Материал любезно предоставлен Tablet

Поэт и литературный критик Адам Кирш читает даф йоми — лист Талмуда в день — вместе с евреями по всему миру и делится размышлениями о прочитанном. На этот раз речь пойдет о предупреждении мудрецов: ступай осторожно, если хочешь понять Творение или представить себе Творца.

В прошлый раз читатели даф йоми познакомились с двумя ангелами: ангелом смерти, который отправляет на смерть поколение за поколением, и Думой, который управляет душами в царстве мертвых. Но на этой неделе, начиная читать 2‑ю главу трактата «Хагига», мы глубже погружаемся в туманное пространство сверхъестественного, следуя за мыслью мудрецов, рассуждающих о двух великих тайнах еврейской мистики: рассказе о Творении и рассказе о Колеснице. Этим темам, предупреждает Талмуд, нельзя учить абы кого и абы как: они столь глубоки и потому столь потенциально опасны, что их можно изучать лишь в определенных границах. Рассказ о Творении, гласит Хагига, 11б, можно учить только с одним учеником за раз, а рассказ о Колеснице — живописное видение пророка Иезекииля, в котором Б‑г предстает восседающим на огненной колеснице, — нельзя преподавать вовсе. Его можно изучать в одиночестве, да и то при условии, что ученик «мудр и понимает сам».

Чтобы доказать тезис о том, что мистические мудрствования опасны, мудрецы предупреждают: «Тому, кто смотрит на четыре начала, было бы лучше, если бы он никогда не приходил в этот мир: что над и что под, что было раньше и что будет после». Этот мир ставит границы нашему знанию; задаваться вопросом о том, что над этим миром, — значит вторгаться в Б‑жественную епархию, оскорблять его честь. А «тот, кто не печется о чести своего Творца, заслуживает того, чтобы никогда не рождаться». Однако вслед за оглашением этого строгого запрета Гемара немедленно сама его нарушает, взявшись рассуждать ровно о тех сверхъестественных предметах: габаритах вселенной, атрибутах Творения, иерархии небесных существ. Это противоречие между желанием раскрыть и необходимостью скрыть будет сопровождать еврейскую мистику на протяжении веков.

Маймонид, рассматривая этот отрывок из трактата «Хагига» в своем «Путеводителе растерянных», сделал все возможное, чтобы нивелировать его мистический заряд. Он настаивал, что рассказ о Творении — это просто такое выражение мудрецов для обозначения знания о природе, а маасе меркава мудрецы называли знание о Б‑ге. Содержание этих тайн ничем не отличалась от того, чему учил Аристотель под именем физики и метафизики. Если мудрецы скрывали их, то лишь потому, считает Маймонид, что философские истины способны поколебать наивную веру, поскольку часто кажется, будто они противоречат прямому смыслу Торы.

Однако, читая трактат «Хагига», понимаешь, как много Маймониду пришлось приукрасить или проигнорировать, чтобы обосновать это натуралистическое и рациональное видение. Возьмем, к примеру, космологию рабби Йосея, изложенную на листе 12б. «Горе им, творениям, которые видят и не знают, что видят; которые стоят и не знают, на чем стоят». «На чем стоит земля?» — спрашивает Йосей и продолжает, цитируя библейские стихи: земля покоится на столбах, которые покоятся на водах, которые покоятся на горах, которые покоятся на ветре, который покоится на буре, которая висит на «руке Всевышнего». Конечно, было бы ошибкой воспринимать этот образ как буквальное, научное описание, как если бы Вселенная была похожа на машину Руба Голдберга, где одно звено завязано на другом и т. д. Скорее, это похоже на аллегорию, ключ к которой надежно спрятан.

Склонность к умножению сущностей и уровней Творения снова проявляется чуть позже, когда Реш Лакиш объясняет, что существует семь небесных сводов в восходящем порядке, каждый со своим именем: Вилон, Ракия, Шехаким, Зевул, Маон, Махон и Аравот. Эти имена, позаимствованные из разных библейских стихов, по‑видимому, соответствуют небесным сферам, как их представляла классическая астрономия, но также отражают мистические иерархии. Вилон, «завеса», «ничего не содержит»; Ракия, «небесный свод», — это место, где находятся солнце, луна и звезды; Шехаким, «высоты», — это свод, где «стоят мельницы и перемалывают манну для праведников»; Зевул, «обитель», — место расположения Небесного Храма, где ангел Михаил приносит жертвы Б‑гу; Маон, «жилище», — свод, где хоры ангелов поют по ночам; Махон, «место обитания», — свод, где Б‑г хранит «вредную росу», «капли», бури и туманы.

