It was a sure-fire way to turn a scandal into a disgrace. As the dispute over the transfer of St Petersburg’s premier St. Isaac’s Cathedral to the Russian Orthodox Church was picking up pace, Pyotr Tolstoy, Duma vice speaker and the great-grandson of renowned Russian writer Leo Tolstoy, made a controversial intervention.

The “grandfathers” and “great-grandfathers” Tolstoy talks about refer to the Bolsheviks who demolished the church and fought against religion. Several prominent Bolsheviks were Jewish. The Pale of Settlement was an area of western Imperial Russia where Ashkenazi Jews were permitted to settle.

It does not take much imagination to understand the comments are anti-Semitic. Uttered as they were by a senior Russian official, they also caused a major uproar in the Jewish community. The Federation of Jewish Communities of Russia has formally expressed its indignation.

Pyotr Tolstoy responded by explaining that he was not referring to the Jews at all. It was an altogether unconvincing explanation. But it did not stop Duma Speaker Vyacheslav Volodin — the fourth most powerful man in Russia’s political hierarchy — rushing to his defense. “This term refers to convicts,” Volodin said. “Convicts later occupied positions of leadership in the revolution.”

It is difficult to decide which is more shameful — the anti-Semitic prattle of the heir to a great name, or evasions that insult our intelligence by a senior government official. I cannot believe that the parliament is headed by a person who does not know that the Pale of Settlement refers to Jews.

Returning to the original question — grandchildren — it is useful to point out that Pyotr Tolstoy is the descendent of a great Russian writer who was once excommunicated by the Russian Orthodox Church for his so-called anti-church activities. Those “crimes” were qualitatively no different than the “crimes” supposedly committed by the Jews. Does that mean Pyotr Tolstoy carries the same responsibility for what happened to Orthodox churches in 1917?

Bear in mind, too, that the Soviet authorities destroyed a larger percentage of synagogues than they did churches. Does that mean Russian Jews should present their complaints to senior members of the State Duma? The Russian parliament is the political successor to those ruling authorities, after all.

Russia’s Jews do not share a uniform opinion on the return of St. Isaac’s Cathedral. Their position on the matter is no more uniform than on on any other aspect of Russian life. And it certainly has no connection with how somebody’s grandfather or great-grandfather thought or behaved a century ago.

Whatever happened in Russia then, today there is a different reality. People view that reality not as somebody’s descendent, but as independent, rational individuals. Tolstoy’s statement can only be interpreted as primitive nationalist propaganda.

Xenophobia is, no doubt, a great temptation for political opportunists. They have only to convince voters that some “stranger” disagrees with the majority, and no further proof is required. The stranger’s “crime” lies in being different, thereby making him a stranger and an enemy.

Politicians have always exploited this fear. And, as the past year has shown, even the most developed European and North American democracies can stand powerless before this fear.

It is entirely unacceptable that someone with the standing of Pyotr Tolstoy should utter such remarks. Russia’s ruling United Russia party explicitly rejects anti-Semitism, and its banner speaks of a united nation. Tolstoy’s comments undermine both positions. It is a break — an accident, let’s say — that could be compared to the rupture of a sewage mains. If you don’t stop the flow immediately, the stench will soon become unbearable.

The Moscow Times

На днях вице-спикер Госдумы Петр Толстой, выступая на пресс-конференции по поводу дискуссии вокруг передачи Исаакиевского собора, заявил, что “люди, являющиеся внуками и правнуками тех, кто рушил наши храмы, выскочив из-за черты оседлости с наганом в 17-м году, сегодня, работая в разных других очень уважаемых местах – на радиостанциях, в законодательных собраниях, продолжают дело своих дедушек и прадедушек”. Широкая общественность усмотрела в этих словах признаки антисемитизма.

В свою очередь спикер Госдумы Вячеслав Володин заявил о готовности встретиться с руководством ФЕОР, но призвал не уходить “в вопросы межнациональных претензий”, не разобравшись в сути сказанного, и “на себя вину не натягивать”. При этом он указал на то, что из речи П.Толстого не следует, будто он имел в виду евреев, а когда говорят про черту оседлости, имеют в виду и каторжан. Сам же П.Толстой заявил “Интерфаксу”, что не говорил о какой-либо национальности, и призвал тщательнее смотреть на сказанное, прежде чем делать выводы.

