Есть литературные судьбы, которые кажутся почти слишком хорошо придуманными, чтобы быть правдой. В одной семье рождаются трое писателей. Двое братьев входят в историю литературы на идише: Исроэл‑Иешуа Зингер — один из крупнейших прозаиков своего поколения, Ицхок Башевис‑Зингер — единственный писатель на идише, удостоенный Нобелевской премии по литературе. А их старшая сестра, начавшая писать раньше обоих братьев, почти растворяется в тумане времени.

Эту женщину звали Гинде‑Эстер Зингер‑Крейтман. Она была старше Исроэла‑Иешуа Зингера на два года, Ицхока Башевиса‑Зингера — на тринадцать. Сегодня уже невозможно представлять ее просто как «забытую сестру Зингеров». За последние десятилетия Крейтман все‑таки вернулась в литературный контекст: ее книги переиздаются и переводятся, ее проза стала предметом исследований. О ней уже не говорят как о литературной экзотике, приложении к биографии знаменитой семьи.

Но именно семейная история объясняет, почему это признание пришло так поздно.

И существует такая глава в этой семейной истории, которую невозможно обойти, рассказывая о Крейтман. Накануне Первой мировой войны юная Эстер с матерью ехала через Польшу к человеку, которого прежде никогда не видела: ее везли на шидух с огранщиком алмазов Авроомом Крейтманом. В дороге она решилась показать матери тайком написанные рассказы, заметки, литературные фантазии — целую пачку рукописей. Мать велела ей все это порвать и выбросить из окна поезда. Эстер подчинилась.

Мы знаем эту историю со слов ее сына Мориса Карра, и, как всякая семейная легенда, она допускает разные толкования. Мать впоследствии говорила, что опасалась царских пограничников: рукописи эти могли принять за крамольные бумаги. Но Карр подозревал другое: ревность матери к талантливой дочери. Однако литературность этого эпизода несколько пугает. Первая писательница в семье Зингер начинает свою творческую биографию с уничтожения собственных текстов.

Братьям было позволено учиться. Эстер систематического образования практически не получила. Братья могли воспринимать собственное литературное призвание как нечто естественное. Ей пришлось отвоевывать право на него у семьи, брака, бедности, эмиграции и той социальной очевидности начала XX века, согласно которой интеллектуальные амбиции сына заслуживали внимания, а такие же амбиции дочери были скорее семейной неприятностью.

И все‑таки первой писать начала именно она. Это существенно не ради посмертного семейного первенства. Крейтман не была запоздалой подражательницей своих братьев. Напротив, когда литературная вселенная Зингеров только складывалась, она уже искала собственный способ рассказать о мире, из которого вышли все трое.

Разница особенно заметна, когда они вспоминают одно и то же детство. Для братьев утраченный польско‑еврейский мир очень часто является пространством, которое литература пытается воскресить. Для Крейтман прошлое — еще и пространство, из которого необходимо вырваться. Исследовательница ее творчества Анита Норич сформулировала это предельно точно: братья стремятся воссоздать прошлое, Крейтман ищет освобождения от него.

Отсюда и особенная оптика ее прозы. Тот же дом раввина, тот же штетл, та же Варшава, тот же мир традиции и современных идей — но увиденные человеком, которому внутри этого мира было тесно. Крейтман особенно чувствительна к невидимым иерархиям семьи, к зависимости женщины, к унижению бедности, к цене образования и невозможности его получить, к мучительной связи между принадлежностью и желанием освободиться от того, к чему принадлежишь.

Это делает ее удивительно современным автором — хотя было бы ошибкой превращать Крейтман исключительно в раннюю феминистку и читать ее книги как иллюстрации к истории женской эмансипации. Такое прочтение способно вернуть писательницу в канон и одновременно заново лишить ее литературы. Крейтман интересна не тем, что задним числом соответствует нашим представлениям о том, какой должна была быть «женщина, которой не дали голоса». Этот голос у нее как раз был — резкий, иронический, нервный, иногда злой, очень смешной и совершенно узнаваемый.

