Материал любезно предоставлен Tablet

Мы, американские мальчишки середины века, обожали героя, который сражался за «истину, справедливость и американский образ жизни». Говорят, что актер, снявшийся в главной роли в вышедшем летом новом фильме этой франшизы, якобы отказался произносить последнюю часть этого девиза. А режиссер заявил, что его фильм посвящен иммиграции и ее преимуществам.

В первом случае перед нами лишь частное мнение актера, пусть и досадное. Зато вот утверждение режиссера, конечно, можно отбросить, назвав вокизмом, но оно соответствует действительности.

Великая американская индустрия комиксов была создана родившимися в Америке детьми еврейских иммигрантов. Роберт Кан (Боб Кейн) придумал Бэтмена; его друг Стэнли Либер (Стэн Ли) буквально стоял у истоков всей империи Marvel. Благодаря Альфреду Каплину (Эл Кэпп) у нас есть Крошка Эбнер. Харви Курцман редактировал и издавал журнал MAD; Эд Корен был прославленным карикатуристом The New Yorker; ради «Мауса» Арта Шпигельмана создали Пулитцеровскую премию, а карикатуры и книги моего друга Шела Сильверстайна обожали целые поколения.

Евреи ХХ века, которых не брали на работу в белоснежной издательской индустрии, подарили миру комиксы — точно так же, как те, кого не брали в элитные юридические фирмы, создали семейное право и арбитраж.

Фантастические истории о могущественных супергероях предназначены для мальчиков‑подростков, и они их обожают — в них исполняются желания тех, кто лишен всякой власти. Общей чертой этих героев является наличие тайной личности. В этом состоит вся суть подростковых мечтаний об успехе и мести, потому что хотя тинейджер воображает себя сильным, он знает, что на самом деле слаб. Взросление показывает, насколько его статус отличается от власти, которой обладают старшие; и поскольку для его детского «я» о вступлении во взрослую жизнь даже помыслить трудно, это как бы раскалывает его личность пополам. Слабый «я»‑ребенок знаком ему самому и его окружающим, а всемогущее «я» — его секрет, так же как у супергероя. Нигде не объясняется, почему Супермен не может раскрывать свою истинную сущность всему миру, но юного читателя это не смущает, ведь это согласуется с его неосознанным пониманием собственного статуса.

Супермен любит Лоис Лейн, и она отвечает ему взаимностью. Почему бы просто не сказать ей, кто он такой? В образе слабого Кларка Кента она его отвергает, и он страдает от одиночества в обеих ипостасях. Но если фантазии о силе реальны (если он почти всемогущ), то ипостась Кларка Кента лжива. Если разрешить это шизофреническое противоречие, никакой истории не будет.

Мы, фанаты эпохи бэби‑бума, целое десятилетие жили в ожидании, а создатели комикса дразнили нас: «Супермен и Лоис Лейн поженятся — это не розыгрыш и не сон». Мы болели за их супружеское счастье и прощали постоянные препятствия, потому что мы знали, что «Жили они долго и счастливо» означает просто «Конец».

Читатели‑подростки, взбудораженные половым созреванием, были одержимы сексом, постоянно искали ответы и поэтому были настроены двойственно. Вот и прекрасно. Создателей Стального человека больше беспокоила иммиграция, и именно это состояние они описывали — состояние непримиримых противоречий, очень похожее на подростковый возраст.

Авторы Супермена Джо Шустер и Джерри Сигел оба были детьми евреев‑иммигрантов. Их родители бежали из Европы от растущего антисемитизма. Когда они были подростками в Америке, восьмисотлетнюю цивилизацию европейских евреев стирали с лица земли. Нас убивали, нашу культуру уничтожали вместе с городами, которые мы некогда украшали своим присутствием. (Евреи составляли значительную часть населения Вены, они были писателями, актерами, издателями и редакторами.) Почему евреев диаспоры так тянуло к искусству? Талант и знания — единственное, что невозможно конфисковать на границе.

Американские еврейские семьи американского века были по преимуществу реформистскими (почти денатурированными) с религиозной точки зрения и поэтому лишены единственной ощутимой связи с пятью тысячелетиями еврейской мудрости и утешения. Наши предки были мертвы, на их языке уже никто не говорил, их вещи украдены или уничтожены.

Мои родители были детьми иммигрантов. Они хотели «быть просто американцами». Но мы, их дети, оказались лишены их связей с большой историей семьи, народа или религии. Нас вырастили оторванными от корней шизофрениками, при этом на фоне всегда существовало представление о чем‑то, что называлось «еврейской виной». Поскольку суть нашего преступления никто не назвал, мы легко могли принять объяснение, предложенное антисемитами: что мы распяли Христа, что мы убивали христианских младенцев ради их крови, что мы жадные и так далее. Согласие с наветом бессознательно было просьбой об освобождении от ответственности. Разве, присоединившись к угнетателям, мы не стали достойны внимания с их стороны?