Сложившуюся ситуацию в интервью “Интерфакс-Религия” комментирует глава департамента общественных связей федерации Борух Горин.

– Какие шаги намерена предпринять ФЕОР в связи с высказываниями Петра Толстого?

– Я думаю, что сегодня к концу вечера станет известно о каких-то действиях ФЕОР. Мы, безусловно, будем действовать. Как именно – будет зависеть от целого ряда обстоятельств, пока рано говорить.

– Какой, на Ваш взгляд, возможен выход из этой ситуации?

– Сказал какой-то высокопоставленный чиновник, политик невозможную вещь – можно просто умолчать, пытаться об этом ничего не говорить. Но в нашем нынешнем случае рубикон уже перешли, проблема не замалчивается. Вчера Володин на эту тему говорил, и, на мой взгляд, довольно неуклюже и ситуацию никоим образом не разрядив.

Второй вариант – какие-то резкие действия, как поступают в таких случаях в разных европейских партиях, когда человека, допустившего подобного рода высказывания, просто исключают из партии. Это довольно прецедентная вещь – размежевание с подобными взглядами. Примерно раз в год мы о чем-то таком слышим в Германии, Австрии, Венгрии.

Третий вариант – средний: это попытка такого рода ситуацию разрешить, исправить нанесенный ущерб, а не просто отмежеваться. То есть политик, совершивший подобную политическую ошибку, делает что-то, чтобы ее исправить: приносит извинения, посещает какую-нибудь институцию, связанную с памятью жертв оскорбленной группы населения, совершает какие-то откровенные действия, которые являются жестом его раскаяния и признания ошибки. Нам же неинтересны личные взгляды каждого гражданина, каждый гражданин имеет право думать что хочет. Нас интересует то, что говорит чиновник, от речей которого зависит общее настроение в обществе, и в данном случае – межнациональный климат в стране.

– Какова Ваша реакция на объяснение самого Петра Толстого?

– То, что ответственный политик в такой ситуации должен сделать, это признать ошибку, что сказанное им неправильно, что такие вещи произносить не следовало и он такие взгляды не разделяет. Это такой минимальный вариант в цивилизованном обществе, где любой человек может совершить ошибку. Вопрос – как он может эту ошибку исправлять.

Пока, мне кажется, Петр Толстой избрал самый неудачный способ взаимодействия со своей скандальной историей. Он решил, что лучший способ защиты – это нападение. Не всегда. Он загоняет конфликт в еще более сложные рамки. Теперь, когда он пытается оскорблять всех людей, которые понимают несомненно и однозначно, что он сказал, он и выставляет себя в смешном виде, и ситуацию усложняет, и множит конфликтность. Пытаться говорить, что черта оседлости – совсем не то, что все подумали, и непонятно, как они вдруг решили, что за чертой оседлости жили евреи, это как пытаться сказать: вы, ребята, все идиоты, и я вас буду крутить вокруг пальца. Это неверная позиция.

Какая позиция в результате будет выбрана и будет ли какая-то выбрана – посмотрим. Я надеюсь на лучшее.

– На протяжении многих лет ФЕОР говорила на всевозможных внутренних и внешних дискуссионных площадках об отсутствии проблемы государственного антисемитизма в России и ставила нашу страну в пример. Можно ли сказать, что история с Петром Толстым говорит об изменении ситуации?

– Сейчас мы во время хирургической операции пытаемся рассуждать о здоровье пациента. Конфликт в разгаре. Если найдут его разрешение, то ситуация будет исчерпана, и в этом проявится в том числе зрелость процесса по искоренению национальной вражды, национальных предрассудков в государственной власти. Мы надеемся на это. Если гипотетически эта история осталась бы на той позиции, на которой она подвисла сейчас, то, конечно, это изменение ситуации.

Мы всегда говорили, что государственный антисемитизм как политика и позиция власти сошел на нет, что с рудиментами государственного антисемитизма мы сталкиваемся все меньше и меньше. Кроме того, мы все больше и больше видим политику власти, направленную на снижение уровня антисемитизма. Это и идеологическая позиция, и практическая. Мы видим поддержку еврейских общин и так далее. Тем ужаснее произошедшее: когда один из высших государственных чиновников такие вещи произносит, многолетняя кропотливая работа огромного количества людей по изменению этого климата сходит на нет. Одна такая история взрывает ситуацию, и здание по кирпичику вдруг превращается в груду ненужных руин. Именно поэтому мы так резко и реагируем на подобные заявления. Еще раз говорю: мнение отдельно взятого журналиста не вызвало бы у нас по этому поводу сопоставимой реакции. Беда в том, что позиция государственного чиновника, не будучи опровергнутой и осужденной, воспринимается как позиция государства.