Первый ее роман, «Танец демонов» («Дер шейдим‑танц»), вышел в Варшаве в 1936 году; в английском переводе сына он получил название «Дебора». Второй, «Бриллианты» («Брильянтн»), появился в 1944 году и был связан уже с другим миром Крейтман — Антверпеном, торговлей алмазами, эмиграцией. Наконец, в Лондоне в 1949 году вышел «Йихес» — последний ее сборник рассказов. В английском переводе 2004 года его назвали Blitz and Other Stories («Блиц и другие рассказы»), выдвинув на первый план лондонскую военную часть книги.

Русское название «Родословная», если оно будет окончательным, достаточно удачно возвращает нас к смыслу оригинала. Идишское «йихес» трудно вместить в одно русское слово. Это происхождение, родовитость, родословная, семейное достоинство, заслуги предков — тот символический капитал, который человек получает не за собственные достижения, а потому что принадлежит к определенной семье. Это все то, что достается человеку вместе с именем, от рождения, и от чего уже невозможно полностью отказаться.

Для Эстер Крейтман такое название болезненно точно.

Она принадлежала к семье Зингер — и всю жизнь одновременно и получала это наследство, и боролась с ним. Ей достались раввинский дом, польское еврейство, идиш, религиозная традиция, бедность, семейная память, литературный талант — и братья, чья слава впоследствии заслонила ее собственную. Даже ее посмертное возвращение долго происходило через них: «сестра Исроэла‑Иешуа», «сестра Башевиса», возможный прообраз Йентл.

Но «Йихес» особенно важен именно потому, что позволяет наконец перевернуть эту оптику.

Это не книга сестры Зингеров. Это книга Эстер Крейтман.

Четырнадцать рассказов соединяют два мира ее жизни: еврейские местечки Польши, из которых она вышла, и лондонский Ист‑Энд, где прошла большая часть ее взрослой жизни. Между ними лежат эмиграция, Первая мировая война, разрушение европейского еврейства, Вторая мировая, лондонский Блиц. Поэтому старый мир у Крейтман уже не просто прошлое, которое можно ностальгически вызвать из небытия. Он все время сталкивается с настоящим — ассимиляцией, бедностью, классовыми различиями, смешанными браками, попыткой стать кем‑то другим и невозможностью окончательно перестать быть тем, кем ты был.

И здесь обнаруживается еще один парадокс Крейтман. Женщина, столько сил потратившая на освобождение от мира своего детства, совсем не безразлична к его исчезновению. Напротив, в поздней прозе она бывает беспощадна к людям, которые легко отказываются от еврейской принадлежности, языка, памяти, самого идишкайта. Получается история гораздо сложнее привычного нарратива об освобождении женщины от традиционного общества. От родословной можно бежать. С ней можно спорить. Ее можно ненавидеть. Она может калечить. Но отсутствие корней тоже оказывается утратой.

В этом смысле название книги неожиданно описывает и судьбу самой Крейтман.

Когда Ари Л. Голдман писал о ней в The New York Times в 1991 году, к столетию писательницы, главным фактом ее литературной биографии было забвение. Клайв Синклер тогда с полным основанием мог сказать, что после смерти ее «совершенно забыли». Тридцать пять лет спустя эта фраза уже не соответствует действительности. Крейтман читают, переиздают и исследуют как самостоятельного автора, а не только как биографическую сноску к двум братьям.

Но на русском языке встреча с ней только начинается.

И может быть, именно поэтому «Родословная» — лучший текст для первой встречи. Не потому, что он окончательно объясняет Эстер Крейтман. Хорошая литература вообще плохо поддается окончательным объяснениям. А потому что здесь она сама распоряжается тем, что ей досталось: семьей, языком, польским еврейским миром, Лондоном, войной, изгнанием, женской судьбой, еврейской памятью. Теперь, через семьдесят два года после смерти Эстер Крейтман, ее наследие впервые приходит к русскому читателю.