Here Where We Live Is Our Country: The Story of the Jewish Bund
[Здесь, где мы живем, наша страна. История еврейского Бунда
]One World, 2026 — 480 p. 

У Ильфа и Петрова в «Золотом теленке» появляются два интересных персонажа: журналисты, австриец Гейнрих и американец Бурман, приехавшие освещать стройку социализма. Бурман — сионист, а Гейнрих — «представитель свободомыслящей австрийской газеты». Оба чисто и правильно говорят по‑русски. Интересует их больше всего еврейский вопрос.

Сегодня о сионистах слышали все. А вот другое крупнейшее еврейское политическое движение в старой России, Бунд, Всеобщий еврейский рабочий союз, осталось в учебниках истории. Разве что можно еще услышать смутные семейные предания о прадедушке‑бундовце. Между тем Бунд некогда являлся мощной политической силой и стоял у истоков революционного движения в Российской империи.

Среди прочего Бунд был принципиальным и непримиримым оппонентом сионизма. Именно это обстоятельство ныне извлекло Бунд из исторического архива и представило вниманию широкой публики. Бундом самым пристальным образом заинтересовались идеологи и пропагандисты воук‑социализма и прогрессивного антисемитизма.

Анекдот, рассказанный Ильфом и Петровым, оказывается неожиданно злободневным в совершенно иных реалиях:

— Но ведь в России есть евреи? — сказал он [Бурман] осторожно.

— Есть, — ответил Паламидов.

— Значит, есть и вопрос?

— Нет. Евреи есть, а вопроса нету.

Еврейского вопроса совсем недавно еще (или уже) не было в «свободомыслящих» странах. Но на наших глазах он вдруг встал самым недвусмысленным образом. Перефразируя поэта, раз еврейский вопрос возникает, значит, это кому‑нибудь нужно. Уж это точно известно из истории.

В последние месяцы в прогрессивной прессе — The New York Times, The New Yorker, The Guardian, The Economist и так далее, вплоть до «Аль Джазиры», — чередой выходят хвалебные отзывы на чрезвычайно важную, видимо, для передового читателя книгу под названием «Здесь, где мы живем, наша страна. История еврейского Бунда» американского автора Молли Крэбэппл. Книга представляет собой беллетризованную историю Бунда.

Сочинение, посвященное столь специальной теме, стало бестселлером до выхода в свет. Еще до поступления книги в магазины был отпечатан дополнительный тираж, который тоже сразу был раскуплен. Такой ажиотажный интерес современной англоязычной аудитории к истории еврейского рабочего движения в Российской империи и Польше кажется поистине удивительным.

Популярные ведущие беседуют с автором, выдают «шортсы», клипы длиной в минуту‑полторы, с выдержками из бесед, вроде: «Еврейский пролетариат при царизме находился под двойным гнетом — он был под сапогом самодержавия и подвергался национальной дискриминации», — это крутится даже на тик токе. Словно цитаты из советского школьного учебника. Да и сама дама‑автор кажется каким‑то узнаваемым, чуть ли не родным типажом. Только говорит по‑английски и много матерится на камеру. Британская The Guardian сочла такую подачу «прямой и художественно вульгарной манерой коренного нью‑йоркца». Действительно, «уж если Одесса — Одесса‑мама, то Нью‑Йорк — Одесса‑отец», — Маяковский был недалек от истины. Но не станем забегать вперед.

Идея современного Израиля состоит в том, что в еврейской традиции не существует обязательств перед человечеством. Там отсутствуют стойкие универсальные гуманистические амбиции. Представление о том, что евреям следует испытывать особую озабоченность судьбой всего человечества, вне зависимости от этноса и племени, погребено под руинами Газы. Эту идею, однако, нужно было убить — потому что было время, когда она жила. Космополитизм, а не национализм, социал‑демократия, а не оголтелый капитализм, коллективное освобождение, а не строительство этношовинистической крепости — такими были ценности еврейского рабочего Бунда.

Это вступительный пассаж из статьи о книге в The Guardian. Понятно, что мы имеем тут дело с образчиком антисионистской литературы. Жанр знакомый.

Антисионистская литература в позднем Советском Союзе издавалась в широком ассортименте и огромными тиражами — от квазинаучных монографий до художественных книг, например о неразумных хазарах, плетущих заговор вместе с мудрецом Сиона, советником кордовского халифа Хасдаем ибн Шапрутом. Советская общественность реагировала соответствующим образом:

Ты лети, лети, письмо, поскорее / От простого трудового еврея. / От монтеров, сталеваров, прорабов. / Руки прочь, жиды, от наших арабов!

(Песня Константина Беляева «Письмо советского еврея в Израиль», известная в исполнении Аркадия Северного и Гриши Бальбера.)

Прежде чем ближе познакомиться с Молли Крэбэппл и ее книгой, совершим небольшой исторический экскурс.

В 1793 году, после раздела Польши, появилась черта оседлости. Официально она должна была защищать интересы российских купцов от новых конкурентов — евреев. На деле стала узаконенной дискриминацией всей массы еврейского населения, положенной в основу национальной политики.

Одной из очевидных целей такой политики было дать отдушину ущемленному чувству национального достоинства поляков. Ведь рядом всегда удачным образом были евреи — для сравнения и для безопасного выплеска национально‑патриотических настроений.

Екатерина II хорошо знала, что гордому чувству польской шляхты необходимо давать выход. Последний король Польши Станислав Август Понятовский, принужденный по результатам Гродненского сейма отречься от престола, ранее был фаворитом Екатерины и, собственно, попал на польский престол благодаря ей. По слухам, у Екатерины даже был ребенок от Станислава Августа, но дальше отношения не сложились, желаемых политических плодов сердечное общение не дало. Виной тому были шляхетские идеи. Результатом стал раздел Польши.

