Под сенью креста и полумесяца: религиозный конфликт
Книга «Под сенью креста и полумесяца» Марка Р. Коэна стала ответом на полярные мнения об иудео-мусульманских отношениях в Средние века, бытовавшие в исторической литературе. Пытаясь противостоять как мифу о межконфессиональной утопии, так и антимифу о непрерывных жестоких гонениях, автор с помощью сравнительно-исторического метода объясняет, почему исламский мир Средневековья, в особенности в период от становления ислама до эпохи мамлюков, был намного более безопасным для евреев, чем жизнь в северной части христианской Европы. «Лехаим» знакомит с фрагментами из книги.
Вероятно, религиозный конфликт играл формообразующую, если не центральную роль в иудео‑христианских и иудео‑мусульманских отношениях в Средние века. Поэтому я начну с анализа религиозного фактора и, прежде всего, с описания и сравнения первых встреч христианства и ислама с иудаизмом и евреями. Я хочу определить, могут ли различия объяснить контраст в судьбе европейского и ближневосточного еврейства в Средние века. Мы увидим, что компаративный подход в состоянии поведать многое о долгой истории взаимоотношений между каждой из двух новых религий и их еврейской предшественницей. В главе 9 мы рассмотрим межконфессиональную полемику — важную сторону иудео‑христианских и иудео‑исламских отношений, которая выросла из первых столкновений между религиями и изменилась в течение Средних веков.
Раннее христианство и евреи
Христианство возникло как радикальное мессианское движение в рамках иудаизма. Оно было одной из нескольких разновидностей иудаизма, сосуществовавших до того, как разрушение римлянами Второго Храма проложило путь для распространения раввинистического иудаизма — религии без жертвоприношений. Эта мессианская группа — ее первым главой был еврей, Иисус из Назарета, которого считали посланным Богом спасителем человечества, — представляла собой большую опасность для сложившихся отношений между еврейским руководством (теми, кого Новый Завет называет фарисеями и саддукеями) и римским правительством. Новаторские, социально‑революционные толкования христианством некоторых наиболее фундаментальных принципов иудаизма были особенно опасны для еврейских лидеров, чью власть римляне уже ограничили. Неудивительно, что некоторые евреи выступали сначала против Иисуса и его учеников, а потом против последователей появившейся церкви, многие из которых были евреями. Оскорбления сыпались на неофитов со стороны скептически настроенных евреев, и сотрудничество отдельных евреев с римскими властями указывает на напряжение, существовавшее в иудео‑христианских отношениях на этом раннем этапе. Их цель состояла в том, чтобы уничтожить Иисуса, которого считали опасной фигурой, и преследовать его учеников, — об этом мы узнаем из такого тенденциозного источника, как Евангелия, но не приходится сомневаться, что они отражают состояние дел в это время.
Напряжение нарастало в последующие столетия — эпоху апостолов и отцов церкви, по мере того как церковь боролась за выживание, а потом росла на глазах у враждебно настроенных евреев и подозрительной, часто агрессивной римской языческой администрации. Марсель Симон подробно изучил эту фазу иудео‑христианского конфликта . Павел, еврей и апостол христианства, расширил доктринальную пропасть между иудаизмом и христианством, чтобы привлечь в новую религию неевреев. Представляется, что его главная новация состоит в признании бессмысленности еврейского права, по крайней мере для обращенных из язычников . Очень немногое в корпусе высказываний, которые приписывают Иисусу, указывает на то, что сам он выступал за отмену еврейского закона . Раннехристианские мыслители, однако, категорично провозглашали доктрину о том, что еврейский закон изжил свой век. Они насаждали идею о дихотомии буквы (закона, тесно связанного с грехом) и духа (веры в Христа, искупителя грехов). Закон стали считать “в принципе хорошим, но неудачным в практическом применении” . Христианство последовательно заменяло еврейский закон новыми нормами поведения, восходящими к Христу. По этой схеме Моисеев закон считался лишь шагом на пути к окончательному духовному и мессианскому совершенству воплощения.
