Хилберт «Хибби» Маргол носит двое часов. Деталь вроде бы незначительная, пока не замечаешь ее, — и после этого уже невозможно перестать о ней думать. Одни часы самые обыкновенные: стрелки, цифры, простой механизм, отсчитывающий время. Вторые — Life Alert, устройство экстренной помощи для тех, кто живет один, точнее для тех, чьи близкие не могут смириться с мыслью, что человек живет один.

Эти двое часов успевают кое‑что рассказать о Марголе еще до того, как он произносит первые слова: он прожил достаточно долго, чтобы почти перестать в чем бы то ни было нуждаться, — кроме людей, решительно настроенных сделать так, чтобы он по‑прежнему оставался с нами.

Ему 102 года. Он живет один в том же двухэтажном доме в пригороде Атланты, где прожил со своей женой Бетти Энн 77 лет. Она умерла в сентябре прошлого года в возрасте 96 лет. Дом по‑прежнему хранит тепло ее присутствия. Семейные фотографии занимают все поверхности, способные их вместить: каминную полку, столики, стены — поднимаясь почти до потолка, словно они выросли здесь сами собой.

Скоро появится еще одна фотография: две недели назад родилась четвертая правнучка Хибби, Калли Роуз.

У камина, пока еще не повешенная на стену, стоит фотография, на которой президент Франции Эмманюэль Макрон прикрепляет к груди Маргола орден Почетного легиона. Снимок сделан в 2024 году, когда авиакомпания Delta привезла несколько десятков американских ветеранов в Нормандию на 80‑ю годовщину высадки союзников. Кажется, в доме просто уже не хватает места, чтобы поспевать за жизнью, которая все еще здесь продолжается.

Журнальный столик исчез под медалями, памятными вещами и накопившимися за целый век свидетельствами прожитой жизни. И, сидя напротив Маргола, вдруг понимаешь: ты находишься не в доме человека, постепенно завершающего свой путь. Ты находишься в доме человека, который все еще куда‑то идет.

Его айфон завибрировал. Потом еще раз. Маргол взглянул на экран и закатил глаза: «Это моя дочь, — говорит он. — Проверяет, как я».

Его дочь и сама уже пожилой человек. На телефоне нет чехла: он Марголу не нужен, потому что этот человек не роняет вещи. И это кажется своеобразным ответом на вопрос, который я еще не успел задать: каково это, пройти сквозь целый век и не потерять хватки?

В июне, когда я приехал к нему, Маргол только что вернулся из очередной поездки в Нормандию — на очередную годовщину войны, в которой участвовал молодым человеком и о которой затем почти всю оставшуюся жизнь молчал. За неделю до того бейсбольный клуб Atlanta Braves второй год подряд чествовал его на поле в День поминовения.

Шесть десятилетий Маргол никому не рассказывал о том, что увидел в конце войны: ни жене, ни троим детям, вообще никому. А потом, когда ему было уже за восемьдесят, начал говорить. И с тех пор почти не останавливался.

Сегодня Маргол — один из немногих ныне живущих ветеранов американской армии, участвовавших в освобождении концлагеря Дахау.

Он служил вместе со своим братом‑близнецом Говардом, который был моложе его на десять минут. Добиться этого было непросто. Военные старались не отправлять родных братьев служить вместе — особенно после гибели пятерых братьев Салливанов, находившихся на одном корабле, затонувшем в 1942 году. Именно эта история легла в основу сюжета фильма «Спасти рядового Райана». Чтобы для братьев Маргол сделали исключение, их матери пришлось написать президенту Франклину Рузвельту.

Утром 29 апреля 1945 года братья находились на окраине Мюнхена, когда почувствовали странный и чрезвычайно сильный запах, доносившийся со стороны леса. Говард первым понял, что это ему напоминает. Иногда похожий неприятный запах возникал дома, в Джексонвилле во Флориде, на кошерной кухне их матери, когда она держала только что зарезанную курицу над пламенем газовой плиты, чтобы опалить оставшиеся перья. Только этот запах был несравнимо сильнее.

Братья отправились искать его источник. Первое, что они увидели, был ряд товарных вагонов. Дверь ближайшего стояла открытой. Из нее свисала нога мертвого человека. Они открыли вагоны и увидели, что те набиты телами людей в полосатой лагерной одежде — «как сардины», говорил впоследствии Хибби.

У братьев при себе был небольшой фотоаппарат, снятый несколькими неделями ранее с погибшего немецкого офицера. Они сфотографировали один из вагонов. Копия этого снимка сегодня хранится в Мемориальном музее Холокоста в Вашингтоне.

