Уже счастливый Котя пригласил, пригласил немедленно на классический борщ бессарабского образца, пригласил, конечно, не к себе домой, где моя сестрица разрывалась между работой и колледжем и убила бы за одно заикание о борще мужа вместе с полицейским или хотя бы попыталась, а... к маме, к той удивительной еврейской маме, которая сделает для сына все, даже если это борщ для бруклинского полицейского.

Бабушка моя была русофобкой в самом буквальном смысле этого слова — она боялась русских. Человек своего времени и своей вполне местечковой среды, она не умела отличать русских от русских. «Русские» в ее представлении были те, кто раза четыре на протяжении десяти лет врывался в ее дом и в дома ее соседей, выносил стулья, чашки и деньги и требовал благодарности за то, что никого не убил. Тут не убили, там убили — всякое бывает. Погром — это вам таки погром, а не свадьба. Ничего не поделаешь.

В послевоенной Америке не осталось и следа довоенного «мейнстримного» антисемитизма. Совершенно неприемлемой стала дискриминация при приеме на работу, поступлении на учебу, при выборе жилья — что до войны было повсеместно. Еврейская община Америки стала самой большой в мире. Евреи вышли из своих традиционных анклавов на Восточном побережье и на Среднем Западе и расселились на юг и на запад.

Память о войне с нацизмом постепенно облицовывается мрамором, украшается бронзой — становится мифом. Мы храним особую память об этой войне, грозившей миру тоталитарным порабощением, а нам, евреям, — поголовным уничтожением. Как это ни парадоксально, именно Холокост напитал живой кровью национальные чаяния нашего народа и в конечном счете способствовал созданию на земле исторической родины — свободного и независимого Государства Израиль.

Он был талантлив, ярок, крепко держал в руках поводья интереса к себе и чутко реагировал на малейшие колебания их натяга. Он полунашел для себя, полуустроил сам уникальное в те времена место. В монолите государственной мощи он, как вольное семечко, обнаружил трещинку, в которую вцепился корнями.

И тут начался выезд. Евреев. Греков, немцев. Полукровок. Под их маркой — русских, украинцев, прибалтов. По чуть-чуть, побольше, поменьше. Сама ситуация, когда такое возможно, становилась интересной, пусть даже и вчуже. Согласие на то, чтобы их (нас) по одному, по десятку выпускали, государство выдало из-под палки. На это вынудило его всё вместе, в первую очередь, обессиливающе неостановимая штамповка военного железа, в том числе «космического», и не в последнюю — тот же хоккей.

Человеку, у которого есть собственная памятная скамья, некому завидовать. По крайней мере, так я полагал, пока не узнал, что в Клоуэс‑парке есть говорящая скамья. Говорящая в прямом смысле слова. Она установлена в память о Хаиме Ферстере, который пережил Холокост; родился он в 1922 году в Польше, скончался в Манчестере в 2017‑м. Нажмите кнопку на колонке — и Хаим расскажет вам свою историю. Сядьте, выслушайте, узнайте.

Путать «личную шерсть с национальной» – дело известное. Но слишком легкое, а потому – вредное. И только человек, совсем уж лично на себя не надеющийся ищет спасения в национальных успехах. Пока же ты хоть немножко болен личным тщеславием, тебе совершенно невыгодно тщеславие национальное, групповое.

Энергия била в нем ключом; но почему-то подчас казалось, что это энергия скрытого страдания. Однажды он сказал: «Мой отец, да будет земля ему пухом, был мудрый человек. И потому заметил, что как тень дважды в день бывает предельно короткой, в полдень и перед закатом, так человек остро чувствует смерть дважды в жизни – когда он становится подростком и когда готовится стать стариком». А Симон мучительно готовился стать стариком. И чем ближе был этот момент, тем яростнее он излучал энергию неиссякающей молодости... К 90-летию со дня рождения филолога Шимона (Симона) Маркиша

«Отец не научил меня молиться, я остался неверующим, агностиком. Он не научил меня вере, но научил верности – верности еврейскому прошлому и еврейскому будущему. Это стержень, на котором держится моя жизнь...»

У вас сколько, шесть миллионов? А мы за то же время остались без тридцати, а то и всех сорока – погибших на фронте, в тылу, от голода, от ран. У вас половина народа? И мы лишились половины – если считать революцию, гражданскую войну, коллективизацию, террор. И наша половина числом раз в двадцать больше вашей. И ничего, не поднимаем шума, пишем стихи, веселимся как умеем...

Те несколько минут, что я провел тогда в синагоге, отпечатались в моем сознании как контакт с иной цивилизацией... Думал ли я, что через много лет мне суждено быть чуть ли не первым композитором, который напишет музыку к сцене в синагоге в первом советском фильме, рискнувшем вывести — после долгого перерыва — евреев на экран.