В нем сочетались проницательность и простодушие, романтика и деловитость, надзвездная мечтательность и вера в тактику, не всегда, правда, оправдывающая себя. Он принадлежал к редкой среди писателей разновидности — не ждал похвал и восторгов, не лез в бутылку, услышав не совсем приятные замечания.

А где ж трусость-то Ицкина, Иван Дмитриевич? В дореформенные времена (конец 1850-х гг.), бесправный, на птичьих правах живущий еврей бережет покой столицы, сидит в засадах, вяжет душегубов, останавливает разбойничков, вступает в открытую схватку со скупщиками краденого, выслеживает разорителей-мошенников... Почему назвали вы его трусом, Иван Дмитриевич? Если рассказываете о человеке смелом самоотверженно... Так трусом-то зачем обозвали верного и надежного соратника?

Каким может быть еврей, если он — Эйнштейн? Евреи гордятся Эйнштейном, гордятся тем, что он «один из нас». Так грекам льстит, что Эвклид был их, арабам, что Авиценна. Как любили говорить советские ораторы — гордость тут законная. Не следует только упускать из виду главное качество его натуры: быть самим собой — а не кем-то, кто нравится другим. Так что нам, прежде чем записывать его в «свои», следует внимательно вглядеться — в него и в себя — и тогда решить, записал ли бы он в «свои» нас. 

Рукопись романа «Жизнь и судьба» Гроссман опрометчиво сдал в журнал «Знамя». В редакции мурыжили рукопись, вызывали автора на заседание редколлегии. Автор разумно не воспользовался приглашением... И тогда главный редактор «Знамени» переправил роман литературоведам с Лубянки. Те отреагировали вполне профессионально... 60 лет назад, 14 февраля 1961 года, все экземпляры рукописи романа «Жизнь и судьба», хранившиеся у Василия Гроссмана, были конфискованы КГБ.

Щаранскому и бесчисленным другим советским евреям, чьим единственным подлинным еврейским опытом был опыт антисемитизма, это новое звено, лично связующее его с Израилем, открыло, как ничто другое, путь к еврейской идентичности. Мысль о том, что где‑то на нашей планете есть страна, которая любит их и хочет принять, — страна, которую они могли бы назвать «домом», — повелительно завладела их умами.

Кровавый навет не был средневековым изобретением. Он возник в раннее Новое время. Большинство процессов, описанных в книге Тетер, происходило начиная с XV века и позднее, то есть после распространения в Европе печатного станка. Книгопечатание обычно без всякой критики прославляют как инструмент просвещения (даже Просвещения) в Европе, но оно упростило и распространение кровавых наветов.

Чтобы отразить колоссальный масштаб Шоа, Грюмбер прибегает к принципу синекдохи — трóпа, когда часть замещает целое. Он обходится без пустого многословия и второстепенных подробностей, и его лаконичная проза передает всю весомость 6 млн жертв. Хотя Грюмбер называет «нашим героем» отца, бросающего крохотную дочку в лесу у железной дороги, чтобы спасти ей жизнь, он ни разу не упоминает его имени, словно придать персонажу индивидуальные черты значило бы занизить масштабы всеобщего истребления.

От книги к книге Израиль у Шалева все больше походит на такое разросшееся до размеров государства местечко. Это идеал — человеческих отношений, домашности, желанной простоты, — который предлагает (почти навязчиво) писатель.

Дюрренматт утверждал, что Израилю необходимо палестинское государство так же, как палестинцам понимание того, что только Израиль способен обеспечить существование их государства в «центре нестабильности». Это и не давало покоя Дюрренматту в Израиле: как ему, воспитанному в центре стабильности, написать о центре нестабильности?

Попытка прочитать Мишне Тора в контексте средневекового исламского средиземноморского мира делается не впервые. Другие авторы изучали Мишне Тора в связи с исламским правом того времени и приходили порой к удивительным результатам. Но, обратившись к документам Генизы и их уникальной способности рассказать нам о практических деталях экономической жизни в эпоху Маймонида, Коэн подошел к вопросу с другой стороны.

Был такой период, когда США установили эмбарго против Израиля, тогда как арабы получали от них оружие. Лански связался с итальянцами, контролировавшими нью-йоркский порт. Грузы, предназначавшиеся арабам, стали бесследно исчезать, либо отправляться в Израиль. Как говорит у Бабеля об одном из таких старый одессит: «У него душа убийцы, но он наш. Он вышел из нас. Он наша кровь. Он наша плоть, как будто одна мама нас родила. Пол-Одессы служит в его лавках».

Еврейская мама всегда знает за сына, какую шапку ему надеть и на ком жениться. На свете есть множество людей, уверенных, что они лучше всех понимают, что к чему... Среди евреев процент таких умников исключительно высок. Почти каждый в глубине души, а чаще и в открытую уверен, что мудр, проницателен и разбирается в чужой натуре и в картине мира, как никто другой. Отчасти сам подход Озик к тем, кого она изображает, — пример такой позиции.