Кажется, нигде я не видел столь буквального воплощения знаменитых слов Генриха Гейне: «Там, где сжигают книги, в конце концов начинают сжигать и людей». Здесь, на римской площади Кампо‑деи‑Фьори, эта фраза перестает быть метафорой.

17 февраля 1600 года на Кампо‑деи‑Фьори был казнен через сожжение философ Джордано Бруно. После восьми лет заключения и многолетнего процесса римская инквизиция признала его виновным в ереси. В числе обвинений были его богословские взгляды, расходившиеся с официальным учением католической церкви: он отрицал ряд ключевых догматов, высказывал идеи о бесконечности вселенной и множественности миров, по‑своему трактовал природу Бога и мироздания. Ему неоднократно предлагали отречься от своих взглядов, но он отказался.

Сегодня в центре площади стоит памятник Джордано Бруно, открытый в 1889 году. Он установлен почти на том самом месте, где был разведен костер. Для многих Бруно стал символом свободы мысли и права человека отстаивать свои убеждения даже перед лицом смертельной опасности. Независимо от отношения к его философии его судьба напоминает о том, насколько драматичной была история борьбы между свободой интеллектуального поиска и религиозной властью в Европе раннего Нового времени.

Но за 47 лет до Джордано Бруно здесь сжигали книги.

9 сентября 1553 года, в Рош а‑Шана 5314‑го, на этой площади по распоряжению папы Юлия III были публично сожжены многочисленные экземпляры Вавилонского Талмуда и других еврейских книг. Вслед за Римом подобные сожжения были устроены и в других итальянских городах. Это стало одним из самых тяжелых ударов по еврейской книжной культуре эпохи Возрождения и предшествовало усилению ограничений в отношении евреев, которые вскоре, в 1555 году, привели к созданию Римского гетто.

При этом здесь возникает еще одна, довольно неприятная ирония. Было бы слишком просто представить Джордано Бруно апостолом терпимости, которого тот же самый костер лишь случайно поставил рядом с сожженными еврейскими книгами. Его собственное отношение к евреям было далеким от терпимости. Бруно интересовался каббалой и еврейской философской традицией, но одновременно известен чрезвычайно резкими высказываниями о евреях и иудаизме. Исследователи спорят, следует ли приписывать самому Бруно реплики, вложенные им в уста персонажей философских диалогов, и у нас нет свидетельства, позволяющего утверждать, что он одобрил бы сожжение Талмуда на Кампо‑деи‑Фьори. Но также нет оснований предполагать, что этот костер вызвал бы у будущей жертвы инквизиции возмущение. Человек, ставший для потомков символом свободы мысли, совсем не обязательно признавал эту свободу за теми, чьи книги сожгли на площади за 47 лет до его собственного сожжения.

Сегодня об этом напоминает небольшая бронзовая плита, вмонтированная прямо в мостовую Кампо‑деи‑Фьори. На площади ее легко не заметить. Огромный Бруно возвышается над рынком, его видно издалека. Чтобы увидеть память о сожженном Талмуде, нужно смотреть под ноги.

В верхней части плиты выбиты слова: גליונין נשרפין ואותיות פורחות («Пергамент сгорает, а буквы возносятся ввысь»). Это слова из трактата «Авода зара» (18а). В талмудическом рассказе рабби Ханину бен Традиона римляне ведут на казнь, оборачивают свитком Торы, окружают связками хвороста и поджигают. Ученики спрашивают его: «Рабби, что ты видишь?» Он отвечает: «Пергамент сгорает, а буквы возносятся ввысь». На римской плите рядом указан итальянский перевод: I fogli bruciano ma le lettere volano («Листы сгорают, но буквы улетают»).

Ниже указана дата: Рош а‑Шана 5314 года. И еще одна строка: שאלי שרופה באש לשלום אבליך («Вопроси, о сожженная огнем, о благополучии скорбящих по тебе»). Это начало знаменитой кины рабби Меира из Ротенбурга, написанной после сожжения Талмуда в Париже в 1242 году. Там, на Гревской площади, были преданы огню 24 воза еврейских рукописей. Рабби Меир обращается к Торе как к живому существу — к «сожженной огнем» — и просит ее вопросить о благополучии тех, кто ее оплакивает. Итальянская надпись переводит эту строку довольно свободно: Invoca la pace per chi piange il tuo rogo («Молись о мире для тех, кто оплакивает твое сожжение»).

Получается удивительная цепочка памяти. На римской мостовой в нескольких строках соединены три эпохи. Римляне сжигают рабби Ханину вместе со свитком Торы — и он видит, как буквы покидают горящий пергамент. В Париже XIII века горят 24 воза Талмуда — и рабби Меир из Ротенбурга пишет свою кину. В Риме XVI века снова горит Талмуд — и через четыре с половиной столетия на месте костра появляются слова рабби Ханины и рабби Меира.

Сама плита появилась здесь в 2011 году.

Бруно ждал меньше. Памятник ему поставили 289 лет спустя после казни.

Сожжение Талмуда ожидало своего памятного знака 458 лет. И даже теперь это не монумент посреди площади, а небольшая плита под ногами прохожих. Но, может быть, для памяти о книге в этом есть какая‑то особенная точность? Памятник требует, чтобы на него смотрели. Текст требует, чтобы его читали.

И вот я стою здесь с сыновьями.

Наверное, именно поэтому вся эта история вдруг перестает для меня быть историей. Можно было бы стоять на Кампо‑деи‑Фьори и рассуждать о свободе мысли, об инквизиции, о цензуре, о нетерпимости XVI века. Все это было бы правильно.

Но я стою возле этой плиты с моими сыновьями — и я издаю Талмуд. Тот самый Талмуд, который здесь сжигали. Я думаю о том, насколько буквально исполнились слова рабби Ханины. Пергамент действительно сгорел. От тех книг, которые бросали в огонь на Кампо‑деи‑Фьори в Рош а‑Шана 5314 года, ничего не осталось. Мы не знаем имен большинства людей, которые держали их в руках, учили по ним, спорили над ними, делали пометки на полях. Мы не знаем, кто набирал эти страницы, кто переплетал тома, кому они принадлежали.

А буквы — улетели.

Через 473 года я стою на том самом месте с сыновьями. Мы можем открыть «Авода зара» и прочесть те самые слова: «Пергамент сгорает, а буквы возносятся ввысь». Можем открыть кину Маарама из Ротенбурга и прочесть: «Вопроси, о сожженная огнем, о благополучии скорбящих по тебе». И я занимаюсь тем, что эти буквы снова становятся страницами, складываются в тома Талмуда, печатаются и попадают в руки людей.

Наверное, прежде я никогда не имел случая именно физически ощутить профессию издателя.

Гейне оказался страшно прав: между сожжением книги и сожжением человека существует связь. На Кампо‑деи‑Фьори для понимания этого достаточно пройти несколько шагов от маленькой плиты, вмонтированной в мостовую, к огромному темному памятнику Джордано Бруно.

Но эта площадь несет в себе и другое свидетельство — гораздо более древнее, чем слова Гейне: «Пергамент сгорает, а буквы возносятся ввысь».

Вот я стою на месте, где сжигали Талмуд. Рядом со мной мои сыновья. И я издаю Талмуд.