На вершине этой иерархии Аравот, «небеса», где хранятся все Б‑жественные благословения: «праведность, справедливость, благотворительность, сокровища жизни, сокровища мира, сокровища благословения, души праведных, духи и души, которые еще будут созданы, и роса, которую Святой Благословенный использует, чтобы воскресить мертвых». Аналогичное умножение сущностей и уровней, только в еще более пышном изобилии, мы встретим в «Зоаре», центральной книге каббалистической литературы.

Если рассказ о Творении включает умозрительные суждения о структуре Вселенной, то рассказ о Колеснице, пытающийся объяснить почти психоделические видения пророка Иезекииля, допускает еще более смелые фантазии. Именно поэтому, по словам рабби Хии, разрешено обучать этому рассказу лишь в общих чертах и лишь достойного человека — предпочтительно, по мнению рабби Ами, «пятидесятника», то есть того, кому исполнилось 50 лет. И действительно, Гемара рассказывает историю о том, как рабби Йоханан однажды предложил обучить «делу Колесницы» рабби Эльазара, но Эльазар отказался, сказав, что он еще слишком молод. И это было благоразумное решение, поскольку когда‑то «некий юноша» «растолковал илектр» — то есть объяснил мистическое значение «пылающего металла» из видения пророка Иезекииля. В результате «вышел огонь и пожрал его»: раскрытие таких тайн чревато немедленным Б‑жественным наказанием.

Удивительно, но всего несколькими строками ниже Гемара делает ровно то, что сгубило молодого мудреца, а именно объясняет, что «илектр» относится к «говорящим огненным животным». «Иногда они молчат, иногда говорят. Когда Б‑жественная речь исходит из уст Святого Благословенного, они молчат; а когда Б‑жественная речь не исходит из уст Святого Благословенного, они говорят». Эти огненные животные — не единственные сверхъестественные существа в свите Всевышнего. В трактате Хагига, 13б, мы читаем об ангеле Сандалфоне, «который стоит на земле, а голова его достигает Б‑жественных существ <…> он стоит позади колесницы и плетет венцы для своего Творца».

Гемара возражает против этой последней детали, но не на том основании, что у Б‑га нет головы, как можно было бы подумать. На самом деле Талмуд уже не раз показывал свою готовность представлять Б‑га обладающим телом (что, кстати, возмущало Маймонида, настаивавшего на бестелесности Б‑га). Еще в трактате «Брахот» мы читали о мудреце, который видел в Храме Б‑га, накладывающего тфилин на голову и на руку. Нет, мудрецов беспокоит не то, что Б‑г носит венец, а то, что Сандалфон знает местонахождение Б‑га, которое должно оставаться тайной. Чтобы решить эту проблему, мудрецы придумывают другое объяснение: Сандалфон на самом деле не надевает венец на голову Б‑га, а произносит «имя для венца», создавая его магическим путем, после чего он «сам собой садится на голову Б‑га».

Читая эти страницы, я не мог не задуматься о том, какое влияние оказывало чтение трактата «Хагига» на поколения изучающих Талмуд. Почти весь талмудический нарратив (по крайней мере, все, что я прочитал до сих пор) чрезвычайно рационален, четок и прозаичен. Он подходит к алахе с логическим инструментарием и неустанно стремится к полному и четкому объяснению проблем. Никто не смог бы прочитать, скажем, трактат «Эрувин» и вознестись в духовные выси: вместо этого читатель все время старается представить себе прямые углы и вычислять расстояния. Только представьте, что вы потратили годы своей юности на то, чтобы научиться мыслить таким образом, а затем вдруг приступили к чтению трактата «Хагига» — и как будто попали в другой мир, где логика улетучивается и воцаряется аллегория, видение и сон. Рассказы о Творении и Колеснице подпитывают религиозный аппетит, который бо́льшая часть Талмуда, кажется, совершенно игнорирует. Какой восторг должны были вызывать эти страницы, какой стимул давать воображению!

На самом деле слишком сильный стимул — именно поэтому мудрецы так настаивали на том, что обсуждать мистические сюжеты можно лишь с наиболее трезвыми и зрелыми учениками. На листе 14б мы читаем одну из самых известных историй во всем Талмуде, историю о четырех мудрецах, которые «вошли в сад» — то есть углубились в тайны сверхъестественного, и о том, что с ними произошло. Бен Азай «краешком глаза увидел» Б‑га и тотчас же умер; Бен Зома увидел Б‑га и сошел с ума; Элиша бен Авуя «срубил побеги», то есть стал отступником. (Его имя никогда не называется в Талмуде, он упоминается только как Ахер, «другой».) Только «рабби Акива вышел оттуда целым и невредимым» и сумел жить дальше с новообретенным Б‑жественным знанием. Очевидно, шансы еврейского мистика невелики. Но в традиции, основанной на поиске знания, неудивительно, что многие поколения евреев отказались мириться с неведением и в страхе и трепете отправлялись в тот сад.

Оригинальная публикация: The Talmud’s Mysticism Is Too Mindblowing Even for Its Students