Что самое страшное в кризисе веры? О чем напоминает шофар? И какой самый важный вопрос накануне Рош а-Шана?  Главный редактор «Лехаима» Борух Горин читает Тору накануне еврейского нового года.

Глава «Ваелех» — одна из самых коротких в Торе, но происходит в ней событие огромного масштаба. Моше прощается с народом. Ему сто двадцать лет, он знает, что не перейдет Иордан, передает руководство Йеошуа, записывает Тору и велит читать ее всему народу раз в семь лет. Но почти в самом конце жизни Моше Бог говорит ему нечто гораздо более тревожное. После его смерти народ отступит от Завета, придут бедствия, и наступит состояние, которое Тора называет «сокрытием лица» Бога. 

Именно об этом я хотел бы сегодня поговорить — накануне Рош а-Шана, когда мы снова провозглашаем Всевышнего Царем мира.

* * *

Есть религиозный кризис, который легко сформулировать: человек перестал верить в Бога. Но гораздо чаще кризис устроен иначе. Человек верит в Бога — и не понимает, где Он. Ты молишься и не слышишь ответа. Ты видишь несправедливость и не видишь вмешательства. Ты ждешь, что события сложатся в понятную картину, — а они не складываются. И тогда вопрос звучит уже не «есть ли Бог?», а гораздо болезненнее: «если Он есть — почему Он молчит?»

И удивительно, что сама Тора не только знает этот вопрос, но вкладывает его в уста Израиля. В «Ваелех» сказано (Дварим 31:17):

וְחָרָה אַפִּי בוֹ בַיּוֹם הַהוּא וַעֲזַבְתִּים וְהִסְתַּרְתִּי פָנַי מֵהֶם וְהָיָה לֶאֱכֹל וּמְצָאֻהוּ רָעוֹת רַבּוֹת וְצָרוֹת וְאָמַר בַּיּוֹם הַהוּא הֲלֹא עַל כִּי אֵין אֱלֹהַי בְּקִרְבִּי מְצָאוּנִי הָרָעוֹת הָאֵלֶּה׃

«И возгорится Мой гнев на него в тот день, и оставлю Я их, и скрою Мое лицо от них… и постигнут его многие беды и несчастья, и скажет он в тот день: не потому ли, что нет Бога моего среди меня, постигли меня эти беды?»

Мне здесь кажутся чрезвычайно точными слова: אֵין אֱלֹהַי בְּקִרְבִּי — «нет Бога моего среди меня». Человек не обязательно утверждает, что Бога нет. Он говорит другое: я больше не обнаруживаю Его внутри своей жизни. Мир продолжает существовать, но Божественное присутствие перестало быть для меня очевидным.

И вот здесь текст делает неожиданный поворот. Казалось бы, человек наконец понял, что с ним произошло. Но следующий стих говорит (Дварим 31:18):

וְאָנֹכִי הַסְתֵּר אַסְתִּיר פָּנַי בַּיּוֹם הַהוּא עַל כָּל הָרָעָה אֲשֶׁר עָשָׂה כִּי פָנָה אֶל אֱלֹהִים אֲחֵרִים

«А Я сокрытием сокрою Мое лицо в тот день за все зло, которое он сделал, ибо обратился к другим богам».

Почему дважды — הַסְתֵּר אַסְתִּיר, «сокрытием сокрою»? И почему после того, как человек уже почувствовал отсутствие Бога, Тора говорит о еще одном сокрытии?

Хазаль связывают именно этот стих с Эстер. В трактате Хулин 139б мудрецы спрашивают: אֶסְתֵּר מִן הַתּוֹרָה מִנַּיִן? — «Где Эстер указана в Торе?» И отвечают: וְאָנֹכִי הַסְתֵּר אַסְתִּיר. Это игра слов между именем Эстер и словом הסתר — «сокрытие», но смысл глубже игры слов. В Мегилат Эстер спасение происходит без открытого чуда: цепь событий можно прочитать как Провидение, а можно — как невероятное стечение обстоятельств. Бог действует так, что человек сохраняет возможность сказать: «просто совпало».

И это гораздо ближе к нашему религиозному опыту, чем открытое чудо. Большинство из нас не живет в мире рассеченного моря и манны, падающей с неба. Мы живем в мире, в котором Бог почти всегда оставляет человеку возможность не заметить Его.

