного поддержания жизни в его теле.

Действительно ли светское искусство и иступленный религиозный поиск — это столь уж разные вещи? Ведь истина едина, к ней лишь ведут разные дороги. «Я не отгородился наглухо от прежнего мира. Я видел определенные параллели между Брамсом и Раши, Виленским гаоном и Стриндбергом. Лично для меня все они были подлинными искателями истины, братьями‑первопроходцами в борьбе за признание права на страдания. Поделиться этой мыслью со своими товарищами‑раввинами я, конечно, не мог, они бы сочли меня еретиком. Но для меня спокойное приятие факта, что существует много путей, ведущих к познанию, стало стрелкой, на которой мое прежнее “я” уступило дорогу “я” новому».

В книге Сигел за всеми смешными, часто идиотскими ситуациями, в каждом рассказе, на каждой странице — признание в любви и выражение благодарности маме автора, Ким Фридман. Даже открыто критикуя маму, Сигел на самом деле говорит ей: «Я тебя люблю». А поводов для критики в книге предостаточно. Чего стоит сцена с «празднованием первого дня месячных дочери»!.. Как без назиданий и наставлений научить ребенка принимать себя, уважать свое тело? Так, как это сделала мама: изящно и с размахом, устроив для дочери настоящий «театр абсурда». С юмором относиться к своей жизни — что может быть еще более еврейским?

Бытование языка вообще едва ли не одной с человеческой жизнью важности, ему в еврейском Вавилоне тех лет автор придает очень большое значение. Уже на самых‑самых первых страницах — перевод Песни Песней на несколько языков и обсуждение этого перевода, буквально на следующих — русское, немецкое, греческое и армянское строительство в Иерусалиме (Вавилон наоборот — разные языки воздвигают единое).

Тут о «наукоградах» и о советских закрытых зонах. О черте оседлости. О вековой череде унижений, лжи и сопротивления. И далее, через сталинскую попытку создать новое еврейское гетто в виде ЕАО на Дальнем Востоке и «главпуровское отрицание Холокоста», Полян перебрасывает мостик к современной России, где, хоть и с оглядкой на президентский запрет антисемитизма, его ослиные уши торчат из‑под чиновных папах.

Легко увидеть в изображении разоренного города (после военных катаклизмов население Бучача уменьшилось в два раза) предчувствие надвигающейся Катастрофы, но не стоит делать из писателя пророка: увиденного с избытком хватило Агнону для печальных выводов. В сущности, все австрийские писатели, от Кафки до Гашека, от Рота до Музиля, евреи и неевреи, пишут об одном — о распаде старой Австрии, которого никто не хотел, но который все приближали.

Цви (Григорий Израилевич) Прейгерзон писал на иврите, живя в СССР. При этом он находил способ до 1934 года передавать свои рукописи в подмандатную Палестину, а потом, после долгого перерыва, уже в Израиль, участвовал в тамошней жизни под псевдонимом А. Цфони.

В «Итоне» (будем для простоты называть его так) исчезает мальчик. Труп находят в саду у Дрейфуса. Директора арестовывают. Разносятся слухи о его еврейском происхождении. Толпа неистовствует. Поджигают ближайшую синагогу, на могилах еврейского кладбища рисуют свастики. А мотив убийства, которое приписывают Дрейфусу, таков: дескать, мальчик разузнал скрываемую Дрейфусом тайну, его еврейство... Это говорит прокурор! Этому верит судья! В Англии. В 1990‑е годы.

Персонаж многих сказок — одиночество. Одиноки почти все герои, даже если они «любящие и любимые», даже если у них есть семья. И конечно, главный персонаж книги — Хайфа, ее реальная или вымышленная история, населявшие и населяющие люди или сказочные существа, происходящие на улицах этого города события, не только вымышленные, но и исторические, связанные с трагической историей еврейского народа и израильскими реалиями.

Обширные цитаты из периодики той поры воссоздают атмосферу времени, когда эйфория от утопии оправдывала насилие, а время представлялось набором пазлов, способных сложиться в любой задуманный рисунок. Полезен и разбор мифов шагаловедения, от места рождения художника (еще в 1987 году Александра Шатских доказала, что это как раз Витебск, а не Лиозно) до мандата, подписанного Луначарским (на самом деле назначение в Витебск в качестве уполномоченного по делам искусства подписал завотделом ИЗО Наркомпроса Николай Пунин).

...Врачи нью‑йоркской больницы «Ливанские кедры» замечают, что среди их пациентов с загадочной быстротой распространяется болезнь Альцгеймера. Объяснить этот феномен они никак не могут. Расследовать обстоятельства эпидемии предстоит Джо Бернстайну — ученому, ушедшему на пенсию, но не желающему отойти от дел.

Сфера интересов — ядро Освенцима, нормальный рукотворный ад. И конечно, у Эмиса очень многое рассказано с точки зрения мучителей, а не жертв. Но у жертв, если следовать и художественной, и исторической правде, было немного простора для философии. Меньше, во всяком случае, чем у пассажиров «верхних палуб».