– Как Вы прокомментируете высказывания в связи с этим инцидентом ряда видных украинских идеологов “незалежности” о том, что он указывает на высокий уровень ксенофобии в России, что пресса и еврейские организации у нас “ручные”?

– Мы видим ровно противоположное. Ситуация взорвала российскую общественную жизнь. Об этом пишут и говорят все. Превалирует на самом деле осуждающее мнение. В это же самое время наши “учителя” демократии и оппозиционности на Украине не заметили очередное, не первое, как в случае с Толстым в России, событие экстраординарного масштаба по укоренению национализма на Украине.

Президент Порошенко на днях опубликовал указ, коим наряду с украинскими общественными деятелями удостоил ордена Свободы, одной из высших наград страны, Василия Квасновского, которого на Украине знают очень мало, а за границей вообще не знают. Этот человек известен только тем, что несколько лет назад написал откровенно русофобскую и антисемитскую книгу, в которой рассказывает, как “москали” с “жидами” вместе устраивали Холокост украинскому народу. И он получает из рук президента один из высших орденов страны! Что происходит в ответ? Один из еврейских лидеров страны возмущается, еще несколько человек что-то об этом пишут, и дальше – молчок, от власти ноль ответа, никто ничего по этому поводу не говорит. Более того, реакция на это награждение, конечно, никак не сравнима с тем, что у нас происходило вчера в связи с высказыванием Петра Толстого. В случае с этим награждением все происходит абсолютно спокойно, потому что это отражает политические процессы на Украине: ревизионизм итогов второй мировой войны, полное вынесение за скобки участия тех или иных украинских националистических сил в геноциде евреев Украины, причем во всех исторических периодах. То, что одним из основных действий этих поборников свободы украинского народа был настоящий геноцид евреев, выносится за официальный дискурс.

И эти люди нас учат, что произошедшее с Толстым – это показатель чего-то там! Пока мы ни в коем случае не можем судить о том, показатель чего это. Вчера мы увидели противоположный процесс. Мы увидели главу парламента, который пытается оправдываться, мы видим общественную реакцию на это, мы видим настоящий политический скандал в этой области, то есть мы видим здоровое общество, где есть проявление некоего заболевания, с которым это общество начинает во всех своих частях бороться. Это указывает на то, что оно здоровое. И когда этому здоровому обществу люди из совершенно чумного отделения говорят, что здесь у вас больные, это вызывает возмущение.

Интерфакс-религия

Все уже видели ужасные картинки у берлинского мемориала Холокоста? А это вообще не про Холокост. Это про концептуальное искусство.

Когда вы, “раздавленный скорбью и невыразимостью Катастрофы”, ставите в центре города сто серых плит в человеческий рост, не сопровождая эту концептуальную идею никакими надписями для малолетних недоумков, не удивляйтесь потом, что ваш концептуальный шедевр принимают за удобное место для справления нужды или обжиманий в укромном уголке. А уж про селфи в идиотских позах и говорить нечего.
Только не надо обвинять в этом исключительно малолетних недоумков.

Борух Горин в эфире израильского Девятого канала в программе Елены Лагутиной “Яблоко раздора”.
Смотреть программу

С солдатом дело такое.

Можно, я не буду рассказывать израильтянам, как их сыновья должны реагировать на ублюдков, которые бросаются на их детей и матерей с ножами?

Вот перееду в Израиль, пойдут мои сыновья в армию, тогда, может, и покачаю права.

И это я не только о себе. Израиль это лучшее, что случилось с нами за последние две тысячи лет. И случилось это потому, что появилась нация, готовая за своё право на эту землю умирать. И убивать. И мораль эта очень отличается от нашей-вашей, дорогие американские и российские морализаторы.

Как-то так. Так что помолчу.

Первая книга Маккавеев — это сюжет политического триллера. Не то, что в ней, а то, что с ней произошло.