Вторым принципиальным отходом христианства от иудаизма стало оспаривание претензии евреев на богоизбранность. Раннее христианство потерпело поражение в попытке привлечь на свою сторону широкие массы евреев, у большинства из которых оставались сомнения в легитимности христианского innovatio. Рим, со своей стороны, рассматривал христианство как незаконное объединение, но держался за существующее сотни лет юридическое признание иудаизма. Отклоняя еврейские и римские обвинения в революционных новациях, раннехристианские мыслители учили, что в христианстве на самом деле нет ничего нового и оно просто исполняет пророчества иудаизма. Христианские теологи интерпретировали весь Ветхий Завет как пророчество о Христе и церкви. Таким образом, с помощью аллегорической (или “духовной”) экзегезы любой фрагмент из еврейской Библии можно представить как прообраз чего‑либо христианского . Дрова, которые несет Исаак (Ицхак) к месту, где Бог повелел Аврааму принести в жертву сына (Берешит, 22:6), напоминают о кресте; Симеон и Левий перерезали жилы тельца (Берешит, 49:6) совсем как книжники и фарисеи прибили ноги Иисуса к кресту . Претензия церкви на то, что она представляет новый (и истинный) Израиль, исполняя слова Божьи, произнесенные в Ветхом Завете, через Новый Завет, положила начало концепции, которая в итоге изменила место иудаизма в историческом порядке вещей.
Успех не пришел к церкви сразу, и достичь его без внутренних разногласий тоже не удалось. Еще почти три столетия должны были пройти, прежде чем христианская община избавилась от своего маргинального статуса и поднялась до ранга официальной государственной религии. Однако неверно будет представлять ее путь к признанию как цепь бесконечных преследований со стороны римлян. Поначалу, когда границы между христианами и евреями были еще не вполне понятны даже большинству христиан, римским властям нелегко было начать широкомасштабные и продолжительные гонения. В конце III века император Диоклетиан обрушился на христиан с жестокостью, которая породила новый тип мучеников. Некоторые церковные писания обвиняют евреев в том, что они физически преследовали христиан . Марсель Симон утверждает, что евреи, особенно в Палестине, где они до сих пор сохраняли некую видимость власти, вероятно, действительно преследовали христиан, а также снабжали римские власти информацией, чтобы помочь тем проводить репрессии. С течением времени римское правительство стало играть в преследованиях ведущую роль, а участие евреев свелось к индивидуальным или локальным выступлениям .
В любом случае, нестираемая память о евреях, преследующих христиан, навсегда сохранилась в христианском сознании. Эта память в сочетании с хрестоматийными сетованиями Ветхого Завета на враждебность сынов Израиля к Моисею (Моше) и пророкам, а также новозаветными рассказами о гонениях евреев на Иисуса и его учеников впоследствии будет обогащать фантазии о том, как евреи обижают христиан, и, в свою очередь, оправдывать агрессивный христианский ответ, как словесный, так и физический, иудаизму и евреям.
Если римские гонения и еврейская враждебность несли в себе угрозу будущему христианской общины, то неугасающая привлекательность иудаизма в глазах язычников представляла иной род вызова. Крупные военные поражения от рук римских легионов в 70 году н. э. и еще раз в 135 году н. э. не ослабили тягу некоторых язычников к обращению в иудаизм. Любое приобретение для иудаизма становилось потерей для христианства. Например, отец церкви Тертуллиан (вторая половина II — начало III века) бранит язычников, которых привлекли еврейские обряды:
Разве многие из вас, побуждаемые восторгом поклонения небожителям, не шепчут слова молитв в направлении восхода солнца?.. То же самое вы исполняете и переходя из вашей религии в иную. Ибо иудеи почитают праздниками субботу и священную трапезу, в их обряды входит зажжение свечей и посты с опресноками, а также произнесение молитв на берегу, что, уж конечно, чуждо вашим богам .
Еврейский прозелитизм, видимо, продолжался в некоторых местах вплоть до IV века (хотя это тоже спорный вопрос), когда недавно принявшие христианство императоры, опасаясь угрозы со стороны иудаизма, начали издавать против него суровые законы . Позитивное отношение евреев к обращению в иудаизм язычников углубило враждебность христиан и усилило их мотивацию укротить евреев, когда шанс наконец представился.
Иудействование — усвоение христианами еврейских практик — само по себе было важнейшей причиной враждебности к евреям. На самом деле многие специалисты по истории раннего христианства считают иудействование среди христиан и язычников более важной причиной антииудейских настроений, чем богословские противоречия между христианством и иудаизмом . В первые столетия христианства многие верующие соблюдали субботу и отмечали Пасху (Песах) по еврейскому календарю и на еврейский манер. Более того, некоторые церковные идеологи защищали такие практики. Большинство, однако, высказывалось против, и было написано множество трактатов с активной антииудейской (а значит, и антиеврейской) установкой. Псевдо‑Киприан, который писал, видимо, в первой половине III века, объединил бескомпромиссный отпор иудействованию с едкими словами в адрес евреев: “Никогда нельзя будет христианам отклоняться с пути истинного и двигаться подобно невеждам за слепыми и бестолковыми евреями в отношении определения верного дня Пасхи” . В 386 и 387 годах против иудеев выступил антиохийский пресвитер Иоанн Златоуст. Не один исследователь обращал внимание на то, что словесные нападки Златоуста на евреев демонстрируют связь между страхом иудействования среди христиан и презрением церкви к евреям. Проповеди Златоуста адресованы христианам и рассчитаны главным образом на то, чтобы уберечь их от общения с евреями и от соблюдения еврейских праздников; эти тексты преисполнены ненависти к евреям:
Здесь, в синагоге, иудеи, говорящие о себе, что поклоняются Богу, отвращаются идолов, имеют и почитают пророков, этими словами устраивают только большую приманку и ввергают в свои сети людей простых и неразумных по их неосторожности… Пора уже показать, что там, в синагоге, живут и демоны, и не только в этом месте, но и в самих душах иудеев…
Так вы собираетесь в одно место с людьми, одержимыми демонами, имеющими в себе столько нечистых духов, воспитанными в смертоубийствах, и не ужасаетесь? Следует ли даже обмениваться с ними приветствиями и делиться простыми словами? Напротив, не должно ли отвращаться их, как всеобщей заразы и язвы для всей Вселенной? Какого зла они не сделали?