Само по себе представление о «еврейской вине» было кошмарным слиянием мольбы и отвержения. Ведь если евреи действительно виноваты (в чем‑то, о чем не говорят) и мы признаем свою вину, разве она не станет меньше? Те, кого не убеждают мои умозаключения, могут вспомнить современных «Евреев за Палестину», которые мало что понимают в евреях или в Палестине, но выходят на демонстрации за свое собственное истребление.

«Еврейская вина» была вовсе не виной, а тревожностью тех, кого терпели и кто был неспособен признать или осознать свое странное существование. Точь‑в‑точь, как подросток. Поколение евреев, создавших комиксы, видело, как рухнул мир их предков. Они и посметь не могли мечтать о воздаянии. Потому что как его вообще можно было бы добиться? Те самые страны, где мы жили и чью культуру обогащали, отдали нас нацистам. Способы защиты выживших сводились преимущественно к самоуничижению и маскировке.

Евреи диаспоры не могли и в большой степени до сих пор не могут проработать травму Холокоста. Вот смотрите: еврейские демократы в конгрессе, осуждающие еврейское государство; даже либеральные израильтяне, до 7 октября требовавшие бесконечных уступок тем, кто обещал их убить; вера в то, что окончание войны в Газе на условиях ХАМАСа волшебным образом приведет к миру и возвращению израильских заложников.

Супермен — идеальный портрет иммигрантской тревожности. Он должен скрывать свои силы и «выдавать себя» за обычного гражданина. Он может нести добро приютившему ему дому, но должен помнить, что как бы он ни старался, в граждане его не возьмут.

В любом сне самым информативным обычно бывает тот аспект, на который обращают меньше всего внимания. Проснувшись, мы можем рассказать, как во сне убегали от диких зверей, наводнений или пожаров, но умалчиваем о странном и, казалось бы, незначительном дорожном знаке, цветке или животном, встреченном на бегу. Но в них должен быть какой‑то смысл, иначе они бы нам не приснились или мы бы их не запомнили. Поэтому сам факт, что мы не говорим о них, явно указывает на их значение — тем самым сознание защищает себя. Такой странной деталью у Супермена является его неспособность раскрыть свое истинное «я».

Сигел и Шустер считали само собой разумеющимся, что Супермен утаивает свои достижения, потому что их семейная и национальная история учила: если еврей становится заметным, его убивают. Тот факт, что его менее заметных собратьев тоже не щадили, только усиливал тревожность. Напуганный еврей вместо того, чтобы признать, что никакая ассимиляция его не защитит, вместо этого предпочитал идентифицировать себя с культурой большинства. Но разве кто‑то когда‑то видел в признании просителем собственного униженного положения хоть что‑нибудь, кроме доказательства его презренной сущности?

Супермен — высшее воплощение еврейского иммигрантского опыта.

Родной ему Криптон, название которого образовано от греческого слова «криптос» (скрытый), уничтожен. Для Сигела и Шустера таким миром была исчезнувшая еврейская Восточная Европа. Родители Супермена, подобно дедушкам и бабушкам его создателей, посадили ребенка на последний корабль и отправили в Новый Свет. Все, кто остался, погибли.

Имена всех жителей Криптона оканчиваются на «Эл». Джор‑Эл, Кал‑Эл и так далее. «Эл» — это ивритское слово, обозначающее Всевышнего, как в библейских именах Натаниэль («дар Б‑жий») и Даниэль («Б‑г мне судья»), названии Бейт‑Эль («дом Б‑жий») и т. д.

Кал‑Эл появляется в Смолвиле, растет и отправляется в большой город. Он работает незаметным репортером, но его другое «я» творит чудеса. И все же он не осмеливается претендовать на заслуженную награду. Потому что тогда ему придется сознаться в том, что он иммигрант, какими бы великолепными ни были бы его поступки и сколько бы добра он ни приносил окружающим (сравни с евреями Европы, 1100–1939 годы н. э.).

Только одно может нанести ему вред. Криптонит, фрагмент его уничтоженного мира, способен сорвать с него покровы — и здесь кроется решение уравнения. Супермен обречен на скитания и знает, что любая связь с истинной идентичностью разоблачит его. Сохранение тайны дается ему неимоверным трудом. Он не в силах ни повзрослеть по‑настоящему, ни признать, что никогда не сможет этого сделать — настоящая квинтэссенция еврейского иммигранта.

Оригинальная публикация: Superman, Immigration, and the Jews