Правящая династия заказывает агиографический текст. Его пишут на хорошем еврейском языке лучшие писатели своего времени. Правящая династия заказывает его хороший перевод на древнегреческий. Его выполняют лучшие переводчики своего времени.

И — ничего не получается. Евреи сочинение не принимают — ни “фарисеи”, ни “саддукеи” (что бы это ни значило). Таинственные посетители кумранской библиотеки Еноха читают, Юбилеи читают, Товита читают, а Маккавеев — нет!

Первые христиане очень уважают древнегреческие переводы “святых книг”. Но и на них Маккавеи, формально входящие в Септуагинту, производят неоднозначное впечатление — хорошая книжка, но непонятного происхождения.

Вывод: Б-же, спаси автора от госзаказа!

Ханука. Евреи vs греки. Греками были не только греки. Греческий мир, прекрасный и тонкий, привлек к себе, как водится, и многих евреев. Можно не сомневаться, что на соревнованиях бегали они не хуже греков, что писали поэмы изумительного греческого совершенства, что выдавливали из себя еврея всю жизнь. Целенаправленно.

Евреи победили греков. Евреи победили греков?

В эту Хануку умер Джордж Майкл. Сын грека и еврейки, дочери англичанина и еврейки. Автор культовых во всех смыслах слова песен. “Последнее Рождество”. В Рождество и умер. Или в Хануку? Еврей, англичанин или грек? Служитель греческого культа мужского тела, ученик назаретского проповедника, или все же отбившаяся овца стада Яакова?

И никакой целенаправленности тех, древних, сделавших свой выбор. Блуждание в потёмках. Божественность в ссылке. В те дни, в это время. Ханука.

Когда в Газе устраивают народные гуляния по случаю гибели израильтян, в форме или “мирных граждан”, уже не удивляешься – это какой-то неизвестный подвид человека. Другая мораль, иначе бьется сердце. Обреченный подвид, потому что саморазрушающийся.

Ну, так я себе объяснял.

Ан нет! Еще тела не найдены, а здесь уже фестиваль. Не нищие убогие оборванцы, а образованные люди нашей с вами цивилизации убежденно набивают строки НЕсочувствия, НЕскорби.

Новая норма. Г-споди, здесь не только жить страшно. Здесь умереть страшно.

Вчера вручили “Скрипача на крыше” в номинации “Человек-легенда” одному из великих.
Аркадий Вайспапир входил в ядро восстания в Собиборе. Один из девятки Печерского. Один из двоих, которые ещё с нами.

Сам он из Киева уже приехать не может – послезавтра Аркадию Вайспапиру исполняется 95. Так что статуэтку получал его сын Михаил. Со сцены он потрясающе ясно и чётко рассказал о роли отца в восстании, да и о самом “побеге из Собибора”.

После церемонии мы с ним долго говорили, задавали вопросы. И один факт меня поразил – раньше не знал.
Оказывается, на фазе планирования операции обо всем догадался один капо, надзиратель из узников. Еврей. Он пришёл к Печерскому и сказал: “Если вам удастся осуществить задуманное, нас всех здесь тут же уничтожат. Поэтому – я с вами”. Он сговорился с ещё одним капо, и именно они выписали людям Печерского наряды в мастерские. В которых в заданное время восставшие “порубали немцев”.
Капо. Как же мы мало знаем о войне.

Печерскому в этом году посмертно дали орден Мужества. Что-то там с протоколом награждения не так, если за этот беспрецедентный подвиг нельзя дать Героя.

Оживленную дискуссию вызвала публикация известного карикатуриста Андрея Бильжо, в которой он размышляет о “мифотворчестве” и утверждает, что Зоя Космодемьянская болела шизофренией, не раз лежала в психиатрической больнице, и то, что она хранила тайну, стоя на эшафоте, было не подвигом, а следствием психического заболевания. Российское военно-историческое общество обратилось с заявлением в Генпрокуратуру РФ с просьбой привлечь А.Бильжо к уголовной ответственности. Свою оценку статье А.Бильжо в интервью “Интерфакс-Религия” дал глава департамента общественных связей Федерации еврейских общин России Борух Горин.

– Как бы Вы прокомментировали дискуссию по поводу статьи Андрея Бильжо?