По словам М. Симона, Златоуст, “мастер антииудейской инвективы… превращает еврея в вечную фигуру, в персонаж; и это чудовищный, отвратительнейший тип, который неизбежно вызывает ужас во всяком, кто взглянет на него” . Но несмотря на то, что этот клирик “в том, что касается его антисемитизма, представляет собой исключительный случай для раннего христианства… и сугубо антиохийское явление”, он оказал существенное влияние как на современников, так и на будущие поколения. “Всякий раз, когда в сочинениях христианских авторов этого периода возникает еврейская тема, становятся видны следы отношения и методов Златоуста” . Его влияние продолжалось и после его смерти, а проповеди имели широкое хождение. Один историк, проведший тщательное исследование сочинений Иоанна Златоуста, придерживается мнения, что “проповеди иудействующих поддерживали и укрепляли антииудейские настроения, которые стали неотъемлемой чертой христианской традиции, и усиливали ненависть, враждебность и преследования” .
Антииудейские настроения Златоуста, приобретшие такую важность для последующей христианской мысли, могли бы привести к довольно быстрому искоренению иудаизма, если бы не решительное вмешательство Августина (354–430), епископа города Гиппон в Северной Африке. В своих сочинениях Августин разработал доктрину “свидетеля”, которая многие столетия обеспечивала выживание евреев в христианском мире. В своей рождественской проповеди на тему непризнания Иисуса “неверующими евреями” Августин в доказательство своей правоты ссылается на псалмопевца:
По этой причине евреи были изгнаны из собственного царства и рассеяны по всей земле таким образом, чтобы повсюду стать вынужденными свидетелями той веры, которую они ненавидели. На самом деле, даже утратив свой храм, свои жертвоприношения, свое священство и свое царство, они держались за свое имя и свой народ, соблюдая несколько древних обрядов, чтобы бездумно не смешаться с иноверцами, не погибнуть и не потерять истинного завета. Подобно Каину, который в гневе и гордыне убил своего праведного брата, они отмечены особым знаком, так что никто не может уничтожить их. Об этом определенно сказано в 58‑м псалме [59:11–17 по масоретскому тексту; 58:12–18 по cинодальному переводу]; где Христос, говоря человеческими устами, речет: “Было мне откровение от Бога о врагах моих: не умерщвляй их, чтобы не забыл народ мой твоего завета”. Как ни странно, но посредством этого народа, врага христианской веры, язычники получили подтверждение того, как предречен был Христос, возможно, с тем, чтобы, когда язычники увидят, сколь явно исполнились пророчества, они не подумали бы, что христиане сами составили Писание, ведь они услышат, как то, что они полагают уже случившимся, будет поведано как предсказание о Христе. Посему священные книги и сохраняются среди евреев, и тем самым Бог делает очевидным для нас, что он не умертвил наших врагов, то есть он не истребил их с лица земли, чтобы они не забыли Его завета, но читали его и соблюдали его. Они сохраняют его, хотя и лишь наружно, и тем самым исполняют то, что было суждено им, и хранят свидетельство для нас .