Но двойное сокрытие позволяет сделать еще один шаг. Есть состояние, когда Бог скрыт — и человеку от этого больно. Он спрашивает: «Где Ты?» Он молится и не получает ответа, спорит, сердится, иногда предъявляет Богу претензии. Это тяжелое состояние, но человек все еще обращен к Богу. Пока я спрашиваю «Где Ты?», я еще разговариваю с Тем, Кого не вижу.

А есть состояние гораздо опаснее: Бог скрыт — и мне уже все равно. Я больше не спрашиваю, где Он. Первое сокрытие — когда я не вижу Бога. Второе — когда от меня скрыт сам факт того, что я Его не вижу. Я настолько привык жить без ощущения Его присутствия, что отсутствие перестало ощущаться как отсутствие. 

Есть замечательный хасидский текст — в книге «Дегель махане Эфраим», в главе «Ваелех», рабби Моше Хаим Эфраим из Судилкова, внук Бааль-Шем-Това, объясняя именно наш стих «А Я сокрытием сокрою Мое лицо», приводит притчу о царе.

Царь спрятался в своем дворце, но перед дворцом поставил множество преград. Стены, огонь, реки — все, что должно было остановить человека, пытающегося добраться до него. И сын царя должен пройти через все эти препятствия, чтобы попасть к отцу. Один человек видит перед собой стену — и останавливается. Другой решается пройти дальше, доходит до реки — и возвращается. Третий преодолевает реку, но пугается огня.

Но умный сын царя думает иначе. Он говорит себе: не может быть, чтобы мой отец, который любит меня, действительно хотел навсегда отгородиться от меня всеми этими стенами. Значит, за преградами скрывается что-то другое. Значит, сами преграды — часть испытания. И он идет вперед. И оказывается, что стены были обманом зрения. Огонь был обманом зрения. Реки были обманом зрения. Стоило сыну решиться пройти сквозь них — и они исчезали. А за ними все это время находился отец.

И рабби Моше Хаим Эфраим говорит: в действительности сокрытия не было. Царь никуда не уходил. Отец все время находился там же. Сокрытие существовало со стороны сына, которому казалось, что между ним и отцом стоят непроходимые стены. Именно поэтому слова «А Я сокрытием сокрою» можно прочитать парадоксально: даже внутри сокрытия находится «Я». Сам Бог присутствует внутри того, что переживается человеком как Его отсутствие. 

Автор «Дегель махане Эфраим» сам заканчивает это толкование связью с Рош а-Шана. Он говорит о состоянии сокрытия, а затем — о возможности удостоиться «света лица Царя жизни». То есть связь между нашим стихом и Рош а-Шана — не наша красивая ассоциация. Она находится уже внутри самого раннего хасидского источника.

Но здесь можно сделать еще один шаг — от внука Бааль-Шем-Това к его правнуку, рабби Нахману из Брацлава. В «Ликутей Моаран», часть II, учение 12, рабби Нахман говорит о человеке, который упал настолько низко, запутался в таких сомнениях и оказался в таком духовном месте, что смотрит вокруг и спрашивает: «Где здесь Бог? Где место Его славы?»

Рабби Нахман заявляет: сам этот вопрос уже является началом подъема. Он объясняет: когда человек видит, насколько он далек, и начинает искать Бога — «Где место Его славы?» — самим поиском он уже снова связывает себя с Ним. Рабби Нахман называет это началом его исправления и возвращения: именно потому, что человек ищет и тоскует по Божественному присутствию, падение начинает превращаться в подъем. 

Получается удивительный диалог двух ранних хасидских учителей. «Дегель махане Эфраим» говорит: ты видишь стены и думаешь, что за ними нет Царя. Но Царь все время там. А рабби Нахман добавляет: если ты все еще спрашиваешь, где Царь, значит, ты уже идешь к Нему.

И тогда совершенно меняется наше представление о кризисе веры. Мы привыкли думать, что вопрос «Где Бог?» свидетельствует о слабости веры. Человек сомневается, не чувствует Бога, требует ответа — значит, с его верой что-то произошло. Хасидизм предлагает почти противоположную мысль.

Опасен не вопрос. Опасно отсутствие вопроса.