– Здесь есть две стороны медали. Одна из них – это в принципе отношение к историографии, легендам, мифам. Любой человек – историк, например, который начинает свою работу с того, что он якобы будет разрушать мифы, выказывает свою глубочайшую некомпетентность, потому что мифы – это тоже реальность. Мы знаем огромное количество мифов, которые повлияли на реальность. Скажем, мифические слухи о несуществующем восстании в одном из гетто в Польше, которые разнеслись во время войны, привели к реальному восстанию в Варшавском гетто. Поэтому мифы изучаются не для того, чтобы их ниспровергать или объявлять мифами, а для того, чтобы знать свою историю.

– А как быть в случае с легендарными героями времен войны?

– Когда мы говорим о целом ряде легенд во всех смыслах этого слова – например, о легендарных разведчиках или о легендарных героях войны, мы всегда должны понимать, и это любой историк знает, что в этом смысле полностью, кристально проверенной информации не бывает и быть не может. Понятно, что во время войны происходит героизация героев, и их биография начинает обретать огромное количество подробностей, которые часто не соответствуют действительности, причем это может быть как героизация, так и дегероизация – скажем, с точки зрения вражеских пропагандистов. И любой человек, который изучал историю второй мировой войны, знает об этом очень хорошо. Это касается буквально любого события второй мировой. Поэтому все нынешние скандалы по поводу 28 панфиловцев, Зои Космодемьянской или “разоблачительные” статьи о Гастелло и Матросове связаны с тем, что часто совершенно нечистоплотные исследователи пытаются на громких, легендарных именах создать скандал. Этот подход мне кажется достойным осуждения.

Да, мы говорим в принципе о святынях. Слова “кощунство”, “поругание святынь” имеют к этим людям прямое отношение, потому что на подвигах Матросова, Гастелло, Зои Космодемьянской выросли поколения. Люди умирали с этими именами на устах во время Великой Отечественной войны, прочитав в “Красной звезде” или в какой-нибудь другой пропагандистской газете истории, например, о казни Зои. Я это знаю из воспоминаний фронтовиков, как люди, узнав о гибели Космодемьянской, мстили. Они воевали с ее именем на устах, поэтому отношение к ее памяти, что вот, дескать, сейчас мы вам расскажем всю правду, даже если бы это была правда, недостойно. Оно не учитывает реальных, немифических, чувств людей.

– Как Вы отнеслись к конкретной истории, связанной со статьей Бильжо?

– Что касается этой конкретной истории, то она мне кажется, скажем мягко, очень некорректной по целому ряду причин. Во-первых, мы видим, как вроде бы человек, рассказывая о себе как о бывшем психиатре, якобы открывает медицинскую тайну. Если бы он действительно видел такого рода документы (о психическом заболевании З.Космодемьянской – “ИФ”), он бы не имел права их раскрывать, потому что без разрешения родственников врач не имеет права этим заниматься. Другое дело, что никаких документов он видеть не мог, и скорее всего, как это часто бывает, в своих поисках сенсаций когда-то от кого-то узнанные вещи выдаются за факты, узнанные им лично, что, в общем, не требует комментариев. Это возмутительно и неправильно.

Что же касается реальности, о которой мы, конечно, должны хотеть узнать, то в этом смысле очень хороший пример – это вся история с 28 панфиловцами. Совершенно очевидно для архивистов, историков, что была дивизия Панфилова, которая совершила реальный подвиг, подвиг беспрецедентный, остановила немцев под Москвой. Понятно, что их было не 28, понятно, что из этих 28, которые были в свое время “канонизированы”, не все были героями. Это давно известная всем история. Такой миф – 28 панфиловцев – является палкой о двух концах, потому что мы таким образом забываем десятки, сотни людей, которые были в Панфиловской дивизии.

Поэтому мне кажется, что в рамках борьбы за сохранение исторической памяти и за соблюдение бережного отношения к памяти войны не разрешать, всячески бороться с исследованиями нашей истории – это вещь гораздо более вредная, чем сами нечистоплотные попытки, как в случае с Космодемьянской. Мы таким образом зачастую забываем реальных героев.