Разработанная Августином доктрина о свидетеле с ее прагматическим обоснованием отношения христианства к иудаизму, вероятно, умерила христианскую нетерпимость, но она не могла противостоять фундаментальной и потенциально опасной двойственности, существовавшей в определении отношения раннего христианства к Другому. В подталкивающей к размышлениям статье о библейских корнях нетерпимости в раннем христианстве Г. Струмза пользуется теориями социологов Трёльча и Вебера и концепцией Фрейда, указывая на одновременное сосуществование в Новом Завете и в сочинениях раннехристианских авторов “миролюбивой” и “полемической” тенденций. Наряду с заповедью “возлюби врага твоего” наблюдались ненависть и враждебность по отношению к тем, кто отвергал весть о спасении. Бытование христианства в несовершенном, еще не мессианском мире Римской империи IV века нейтрализовало “мирную” струю, поскольку противоречие между универсальной (“тоталитарной”) заповедью любви и остро ощущаемый упорный отказ евреев принять христианский закон порождали напряжение со стороны христиан. Ежедневно сталкиваясь с раздражающим еврейским присутствием, узаконенным римским правом — и подтвержденным, как мы можем добавить, Августиновым учением о свидетеле, христианство нашло выход этому напряжению в растущей религиозной нетерпимости .
Не нужно целиком соглашаться с католическим богословом Розмари Рейтер, что мощная антииудейская традиция у отцов церкви отражала характерное течение в раннем христианстве и что оно совсем немногим обязано влиянию языческого антииудаизма , для того чтобы разделить ее точку зрения о том, что конфликт с иудаизмом приобрел характер неотъемлемого идеологического ингредиента в христианском самоопределении . Быть христианином означало: 1) опровергать иудаизм на основании еврейского Писания; 2) верить, что обетования Ветхого Завета больше не применимы к народу Израиля; 3) подчеркивать, что упрямое сопротивление современных евреев объясняется исконно присущей им непокорностью, которая проявлялась еще в нежелании сынов Израиля отказаться от идолопоклонства и в их насмешках над собственными пророками; и 4) высмеивать христиан, которые приближаются к иудаизму, соблюдая его обычаи и ритуалы, и активно бороться с ними. Таким образом, в этом первом столкновении между иудаизмом и христианством мы видим конфликт религий, который обеспечил прецедент для дальнейших разногласий и трений в будущем.
Ранний ислам и евреи
Может ли сравнение раннего этапа иудео‑христианского конфликта с первой встречей между исламом и иудаизмом пролить свет на общий вопрос, почему иудео‑исламские отношения в Средние века были отмечены гораздо меньшим уровнем насилия, чем иудео‑христианские отношения? Можно провести — поверхностно — приблизительную параллель между распространением ислама и распространением христианства. Первая встреча между исламом и евреями представляет собой пример конфликта религий. Хотя Мухаммед, в отличие от Иисуса, не был рожден и воспитан в еврейской среде, у него, тем не менее, был контакт с иудаизмом, учение которого и почтение перед писаным Божественным откровением произвели на него глубокое впечатление. Как именно купец‑язычник из арабского племени, которое контролировало торговый город Мекку (местоположение Каабы, важнейшего языческого святилища в Северной Аравии), так много узнал об иудаизме, остается загадкой до сих пор . Справедливо утверждение, что в Коране можно обнаружить сильное христианское влияние, и нельзя не принимать в расчет стремление к монотеизму, присущее некоторым арабам в доисламской Аравии. Но даже неподготовленного читателя Корана поражает, до какой степени многое в нем перекликается с Библией и, что не менее важно, с мидрашем или со средневековым гомилетическим комментарием . В намерениях Мухаммеда нет ничего загадочного: он считал, что, если он воспользуется историями сынов Израиля и еврейскими обычаями, ему удастся привлечь на свою сторону еврейские кланы Медины; он также надеялся, что они присоединятся к мусульманской умме (общине), сохранив собственную веру. В так называемой Мединской конституции — пакте, который он заключил с арабскими и еврейскими племенами, жившими в этом оазисе, Мухаммед оговорил, что “у евреев своя религия, а у мусульман своя” . Иисус тоже надеялся, что его призыв будет услышан евреями и что он найдет последователей из числа своих соплеменников.
Так что существуют определенные сходные черты между тем, что делал Мухаммед в Медине, и ранними контактами между христианством и исламом. Существуют также важные и даже ключевые различия, часть которых указывает на большую степень конфронтации, существовавшую между христианами и евреями, а часть предполагает более гармоничное положение вещей. Обратимся к реакции евреев на Мухаммеда и ответ Пророка. Мухаммед, будучи арабом, а не евреем, и пророком, появившимся через столетия после прекращения библейской пророческой традиции, мог показаться еврейским кланам Медины разве что самозванцем, чье учение именем Бога лишь отдаленно напоминало библейский и раввинистический иудаизм. Более того, Пророк облек свое воззвание в вербальную форму, чуждую иудаизму и по структуре, и по риторике. Так что недовольство евреев Мухаммедом было выражено в чем‑то даже ярче, чем их антагонизм по отношению к Иисусу, который не утверждал, что он основывает новую религию, и который был и остался евреем.