Они пошли дальше через лес и вышли на поляну. Над воротами висела надпись: ARBEIT MACHT FREI: «Труд освобождает».

Они нашли Дахау.

За воротами находился огромный открытый двор, окруженный низкими бараками. В нескольких местах тела были сложены штабелями — как складывают поленья. Именно эта упорядоченность никак не укладывалась в сознании. Кто‑то совершенно буднично и аккуратно складывал человеческие тела штабелями.

Ни один из братьев никогда не видел ничего подобного. «Мы не понимали, на что смотрим, — вспоминает Маргол. — Все это напоминало декорации к фильму».

Позднее они узнали, что за несколько месяцев до освобождения лагеря для печей закончился уголь. Кремировать тела стало невозможно, и трупы просто оставляли там, где они лежали.

Не сразу братья поняли и другое: во дворе были не только мертвые. У стены одного из бараков находились четыре или пять заключенных — кто‑то сидел на корточках, кто‑то стоял. Все были в чудовищном состоянии.

Но они были живы.

Примерно 32 тысячи узников лагеря обрели свободу позднее в тот же день после того, как представитель швейцарского Красного Креста убедил командира СС капитулировать без боя, вместо того чтобы устроить последнее сражение.

Семьдесят лет спустя, приехав в Дахау на годовщину освобождения, Маргол после памятной церемонии встретил пожилую женщину, пережившую лагерь. Она рассказала, что утром 29 апреля была настолько больна тифом, что почти не понимала происходящего вокруг. Потом она наклонилась и поцеловала его в обе щеки. «Если бы вы, ребята, пришли на два или три дня позже, — сказала она, — я бы не выжила».

Вообще‑то последний год я занимаюсь другой историей — о семье фермеров из Иллинойса, которая строит синагогу посреди кукурузного поля площадью в два акра, собирая ее из остатков других закрывающихся синагог: свиток Торы спасен из одной общины, арон а‑кодеш — из другой, витражи вынесены из зданий, которых больше не существует. В новом здании будет и музей толерантности, где расскажут историю предков этой семьи: одни погибли в концлагерях, другие выжили, скрываясь в домах христианских семей.

Фамилия этой семьи — Якобс. 41‑летний фермер Ник Якобс уже становился героем моих материалов: я писал о синагоге в Пенсильвании, которую он разобрал по частям, чтобы спасти; о закладке новой синагоги в поле; о нидерландских корнях семьи и его бабушке Эдит, которая почти три года скрывалась на ферме. Этой весной я вместе с семьей прилетел в Стадсканал, маленький нидерландский город, ставший для семьи Эдит убежищем, чтобы увидеть спектакль местной театральной труппы о ее спасении.

Именно в Нидерландах, когда я работал над историей Якобсов, Ник впервые произнес имя: Хибби. Брат Ника, Брайс, покинувший ферму ради карьеры, женат на одной из внучек Маргола.

Так в правнучках Маргола соединились две половины одной истории. С одной стороны — родственники, убитые во время Катастрофы, и предки, пережившие ее в укрытии. С другой — солдат, участвовавший в освобождении одного из лагерей.

Я спросил Маргола, что он думает об этом совпадении. Он не стал искать высоких слов: «Ну, — сказал он, — это действительно история».

Десятилетиями Маргол почти ничего не рассказывал своей семье о Дахау. «Во время войны мы писали письма, — говорит он. — Нам казалось, этого достаточно».

Жизнь продолжалась. Маргол создал бизнес по продаже мебели и бытовой техники, вырастил детей. Война превратилась в нечто, случившееся когда‑то с другим, молодым человеком. А потом пришло приглашение.

В 2012 году, в возрасте 88 лет, Маргол вместе с дюжиной других американских освободителей принял участие в международном «Марше живых», отправившись в Польшу вместе с пережившими Катастрофу и тысячами еврейских подростков. Впервые после войны он не просто вспоминал увиденное. Он шел рядом с людьми, жизнь которых продолжилась именно потому, что такие солдаты, как он, успели прийти вовремя.

«Это было настолько сильное эмоциональное переживание, — вспоминал он позднее о переходе из Аушвица в Биркенау, — что, вернувшись домой, я сказал себе: теперь я должен начать об этом говорить».

Первое выступление состоялось в публичной библиотеке неподалеку от его дома. Безо всякой рекламы, лишь благодаря сообщениям людей друг другу, пришли более девяноста человек. Потом последовало еще одно приглашение. Потом еще. Синагоги. Церкви. Школы. Круглый стол о Второй мировой войне. Образовательные программы для взрослых в Университете Эмори. После двухсот выступлений Маргол перестал считать. Сейчас он полагает, что их было уже около трехсот.