И когда мы говорим, например, о подвиге Гастелло и вместе с тем понимаем, что были люди, которые совершили такой же подвиг, а некоторые совершили его даже раньше, это никоим образом не умаляет его подвиг (Гастелло погиб мученической смертью), но это возвращает имя людям, которые были несправедливо лишены этого имени. То же самое с 28 панфиловцами. Поэтому я, с одной стороны, за бережное отношение к памяти о войне, за то, чтобы эта память была священной, но с другой – я за то, чтобы эта память была священной в том смысле, чтобы профессионально, детально, с должным интересом историю войны изучать, с чистыми руками, не пытаясь, с одной стороны, создавать себе имя на низвержении святынь, а с другой – не пытаясь оставить дискурс на том уровне, на котором он был в 1947 году, когда через идеологический отдел партии проходило любое сообщение о происходящем во время Великой Отечественной войны. Где-то в этом балансе нужно существовать. И тут, конечно, очень много зависит не столько даже от законодательства, государственного подхода, сколько от отношения людей. И когда вокруг памяти героев происходят нечистоплотные вещи, это говорит о моральном состоянии общества. И стоило бы задуматься, как государству в его поддержке исследовательской деятельности, культуры, образования и общественным силам не допускать ситуаций, при которых любое движение в сторону исследования истории войны грозит перерасти в гражданский конфликт.

Интерфакс

Воспоминания Боруха Горина, выпустившего свой первый номер в 18 лет

25 лет назад 18-летний Борух Горин выпустил самый первый, ханукальный номер журнала «Лехаим». За четверть века чего только не произошло! Мы попросили Боруха рассказать нам несколько самых захватывающих «лехаимовских» историй.

Как из «кветча» вырос журнал

Я очень рано стал заниматься журналистикой. Учился в школе молодого журналиста при крупной областной молодежной газете. Уже в 15 лет начал официально работать в отделе писем. И, когда я начал учебу в ешиве в Марьиной роще, за спиной у меня был некоторый журналистский опыт. Поэтому, при всем восторге от открывшейся мне еврейской жизни, было кое-что, что сильно меня смущало: качество русскоязычной еврейской пропагандистской литературы. Ее тогда массово завозили почему-то из Лондона: брошюрки, аудиокниги. Качество этой литературы было ниже плинтуса. А ведь 1988-89 годы были временем расцвета свободного слова России. Еще будучи старшеклассником, я выписывал десятки превосходных журналов из разных уголков СССР. На этом фоне еврейская религиозная пресса не то что проигрывала – сразу сдавалась без боя. Мы ездили на мивцоим в разные города, и мне было стыдно это раздавать. Я страдал. Ходил и разговаривал на эту тему с разными людьми. Нет, я не воспринимал себя в качестве возможного редактора – понимал, что для этого нужен другой профессиональный уровень. Это, скорее, был старый как мир еврейский жанр – «кветч» («жалобы» – идиш). В 1991 году я впервые поехал в США и с этим своим «кветчем» обратился в организацию «Эзрат Ахим», курировавшую процесс еврейского религиозного возрождения в России. Мне сказали: «Надо что-то начинать». Я, в силу возраста, хотел делать детскую или подростковую газету. Но мне отрезали: «Нет, не детскую, а взрослую. И не газету, а журнал. Вперед!». Мы заключили договор, пестревший, как в «Театральном романе» Булгакова, формулировками: «Автор обязан, обязан, обязан». В обязанности «Эзрат Ахим» входило выделять мне несусветные по тем временам деньги – 500 долларов в месяц – и предоставить старенький компьютер. С этим я и вернулся в Москву.

Ханукальный «уродец»

Начался путь проб и ошибок. Мне было 18 лет, последние полтора года я провел в ешиве, не прочитав за это время ни одной книги на русском языке, не написав ни слова по-русски. Я сознавал, что начал забывать не только ремесло, но и язык. Поэтому первые журналы представляли собой компиляции лучших материалов на еврейскую тему, вышедших на русском языке. Существовало издательство «Шамир», в США издавался довольно качественный журнал «Свет», выходил журнал «Алеф». Первый номер, посвященный Хануке, включил в себя набор перепечаток из этих изданий. Этот выпуск вышел комом, уродцем, я был в ужасе от того, что получилось. Конечно, это отличалось в лучшую сторону от лондонской макулатуры, но и вовсе не было тем, что мне хотелось видеть. Правда и сейчас, 25 лет спустя, остались верные поклонники, которые вспоминают тот журнал как очень «теплый», «свой».

«Московская ешива – и Муся Иосифовна Вигдорович»

В 1992 году на пороге редакции появилась невероятная женщина, Муся Иосифовна Вигдорович, старый зубр советской редакторской школы. Со словами «Ребята, с этим надо что-то делать» она пришла устраиваться к нам на работу. В руках она держала журналы «Лехаим», испещренные красными пометами: «Ужас!», «Бред!».