Лишь очень небольшое число евреев Медины обратилось в ислам. Еврейские племенные поселения этого региона были полны враждебности по отношению к Мухаммеду. Совсем не удивительно, что Мухаммед потерял терпение и прибег к насилию, изгнав два из крупнейших еврейских кланов (один из них ушел в оазис Хайбар, где Мухаммед позже уничтожил его) и истребив почти всю мужскую половину третьего клана
В 624 г. Мухаммед осадил клан Бану Кайнука и вынудил его капитулировать. Формальным поводом послужило оскорбление, нанесенное, согласно некоторым источникам, евреем‑ювелиром женщине‑мусульманке. Члены клана бежали на территорию современной Сирии. Другой клан, Бану Надир, был также осажден и изгнан Мухаммедом в 625 г. (то ли из‑за отказа выплатить компенсацию за убитого, то ли из‑за умысла убить Мухаммеда); большинство его членов бежало в оазис Хайбар, около 160 км к северу от Ясриба, имея при себе только то имущество, которое можно было увезти на верблюдах. Хайбар был взят Мухаммедом в 628 г.; запрет евреям проживать на этих землях действует до сих пор. В 627 г. Мухаммед обвинил племя Бану Курайза в неоказании ему военной помощи, то есть нарушении Мединской конституции, осадил их, вынудил сдаться, после чего все мужчины племени, кроме тех, кто согласился принять ислам, были убиты, а дети и женщины проданы в рабство. — Примеч. редактора.
. Впоследствии исламская традиция многократно повторяла историю о предательстве Мухаммеда и ислама евреями Медины — этот мотив напоминает одну из основных тем иудео‑христианского конфликта
.
Для сторонников антимифа агрессия Мухаммеда против еврейских племен Медины является примером фундаментальной, неотъемлемо присущей исламу тенденции преследовать евреев. Памятуя о страданиях, выпавших на долю евреев в христианских странах, каковым образом были отомщены страдания Христа, некоторые поборники антимифа по аналогии представляют ислам с самого начала гораздо более антииудейски настроенным, чем христианство. Однако дальнейшая история демонстрирует гораздо менее зверские отношения между двумя конфессиями. Почему?
Рождение ислама
Обстоятельства рождения ислама в том, что касается его отношений с иудаизмом, хотя и отмечены конфликтом, фундаментально отличаются от истории начального христианства. Иисус, мессия (а для некоторых и Сын Божий) был распят. Его распятие, вину за которое христиане возлагают на евреев, в то время казалось равносильным отмене Божественного плана. Невзирая на позитивное искупительное толкование, которое придали смерти Христа его ученики в рамках концепции добровольной жертвы, убийство Иисуса все равно считалось непростительным грехом, о котором следует помнить вечно. Ранние экзегетические тексты, толкующие евангельский рассказ о распятии, называли еврея последним мучителем Христа. Этот сюжет, впоследствии воплощенный в длинной средневековой иконографической традиции и в пьесах о страстях Господних, дополнял сцену распятия отталкивающей, зловещей фигурой, стоящей у подножия креста и подносящей умирающему и страдающему от жажды Иисусу губку с горьким напитком из уксуса и желчи на конце длинной палки . В XII веке старое обвинение в деициде породило рассказы о ритуальных убийствах детей, с помощью которых евреи якобы отмечают и повторяют первый акт богоубийства.
Основатель ислама, наоборот, не объявлял себя ни мессией, ни божеством. Хотя евреи насмехались над Мухаммедом при его жизни, он умер естественной смертью. Так что, в отличие от христиан, у мусульман не было оснований для того, чтобы возлагать на евреев ответственность за гибель своего пророка. Тем не менее биографические рассказы о Пророке и мусульманская традиция (хадисы) рассказывают о покушениях евреев на жизнь Пророка . Об этих историях вспоминали всякий раз, когда мусульмане искали повод для подозрений в адрес своих современников‑евреев . Хотя в этой традиции отсутствует убийство пророка и она не подкреплена иконографией (в исламе иконография вообще запрещена), она обеспечивала неграмотные мусульманские массы наглядным описанием еврейской враждебности по отношению к Мухаммеду в Медине. Однако еврейско‑исламский конфликт не дошел до такого напряжения и ненависти, которые были характерны для конфликта между христианством и евреями.
