От тех книг, которые бросали в огонь на Кампо-деи-Фьори в Рош а-Шана 5314 года, ничего не осталось. Мы не знаем имен большинства людей, которые держали их в руках, учили по ним, спорили над ними, делали пометки на полях. Мы не знаем, кто набирал эти страницы, кто переплетал тома, кому они принадлежали… А буквы — улетели… Через 473 года я стою на том самом месте с сыновьями… И я занимаюсь тем, что эти буквы снова становятся страницами, складываются в тома Талмуда, печатаются и попадают в руки людей

Для Лиры обращение к еврейской экзегезе было необходимой частью буквального смысла (sensus litteralis). Он исходил из того, что Танах — исторический источник, а значит нужно учитывать оригинальные значения слов на иврите и арамейском. Глубокая заинтересованность в древнееврейском языке и еврейской традиции комментария, отличающая этого автора, ярко воплощает ту удивительную традицию, которую сегодня мы бы назвали христианско-иудейским диалогом Средневековья

Аман — агагитянин, потомок Амалека. Мордехай, по‑видимому, понимает, с кем имеет дело. И его отказ не религиозный запрет, а отказ признать достоинство человека, который ненавидит его народ. Это жест идентичности — и в этом поступке есть то, чего не хватает евреям в рассеянии: чувство собственного достоинства. Связь с прошлым. То, что удерживает народ от растворения. Без этого евреи действительно становятся «рассеянными и разделенными»

Для меня Молчанов был абсолютным королем телевидения. И этот король, кроме всего прочего, говорил о евреях... Мы — и здесь редкий случай, когда я сознательно хочу сказать именно «мы», — были невероятно благодарны Молчанову. То сочувствие, та эмпатия, та солидарность, которые он проявлял — не только к евреям, конечно, но в этом случае особенно очевидно к евреям, — вызывали во мне, в моем отце, в наших родственниках и друзьях чувство глубокой благодарности

Исход начинается не с казней, не с моря и не с бегства. Он начинается с того, что кто‑то входит к сильному и произносит требование, которое не опирается ни на оружие, ни на договор. «Отпусти Мой народ»: это утверждение, что у фараона есть предел. В библейском понимании свобода начинается с признания того, что власть не абсолютна

Сначала случился разговор с сыном‑подростком, который прямо спросил: «Папа, это правда, что ты помогаешь Гитлеру?» Потом в отделе появилась молодая женщина, приехавшая из Германии. И, наконец, стали доходить слухи — уже даже не слухи, а знание — о том, что происходит с евреями в Германии и на оккупированных территориях. И тогда пришло понимание: каждое нерассмотренное заявление — это не нейтралитет, а соучастие

Его бесконечные скрипачи на крышах — это люди, которых поднимает искусство, их внутренний мир, их, если хотите, еврейское состояние. Его молящиеся, его раввины с этрогом и четырьмя растениями — все они взлетают над своей реальностью: над погромами, которые Шагал тоже изображал, и над катастрофами, которые обрушатся на еврейский народ позднее.

Боттичелли сознательно избегает изображения чудес, которые позже станут центральными в истории Моисея. Его интересует не сфера сверхъестественного, а этическое формирование личности. В этом он удивительно близок еврейскому прочтению Танаха, где величие пророка определяется не количеством чудес, а способностью нести бремя народа и закона

Рембрандт разрушает традиционный образ борьбы и предлагает иной: бороться с Богом — значит удерживать благословение, а не побеждать. У Рембрандта борьба становится не внешним событием, а внутренним: человек борется с тем, что его удерживает, и ищет того, что его назовет. Бог у Рембрандта — не всепоглощающий свет, а Тот, Кто принимает усилие человека

Это радикально иной образ Бога, чем у средневековых христианских художников. И, что удивительно, Рембрандт оказывается здесь ближе всего к мидрашистской идее. Свет не нисходит сверху, а исходит из самой трапезы, отражаясь в лицах гостей. Рембрандт тем самым невольно выражает ту самую идею, которую Талмуд формулирует предельно просто: Гостеприимство важнее, чем встреча Шхины

Борьба двух взглядов: взгляд Каина, полный ненависти, и взгляд Авеля, устремленный вверх. В этом контрасте заключена суть человеческой драмы, которая в XVII веке начинает пониматься как драма выбора при непосредственном отсутствии Божественного Судии

Посланник Любавичского Ребе, сына рабби Леви‑Ицхака, местный раввин Элхонон Коэн, занимаясь благоустройством святого места, увидел рядом, на заброшенной могилке, рассыпавшееся надгробие. Очевидно, через несколько лет никто и не вспомнил бы, что там была могила, ее сровняли бы с землей. Буквы напрочь стерлись. Но раввин стал выяснять, чья это могила. Люди помнили только, что там похоронен летчик — и всё. Посланник Ребе решил привести в порядок эту могилку. Оградили, а на плите написали: «Здесь похоронен еврей‑летчик»