Но рассказывать о Дахау и заново переживать Дахау — не одно и то же. Несколько лет назад Маргол вместе с небольшой группой посетил Мемориальный музей Холокоста в Вашингтоне. Чтобы продолжить экскурсию, нужно было пройти через выставленный там товарный вагон — более чистый и новый, чем тот, который сохранился в его памяти, но все равно товарный вагон.

«Эмоционально, — говорит он, — я сломался».

Большую часть жизни Маргол нес эту историю один. Теперь его тревожит: а кто понесет ее после него?

В сентябре он вновь отправится в Германию вместе со своим 74‑летним сыном Джерри. Поездку организует Best Defense Foundation — ветеранская организация, которая уже возила отца и сына по местам сражений в Европе и теперь снимает документальный фильм о Марголе и еще одном ветеране. Маршрут пока уточняется, но одно место в нем уже есть. Отец и сын дважды приезжали туда вместе.

Это Дахау.

Задолго до того, как Маргол начал публично рассказывать о Катастрофе, он уже много лет строил еврейскую жизнь у себя дома, в Атланте. Раввин Марк Циммерман видел это собственными глазами. Этим летом он вышел на пенсию после 38 лет во главе общины Beth Shalom. С Марголом он познакомился в 1988 году, когда только приехал в Атланту, а Хибби был, как выражается раввин, «молодым человеком лет шестидесяти с небольшим».

«Он до сих пор приходит в синагогу, — говорит Циммерман. — И ум у него по‑прежнему острый, как бритва».

Но больше всего раввин говорит не о долголетии Маргола, а о том, что он построил.

В конце 1990‑х Beth Shalom понадобился новый образовательный корпус. Община еще не успела собрать ни доллара, когда Маргол без лишних слов выписал чек на сто тысяч долларов, чтобы синагога могла нанять профессионального фандрайзера и начать кампанию. Позднее он и другой член общины, Стивен Кляйн, пожертвовали примерно по 350 тысяч долларов каждый, чтобы завершить строительство.

Сегодня в образовательном корпусе Кляйна‑Маргола размещаются детский сад общины, административные кабинеты, небольшая синагога, библиотека и молодежный клуб.

«Во многих отношениях именно Хибби и его видение помогли мне остаться в Beth Shalom, — говорит Циммерман. — У нас и сегодня прекрасный детский сад благодаря тому первоначальному замыслу».

Лишь много лет спустя раввин узнал о другой части наследия Маргола — освобождении Дахау. Недавно Хибби подарил ему экземпляр книги воспоминаний, которую они с сыном издали самостоятельно. Так он стал одним из живых связующих звеньев между общиной и Катастрофой.

«Его свидетельство из первых рук — невероятная редкость, ведь непосредственные свидетели по большей части уже уходят», — говорит Циммерман.

Почти в восьмистах милях от Атланты, в Стерлинге (штат Иллинойс), другая ветвь семьи Маргола занимается, по сути, тем же самым. Якобс строит синагогу и музей, чтобы история его бабушки пережила ее саму. Маргол уже знает, что из подобных замыслов может вырасти: в построенном благодаря ему корпусе четверть века растут поколения дошкольников. Якобс заложил свою синагогу этой весной.

Перед уходом я попросил Маргола разрешить его сфотографировать.

«Сейчас принесу свою бейсболку», — сказал он и ушел в другую часть дома.

Это кепка с эмблемой 42‑й пехотной дивизии — «Радужной дивизии», одного из соединений, освобождавших Дахау. Прозвище появилось еще в 1917 году: молодой полковник Дуглас Макартур придумал его, потому что дивизия была сформирована из подразделений Национальной гвардии 27 разных штатов.

102‑летний Маргол ходит из комнаты в комнату в поисках кепки. Заглянул на кухню. Проверил крючок возле двери, где висела другая, покачал головой и продолжил искать.

На фоне всего того, о чем он несколько часов подряд мне рассказывал, в этом было что‑то почти невыносимо обыденное.

Товарные вагоны. Запах. Ворота.

И теперь: куда же я положил эту кепку?

Наконец он нашел ее и вернулся в комнату — в той самой кепке, в которой выступал перед сотнями аудиторий. И он по‑прежнему принимает приглашения. По‑прежнему садится в самолет и летит в Европу.

Я спросил, ради чего он все это делает.

Маргол ответил без колебаний: «Я надеюсь и молюсь о том, чтобы потомки всех переживших Катастрофу прожили дольше, чем потомки тех, кто ее отрицает».

Рубрика «Трансляция» цитирует иноСМИ и не отражает мнение редакции.

Оригинальная публикация: One of Dachau’s last living liberators still has somewhere to be