Наблюдения Струмзы о двойственной природе христианских представлений об иудаизме и евреях заставляют нас отметить еще один важный контраст по сравнению с иудео‑мусульманскими отношениями. Параллель с исламом, в свою очередь, подкрепляет точку зрения Струмзы на христианство. В отличие от христианства с его сложными эмоциями любви и ненависти к врагу — иудаизму, ислам демонстрирует отсутствие всяких колебаний в отношении к неверным — евреям и христианам. Концепция джихада, подкрепленная прямыми указаниями сакральных источников, требовала от мусульман сражаться с врагом (а не любить его) — чем ислам и занимался особенно активно в ранний период своего существования. Линия фронта с христианами и зороастрийцами, жившими в “области войны” , была очень четко определена. По мере распространения завоеваний те представители народов Книги из их числа, которые попали под власть арабов, получили гарантию своих прав и защиту в пределах “области ислама” в обмен на послушание и уплату налогов. Впоследствии мусульмане обращались с евреями с презрением, но без той смеси любви и ненависти, которая так осложняла отношения христианства с иудеями. Будучи свободными от этой двойственности и лишенными христианского эсхатологического разочарования с момента обретения власти, мусульмане в меньшей степени, чем христиане, были склонны преследовать евреев, и им легче было смириться с присутствием евреев в своей среде. Более того, евреям позволили пользоваться достижениями ислама и даже участвовать в политической и интеллектуальной жизни общества большинства.
Другой контраст в обстоятельствах возвышения и утверждения двух новых религий лежит в сфере географии. В отличие от христианства, ислам возник на территории, лежавшей на периферии еврейского мира. Еврейские племена северной Аравии кочевали там веками вдали от центров раввинистического иудаизма в Палестине и Вавилонии. Более того, они не обладали демографической силой и общинным и институциональным единством евреев, живших в непосредственном окружении Иисуса. Евреи Аравии очень немного могли сделать для сопротивления росту новой веры и новой общины. Легкая победа ислама над аравийским иудаизмом была предрешена; а она, в свою очередь, помогла избежать такой острой формы продолжительного межконфессионального конфликта, которая характеризовала столетия борьбы раннего христианства за подавление демографически обширного и институционально мощного иудаизма. Даже в регионе Плодородного полумесяца, в самом сердце иудаизма, исламу с демографической точки зрения угрожало многочисленное автохтонное христианское и зороастрийское население, а не численно более скромные еврейские общины.
Раннему исламу, в отличие от раннего христианства, не нужно было бороться за признание со стороны такого агрессивного и мощного врага, как Рим. После Медины ислам одержал победу и превратился в основную религию Аравии. Столкновения, подобные тем, которые случались у ранних христиан с евреями, язычниками и римскими властями, быстро закончились после победы над сторонниками многобожия и подавления краткого движения “вероотступничества” (ридда) в некоторых арабских племенах сразу после смерти Пророка в 632 году, а также после покорения могущественных христианских городов на юге (особенно общины Наджрана).
Эта ситуация резко отличается от жесткой политики римских властей по отношению к отцам‑основателям христианства, в то время как их главный противник, иудаизм, продолжал пользоваться терпимым отношением. При таких условиях раннехристианские мыслители неизбежно стали утверждать превосходство христианства над иудаизмом в своих сочинениях и проповедях. В то же время римские гонения укрепили решимость христиан ослабить своего религиозного соперника. Как только христианство добилось официальной к себе терпимости, а потом, при Константине, и признания, кульминацией которого стало провозглашение его в 391 году официальной религией Римской империи , оно немедленно принялось реализовывать дотоле сдерживаемые антииудейские порывы .
Раннее христианство столкнулось с еще одной связанной с этим проблемой, совершенно не знакомой раннему исламу. Потерпев неудачу в попытке убедить всех евреев, что христианство исполнило мессианские обетования, данные в Библии Богом народу Израиля, молодое христианство присвоило идентичность Израиля — за счет евреев. Уже в сочинениях Павла церковь сосредоточила свое внимание на римлянах‑язычниках, проповедуя им, что они являются новым Израилем. Язычники, избранные Богом вместо старого Израиля, по известным словам Павла (Послание к Римлянам, 11), стали дикой оливой, привитой к старому оливковому дереву, чтобы заменить отломленные ветви (то есть потерявший веру и отвергнутый иудаизм); данный язычникам Новый Завет исполнил Божественные обетования Ветхого Завета. Однако, чтобы сделать эту точку зрения главенствующей, христианству понадобились целые поколения проповедей. А пока она не возобладала, молодой христианской церкви пришлось сражаться со скептицизмом евреев и нежеланием многих христиан порвать все отношения с Израилем и Ветхим Заветом.
Ислам никогда не представлял себя новым Израилем. С генеалогической точки зрения, арабы вели свое происхождение от Исмаила (Ишмаэля), первородного сына Авраама и брата Исаака. Хронологически история арабов развивалась параллельно с историей Израиля: у арабов и евреев был общий прародитель. Просто ветвь потомков Исмаила веками жила в рассеянии, ожидая возрождения и реализации своих притязаний на центральную роль в истории. И это случилось с появлением Пророка Мухаммеда. В отличие от христианства, ислам не чувствовал необходимости определять свою идентичность за счет евреев.