Пока человек кричит: «Где Ты?» — он все еще ищет. Пока он сердится на Бога — Бог все еще присутствует в его сознании. Пока ему больно от молчания — он еще слышит молчание. Настоящее двойное сокрытие начинается тогда, когда стены стали настолько привычными, что человеку уже не приходит в голову спросить, кто находится за ними.

И вот здесь я бы вернулся к Рош а-Шана. Шофар не разрушает стены объяснениями. Он вообще ничего не объясняет. Он просто заставляет человека остановиться перед стеной и впервые за долгое время вспомнить: за этой стеной есть Царь.

И тогда первый вопрос, который рождается после звука шофара, может оказаться важнее любого готового ответа: «Где Ты?»

Самое страшное состояние веры — не тогда, когда человек кричит Богу: «Где Ты?» Самое страшное — когда этот вопрос больше не приходит ему в голову.

Именно здесь «Ваелех» встречается с Рош а-Шана. Мы привыкли говорить о Рош а-Шана прежде всего как о Дне суда. Но центральная тема молитвы Рош а-Шана — מלכויות, царство Бога. В Мусафе мы говорим: מְלוֹךְ עַל כָּל הָעוֹלָם כֻּלּוֹ בִּכְבוֹדֶךָ — «Царствуй над всем миром во славе Своей».

Фраза странная. Разве Бог перестал быть Царем? Конечно нет. Изменение должно произойти не в Боге, а в человеке. Проблема не в том, что Царь перестал царствовать. Проблема в том, что подданный перестал замечать царство. Поэтому Малхийот можно услышать как просьбу: дай мне снова жить в мире, в котором Твое царство для меня реально.

И здесь становится понятнее шофар. Рамбам в «Мишне Тора», «Законы тшувы» 3:4, подчеркивает: сама заповедь трубить в шофар — גְּזֵרַת הַכָּתוּב, установление Писания, но в ней заключен намек:

עוּרוּ יְשֵׁנִים מִשְּׁנַתְכֶם וְנִרְדָּמִים הָקִיצוּ מִתַּרְדֵּמַתְכֶם וְחַפְּשׂוּ בְּמַעֲשֵׂיכֶם וְחִזְרוּ בִּתְשׁוּבָה וְזִכְרוּ בּוֹרַאֲכֶם

«Пробудитесь, спящие, от вашего сна, и дремлющие, очнитесь от вашей дремоты; исследуйте свои поступки, возвратитесь в тшуве и вспомните вашего Творца».

Последние слова — וְזִכְרוּ בּוֹרַאֲכֶם, «вспомните вашего Творца», — почти точно описывают лекарство от הַסְתֵּר אַסְתִּיר. Рамбам не говорит здесь с убежденным атеистом. Он говорит с человеком, который уснул. Творец никуда не исчез; исчезло внимание человека к Нему.

Дальше Рамбам описывает этих спящих еще резче: אֵלּוּ הַשּׁוֹכְחִים אֶת הָאֱמֶת בְּהַבְלֵי הַזְּמַן — «это те, кто забывает истину в суете времени». Не обязательно отвергать истину. Достаточно быть настолько занятым, чтобы больше о ней не вспоминать. Жизнь может быть заполнена делами, встречами, сообщениями, тревогами, деньгами, политикой, новостями — и именно эта заполненность создает пустоту, в которой вопрос о Боге постепенно перестает звучать.

Шофар тогда становится не сообщением новой информации. Он ничего не объясняет. В нем вообще нет слов. Иногда проблема человека не в том, что он не знает еще одного аргумента. Он знает достаточно. Проблема в том, что знание перестало быть живым. Поэтому нужен не новый тезис, а пробуждение.

Но «Ваелех» предлагает еще более удивительный ответ на вопрос, что делать в состоянии сокрытия. Сразу после слов וְאָנֹכִי הַסְתֵּר אַסְתִּיר Бог говорит Моше (Дварим 31:19):

וְעַתָּה כִּתְבוּ לָכֶם אֶת הַשִּׁירָה הַזֹּאת וְלַמְּדָהּ אֶת בְּנֵי יִשְׂרָאֵל שִׂימָהּ בְּפִיהֶם לְמַעַן תִּהְיֶה לִּי הַשִּׁירָה הַזֹּאת לְעֵד בִּבְנֵי יִשְׂרָאֵל

«А теперь запишите себе эту песнь, и научи ей сынов Израиля, вложи ее в их уста, чтобы эта песнь была Мне свидетельством среди сынов Израиля».