Муся Иосифовна была ученицей Розенталя и Былинского, представителем ныне вымершей профессии редактора. Долго работала в журнале «Бытовая химия», который, в силу тематики, не очень ощущал на себе ярмо цензуры и был своего рода интеллектуальной отдушиной в советской журнальной жизни. Уже пожилой человек, она пришла к нам в момент отчаяния: муж умер, она осталась одна как перст. Ей хотелось забыться, погрузиться в работу. Ее появление перевернуло страницу истории нашего журнала. Муся Иосифовна – не просто человек, который вывел «Лехаим» на новый уровень: это мои университеты, мой факультет журналистики, моя теория и практика. Официально я считался ее работодателем, но на самом деле она была моим учителем. Она обучала меня азам редакторской работы, терзала по десять часов подряд, объясняя, что и почему исправила. Ее профессиональным кредо было: «Любую правку надо уметь объяснить, иначе это не правка, а вкусовщина». Сегодня в своих CV я могу написать так: «Московская ешива – и Муся Вигдорович».

«Милейший, у вас климакс?»

Авторы ее ненавидели, потому что обращалась она с ними чудовищно. Приносит ей статью почетный киновед, полвека печатавшийся в лучших изданиях, а она ему: «Чушь! Бред!». Автор – возмущаться, а она ему, опустив очки: «Милейший, у вас климакс?». Муся Иосифовна была жестким профессионалом, для которого не существовало имен и авторитетов. Она научила меня тому, что любой факт надо проверять. Она привыкла так работать: советских изданиях существовало специальное бюро, где выверялась каждая дата, каждый инициал. Дело было до эпохи Интернета, и на столе у нас вырастала такая гора энциклопедий и справочников, что из-за нее не видно было нас.

Это продолжалось долгие счастливые годы – до 1997 г., пока Мусю Иосифовну не сразил инсульт. Но маховик уже был запущен. Именно благодаря Мусе Иосифоыне «Лехаим» стал профессиональным изданием, а вскоре и, без ложной скромности, одним из лучших журналов страны. Она вывела журнал на такой уровень, что стало ясно: не быть напечатанным в «Лехаиме» – значит не быть специалистом в еврейской теме. Мы перестали искать авторов. Авторы, причем маститые, сами начали приходить к нам. Заслуга Муси Иосифовны в том, что сегодня в стране нет ни одного классного журналиста, который отказался бы напечататься у нас. Сегодня благодаря ей – и благодаря огромному количеству прекрасных профессионалов, делавших журнал на протяжении четверти века, – «Лехаим» – один из ведущих русскоязычных еврейских журналов в мире. У нас работают самые профессиональные люди страны, которые создали один из самых профессиональных журналов в истории еврейской журналистики.

Почему «Лехаим»?

История с названием журнала на самом деле грустная. Его предложил рав Берл Лазар. У меня были другие идеи, например, «Бета». Это название было бы понятно интеллектуальной публике: тут есть перекличка между «бета» и «бет» – я так и представлял себе на обложке греческую букву, перетекающую в ивритскую. Тем не менее, я согласился на «Лехаим» из почтения к раву, преподававшему у меня в ешиве.

Какие ассоциации вызывает слово «Лехаим»?

Для американца это песня из «Скрипача на крыше». У р. Лазара это слово, думаю, сидело в подсознании по другой причине: в то время Хабад выпускал вполне приличный агитационный листок с таким названием. Из него впоследствии выросли все качественные хабадские издания. И назывался он в память о ребецн Хае-Мушке («Лехаим» – «Хая»). Ну а для советского еврея «Лехаим» – это «за что пьем». Вот поэтому это название мне и не по душе: оно является расхожим шаблоном, а ведь мы все 25 лет занимаемся тем, чтобы эти шаблоны ниспровергать.

С другой стороны, за эти годы, мне кажется, слово «Лехаим» начало в первую очередь вызывать в памяти журнал. Даже если забить это слово в поисковик, в первую очередь выйдут ссылки на наш журнал. Видимо, мы потеснили первичные ассоциации, хоть это заняло много времени и сил.