Природа религии
Существовали и другие важные различия между исламом и христианством, которые проливают дополнительный свет на принципиально иную и в меньшей степени конфронтационную позицию ислама по отношению к евреям. С теологической точки зрения, ислам не считает себя Божественной реализацией обетований иудаизма. Коран говорит об Аврааме, настоящем, чистом монотеисте, как о своем прародителе и духовном предшественнике. Авраам был первым “мусульманином” благодаря полному и безусловному “подчинению” (по‑арабски ислāм) Божьей воле. Коран спрашивает:
O oблaдaтeли пиcaния [т. е. евреи и христиане]! Пoчeмy вы пpeпиpaeтecь oб Ибpaxимe? Topa и Eвaнгeлиe были ниcпocлaны тoлькo пocлe нeгo… Ибpaxим нe был ни иyдeeм, ни xpиcтиaнинoм, a был oн xaнифoм пpeдaвшимcя [муслим, т. е. предавшимся Богу] и нe был из мнoгoбoжникoв. Caмыe близкиe к Ибpaxимy люди, кoнeчнo, тe, кoтopыe зa ним пocлeдoвaли, и этoт пpopoк, и тe, кoтopыe yвepoвaли [с ним] .
Таким образом, по мнению Корана и ислама, Авраам, который мужественно отверг многобожие, доминировавшее в его мире, был предшественником Мухаммеда. Религия в том виде, как она развивалась после Авраама, сначала в лоне иудаизма, а потом в лоне христианства, отклонилась от прежней веры Авраама в единого Бога. Благодаря личности Мухаммеда и в форме дарованного ему откровения возник ислам, который призван возродить забытый, чистый монотеизм предка — отца Исмаила, прародителя арабов. По словам одного ученого, “ислам, чье название означает “покорность” [воле Божьей], считался не новым заветом между Богом и людьми, а остро необходимым восстановлением старого. Считалось, что Коран был ниспослан с небес ради того, чтобы восстановить “чистую” религию, подвергшуюся разложению” .
Поскольку такая трактовка истории Авраама обеспечила приоритет ислама как над иудаизмом, так и над христианством , отношение ислама к иудаизму и еврейскому Писанию существенно отличалось от отношения христианства. Правда, что Павел объявил Авраама до того, как тот сделал обрезание, первым “христианином”. Авраам принял на себя единобожие и моральный закон, но без ритуала, который появился позднее, во времена Моисея . Однако для всех практических (и идеологических) целей христианство безоговорочно признавало хронологическое старшинство иудаизма, утверждая, что Христос представляет собой следующую и последнюю стадию исполнения обетований, данных Богом евреям. Это означало, что христиане усвоили еврейскую Библию на свой лад — так что Ветхий Завет был прообразом Нового, и те христиане, которые, подобно автору II века Маркиону, отвергли еврейскую Библию, были признаны церковью еретиками. Обоюдные притязания на Писание заложили основу для продолжительной напряженности в вопросе толкования смысла еврейских сакральных текстов .
Ислам, наоборот, отверг существующие тексты еврейских и христианских писаний, считая их искажением настоящего, боговдохновенного учения. Такой подход поставил ислам в иную ситуацию по сравнению с христианством. Как мы увидим, это различие в отношении к еврейской Книге между исламской доктриной тахрифа (фальсификации) и христианским принципом прообраза имело далекоидущие последствия в том, что касается меньшей напряженности межконфессионального конфликта в исламском окружении.
Еще одно связанное с этим отличие между христианством и исламом в их отношениях с иудаизмом касается имитации еврейских практик. Иудаизм представлял собой серьезное препятствие в попытках церкви отделить отверженного предшественника от того, кто недавно получил божественный дар вечного спасения. Отцы церкви много поколений противостояли иудаизму именно потому, что многие христиане все еще серьезно воспринимали изначальное утверждение христианства, что оно является расширенным вариантом иудаизма. Ислам подходил к иудаизму иначе. Сам Мухаммед поначалу соблюдал пост в десятый день (который называется ‘ашŷрā’) первого мусульманского месяца . Переняв еще один еврейский обычай, Мухаммед научил своих последователей во время молитвы обращаться лицом к Иерусалиму. Вскоре, однако, он оставил эти “иудействующие” практики, но не потому, что они стали представлять угрозу для самосознания мусульманской общины, а потому, что в Медине он столкнулся с ожесточенным сопротивлением со стороны евреев.