Раши поясняет к этому стиху, что «эта песнь» — это следующая глава, «Гаазину», от «Внемлите, небеса» до ее завершения. Но для нашей темы важна сама последовательность. Бог говорит: Я скрою лицо — а теперь запишите песню. Как будто ответом на молчание Бога становится человеческая способность сохранить Его слова в памяти и в устах.

Тора объясняет, зачем это нужно (Дварим 31:21): וְעָנְתָה הַשִּׁירָה הַזֹּאת לְפָנָיו לְעֵד כִּי לֹא תִשָּׁכַח מִפִּי זַרְעוֹ — «и отзовется эта песнь перед ним как свидетель, ибо не забудется она в устах его потомства». Иногда человек не получает объяснения происходящего. Но ему оставляют текст, память, песню, слова, которые можно передать ребенку. Есть моменты, когда вера существует не как ясность, а как верность памяти.

И здесь пересечение с Рош а-Шана становится еще глубже. Один из центральных разделов Мусафа называется זכרונות — «воспоминания». Разумеется, Бог не страдает забывчивостью. В библейском и молитвенном языке «помнить» означает сделать прошлое действующим в настоящем. Мы просим, чтобы Завет, Акеда, связь Бога с человеком не оставались архивом. И одновременно сами должны сделать то же самое: וְזִכְרוּ בּוֹרַאֲכֶם — «вспомните вашего Творца».

Получается, что Рош а-Шана — это борьба не столько с неверием, сколько с забыванием. Состояние הַסְתֵּר אַסְתִּיר опасно потому, что человек способен устроиться внутри него вполне комфортно. Он может работать, строить планы, любить, путешествовать, спорить, читать новости — и совершенно перестать замечать, что из его мира исчезло измерение присутствия Бога.

Но если Бог Сам говорит «Я сокрою Мое лицо», что вообще можно требовать от человека? «Ваелех» не требует притворяться, будто сокрытия нет. Тора сама называет его сокрытием. Она не говорит: если ты настоящий верующий, ты всегда будешь ощущать Бога. Напротив: она заранее описывает состояние, когда человек скажет אֵין אֱלֹהַי בְּקִרְבִּי — «нет Бога моего среди меня».

Но она оставляет человеку то, что можно делать и тогда: помнить, учить, передавать, произносить слова Торы, петь песнь, возвращаться к Завету. И, самое главное, не объявлять молчание доказательством отсутствия.

Может быть, именно здесь проходит граница между детской и взрослой верой. Детская вера часто строится по простой схеме: я обращаюсь к Богу — Бог отвечает; я делаю правильное — получаю правильный результат; я прошу знак — знак приходит. Но жизнь неизбежно разрушает такую арифметику. Взрослая вера начинается там, где отношения способны пережить отсутствие немедленного ответа.

И именно с этим мы приходим в Рош а-Шана. Мы говорим: מְלוֹךְ עַל כָּל הָעוֹלָם כֻּלּוֹ בִּכְבוֹדֶךָ — «Царствуй над всем миром во славе Своей». Но, может быть, настоящая просьба звучит так: дай мне снова увидеть Твое царство. Не обязательно измени мир так, чтобы все стало мне понятно. Не обязательно ответь на все мои вопросы. Не обязательно объясни мне, почему произошло то, что произошло. Но не дай мне привыкнуть к Твоему отсутствию.

Потому что пока я спрашиваю: «Где Ты?» — между нами еще существует связь. Пока мне больно от сокрытия — сокрытие еще не полное. Настоящий הַסְתֵּר אַסְתִּיר начинается тогда, когда Бог молчит, а я больше не замечаю тишины.

И, может быть, именно поэтому Рош а-Шана начинается для нас не с объяснения. Он начинается со звука. Без слов. Шофар ничего нам не объясняет. Он просто будит человека, который настолько привык к тишине, что перестал понимать, что вокруг тихо.

И тогда главный вопрос перед Рош а-Шана оказывается не только: «Почему Бог молчит?» Гораздо страшнее другой: «А слышу ли я еще Его молчание?»