Если бы я создавал журнал сегодня, то назвал бы его «Вавилон». В отличие от «Лехаима», это не «лобовое» название, что важно для меня. Здесь множество ассоциаций, и не только еврейских: и смесь языков, и Вавилонская башня (а значит, Библия!), и Вавилонский талмуд.

Как бы то ни было, с названием «Лехаим» я смирился. А «Вавилон» с радостью дарю тем, кто будет после нас!

«Лехаим» и «Википедия»

Сегодня «Лехаим» растет и берет новые высоты. У нас появился сайт, где журнал существует в новом качестве – как новостной ресурс, и количество читателей выросло во много раз. Количество еврейских СМИ невелико, поэтому мы пытаемся быть всем понемногу. У нас работает пять отделов, каждый из которых, по сути, является отдельным журналом. И это важно. Я не представляю себе человека, для которого журнал будет интересен целиком, ведь охват тем очень широк. И, с другой стороны, я не представляю себе и человека, которому в нашем журнале не интересно ничего. Тот, кто интересуется еврейской темой, обязательно найдет у нас что-то уникальное. Мы ставим перед собой цель: о чем бы мы ни писали, делать это на самом высоком уровне. В итоге индекс цитируемости у журнала запредельный. В Википедии вы увидите 570 ссылок на «Лехаим», а значит, журнал воспринимается как надежный источник знаний, на который можно ссылаться при исследованиях.

«Лехаим» изнутри

Как я уже сказал, у нас есть пять отделов, и в каждом из них свой редактор; отдел корректуры; художественный отдел, где на полную ставку работают трое сотрудников. Есть Интернет-отдел, состоящий из двух человек. И, конечно же, огромное количество авторов – их сотни. Некоторые публикуются на постоянной основе. И, да здравствует эпоха Интернета, живут наши авторы в самых разных уголках мира – везде, где есть русско-еврейские оазисы, и большинство из них мы никогда не видели в лицо! Также на нас работают переводчики: в журнале есть раздел «Библиотека», где печатаются художественные произведения, рецензии и литературоведческие статьи. Здесь представлены лучшие образцы еврейской прозы, которых не найти в Интернете из-за проблемы копирайта. Для читателя это дополнительный стимул покупать «Лехаим»: многие образцы еврейской литературы XX века на русском языке можно прочитать только у нас. Это отдельный новый мир – «журнал в журнале», включающий в себя более 30 полос ежемесячно.

Почему «Лехаим» перестали распространять в еврейских общинах?

В начале этого года в системе финансирования и распространения журнала возник коллапс. Бюджеты помощи региональным общинам были сокращены, и одна из статей, подпавших под сокращение, – это дорогостоящая система распространения журнала в еврейских общинах. Многие наши читатели огорчаются, что больше не могут получать журнал бесплатно или за символические деньги. Но в этом огорчении, мне кажется, есть некая доля лукавства. На самом деле, каждый может оформить подписку и получать журнал у себя дома – это не так уж дорого. Бесплатное распределение, на мой взгляд, – нездоровая система, основанная на королевском слове «халява».

Для журнала это тоже стало вызовом. Раньше централизованные закупки полностью закрывали бюджет. Но нет худа без добра. Сейчас мы перешли на другую систему менеджмента: появилось больше рекламы. К концу года мы вышли в ноль. Количество наших подписчиков не уменьшилось – наоборот, выросло в разы благодаря распространению по платным каналам. Нас покупают сети магазины, киоски. Появилась и система платных стоек, которая, как я надеюсь, со временем придет и в Петербург.

Уверен, что в будущем журнал станет самоокупаемым без привлечения средств из других проектов издательства «Лехаим».

Еврейские новости Петербурга

Конечно, они были ненормальные.

Они все были ненормальные. Те, кто шли безоружными на вооруженное до зубов чудовище.

Нормальными были выходящие с хлебом-солью. Те, кто радовался, что “теперь заживём”. С танцульками и белокурыми парнями. Может, потом с собой увезут, в какой-нибудь Баден-Баден.

Да и те, кто, стиснув зубы, терпел оккупантов, тоже понормальнее были.

А эти – ненормальные. И было их в оставленных городах и сёлах совсем мало. Нормальных всегда больше.
И жизнь они отдали почти зря. Военного эффекта никакого.

Но. Вечная слава этим ненормальным. Русским, белорусам, полякам, сербам, французам, голландцам. Всем, кто спас честь человечества. Нормального.