Аналогичная модель сначала принятия, а потом отторжения характерна для отношения раннего ислама к еврейским нарративным традициям. Поначалу было разрешено цитировать высказывания и сообщения о Бану Исрā’ūль (сынах Израиля), поучительные и чудесные истории, которые назывались исраилият. Это позволение отражало общую веру в то, что еврейские священные книги содержат информацию о жизни и деяниях пророков доисламской эпохи и, в частности, о самом Пророке — в форме предсказания его пришествия. В то же время мусульман убеждали не подражать обычаям сынов Израиля. В конечном итоге позволение передавать традицию о сынах Израиля было снято, и мусульманам запретили также изучать и переписывать еврейское Писание .
Парадоксальным образом, именно потому, что границы между исламом и иудаизмом были четко определены на самом раннем этапе, многие из базовых положений иудаизма смогли в итоге укорениться в развитом исламе. Религиозное право (шариат), самая принципиальная характерная черта ислама, напрямую соответствует еврейской ѓалахе и на самом деле играет ту же роль. Пищевые запреты ислама, которые подразумевают не только однозначный и полный запрет употребления свинины, но и систему ритуального забоя животных, сильно напоминают еврейскую практику .
В реальности иудаизм часто называется в мусульманских источниках еврейским шариатом. Это контрастирует с обычным уничижительным латинским именованием иудаизма “еврейский закон” и еще более унизительным эпитетам вроде “еврейское суеверие” или “еврейская косность”. Если христианская лексика в отношении евреев и иудаизма отражает неприятие и враждебность, то принятые в исламе выражения выдают взаимное признание религиозных воззрений и ценностей друг друга.
Если ислам не разделял озабоченности христианства по поводу налета иудаизма, то причина этого заключается в том, что исламская “церковь” в большей степени психологически являлась наследницей иудаизма, чем христианство, и еще в том, что исламу не угрожал постоянный “иудаизирующий компонент”. Привлекательность иудаизма (и христианства) принимала среди некоторых представителей мусульманских масс форму некоторого народного синкретизма, в отличие от христианства, где она выражалась в приверженности еврейским обычаям: в исламской традиции еврейские обычаи не воспринимались как более древние и, соответственно, лучшие.
Нежелание ислама подражать иудаизму (а также христианству) имело особое доктринальное выражение — принцип хāлифŷхум (“отличайтесь от них”). Интересно, что это нежелание перекликается с библейскими предостережениями остерегаться обычаев иноверцев . Представление о необходимости “отличаться от них” впервые появляется в хадисах . Главную книгу, освещающую этот вопрос, написал богослов и правовед Ибн‑Таймийя (1263–1328) . Он писал:
Отличаться от них — это условие победы ислама, цель ниспослания пророков — в том, чтобы истинная вера торжествовала. Таким образом, само стремление отличаться от них составляет одну из величайших пророческих обязанностей .
И еще:
Поскольку народам Книги разрешено исповедовать свои новые или опровергнутые [исламом] религии при условии, что они не будут открыто демонстрировать этого, мусульманину запрещается исповедовать новые или опровергнутые религии явно или тайно .
Ибн‑Таймийю беспокоило поклонение мусульман святым, культ могил праведников и некоторые недозволенные праздники, которые появились под влиянием иудаизма и в особенности христианства. Хотя его озабоченность кажется родственной проблеме “иудействования”, которая так тревожила отцов церкви, между ними есть принципиальная разница . Что касается Ибн‑Таймийи, который писал через несколько веков после возникновения ислама, то его задача состояла не в отделении ислама как религии от иудаизма или христианства, а скорее в сохранении подлинной чистоты и превосходства мусульманской веры. Великий ханбалитский богослов беспокоился, что если мусульмане не смогут отделить себя от зимми, то иерархическое верховенство ислама будет принижено, а престиж евреев и христиан возрастет. Риторика Ибн‑Таймийи менее яростна, чем у Иоанна Златоуста, поскольку они по‑разному воспринимали опасность. Антиохийский пресвитер жил во времена, когда христианство, невзирая на его признание официальной религией Римской империи, все еще не чувствовало себя в безопасности. Его волновало, что еврейские практики могут ослабить эксклюзивные притязания христианства на истину и пошатнуть плоды его недавней и еще не очень устойчивой победы над язычеством. Его мусульманский коллега Ибн‑Таймийя считал поклонение святым в подражание иноверцам религиозным новшеством (бид‘а) и ущербом для превосходства уже победившего ислама. Однако он не выражал озабоченности тем, что иудействующие мусульмане могут ошибочно принять христианство или иудаизм за более правильную форму ислама.
Книгу Марка Р. Коэна «Под сенью креста и полумесяца: евреи в средние века» в Израиле, России и других странах.
Ислам и другие религии
Под сенью креста и полумесяца: евреи в средние века