В черте оседлости для евреев были введены крайне жесткие ограничения на владение и даже пользование землей: фактически запрет на ведение сельского хозяйства. Это было экономически не оправдано, но сочтено целесообразным для поддержания национального и сословного достоинства мелкой шляхты, которая имущественно зачастую мало чем отличалась от крестьян.

Евреев, однако, охотно нанимали на фабрики и заводы. До 70% еврейского населения были рабочими и ремесленниками, и евреи составляли до 50% всего фабрично‑заводского и ремесленного пролетариата на обширных, промышленно развивающихся территориях черты оседлости. В результате евреи стали участвовать в рабочем и революционном движении. Способствовали этому и дискриминация, и экономическая эксплуатация, и меняющиеся условия жизни, и поголовная грамотность еврейского населения.

В 1897 году в Вильно учреждается Бунд — еврейская социал‑демократическая рабочая партия. Социалистическое преобразование общества, интернациональная пролетарская солидарность должны были решить и национальный вопрос.

Бунд становится одним из инициаторов создания РСДРП, организатором первого съезда РСДРП в Минске. Далее происходит идейный раскол с ленинцами, Бунд выходит из РСДРП. В 1906 году происходит воссоединение, а затем уже окончательный разрыв Бунда и РСДРП.

Бунд принимал активное участие в революционном движении в Российской империи во всех его формах — от агитации до вооруженных стачек и участия в организации городских восстаний, как одесское вооруженное восстание 1905 года, в котором восставших поддержал броненосец «Потемкин».

В 1905–1907 годах боевые отряды нападают на полицейские участки, отбивают арестованных товарищей из тюрем, занимаются революционной экспроприацией средств и тому подобным.

На этом фоне поднимается реакция, создается образ «красного» революционера‑еврея, подрывающего традиционные основы общества и государства.

Разумеется, Бунд был не единственной революционной партией, и не самой радикальной в своих методах. Основная масса еврейского населения не разделяла идеи революции, придерживаясь совершенно иных взглядов — от традиционно‑религиозных до сионистских. Однако мишенью для реакции и громоотводом для выхода социальной напряженности стали евреи.

Погромы непосредственно следовали за революционными акциями. Так, вошедший в историю своим размахом и жестокостью одесский погром 1905 года был эхом одесского городского восстания с участием броненосца «Потемкин».

После революции 1905 года представители Бунда входят в Государственную думу в составе РСДРП, поддерживают меньшевиков, после февральской революции входят во Временное правительство. Вскоре после октябрьской революции Бунд прекращает существование в советской России, его так называемое левое крыло вливается в состав РКП(б).

После октябрьской революции Бунд был идейно и физически разгромлен. Оставшиеся в стране бундовцы, не пожелавшие влиться в РКП(б), оказались в тюрьмах.

Большевики в идейном смысле не видели разницы между бундовцами и сионистами, и те, и другие были для них буржуазными националистами. Любопытно, что к оставшимся в советской России сионистам у большевиков некоторое время было даже несколько более терпимое отношение. Левая сионистская партия «Поалей Цион» действовала легально вплоть до середины 1920‑х годов, хотя в 1918 году сионисты были исключены из всех уровней советов.

Думается, происходило это просто потому, что сионисты не вели идеологических дискуссий с большевиками и не рассказывали о своих заслугах перед революцией.

О бундовцах такого сказать нельзя. В партийных мемуарах то один, то другой деятель приходит, например, к Дзержинскому, с которым некогда сидел в камере в гродненской тюрьме, и принимается с твердых марксистских позиций критиковать политику большевиков.

Дзержинский, как и многие борцы с царским режимом из черты оседлости, действительно сделал первые шаги в революции, общаясь с товарищами из Бунда и посещая их кружки в Вильно, и действительно сидел с ними в тюрьмах. Но они были идеологическими и политическими противниками, а теперь и угрозой власти.

Ситуацию хорошо обрисовал в «Хулио Хуренито» Илья Эренбург, не понаслышке знакомый с реалиями. Сидели когда‑то вместе в камере ленинец‑«искровец» и товарищ с некими нюансами во взглядах и вели идеологические дискуссии. Бывало, выходили, потом возвращались туда же и продолжали. Потом один оказался в Кремле. Второй пришел к старому товарищу и снова поднял закрытый вопрос. Ну и поехал опять на «старую квартиру».

Вполне закономерно, что деятели старого Бунда, как Эстер Фрумкина, М. Альский и другие, вступившие в ВКП(б), стали руководителями евсекций.

Евсекции последовательно придерживались марксистского подхода к национальному вопросу и реализовывали его на практике. Еврейский вопрос при социализме надлежало решить, эмансипировав евреев от религиозных пережитков. Об этом писал сам Маркс в статье «К еврейскому вопросу» (1843). Кроме религии и «некоторого остатка национального характера» (И. В. Сталин), евреев ничего не отличало от народов, среди которых они проживали.

«И все кликушество моих отцов, / И все светила, строящие вечер Аллюзия на благословение перед вечерней молитвой. , /<…> Все это встало поперек дороги», — Эдуард Багрицкий прекрасно выразил идею.

В Польше Бунд продолжил легальную деятельность. В партии к середине 1930‑х годов официально состояли около 10 тыс. человек. При партии была молодежная организация «Цукунфт» («Будущее») численностью около 15 тыс. человек. Действовали боевые отряды самообороны. Партия не имела самостоятельной фракции в парламенте и не входила в правительство, однако ее влияние было значительным, особенно в профсоюзах и на уровне муниципальной власти. Находясь в оппозиции, Бунд активно участвовал в политической борьбе и неизменно жестко выступал против сионистов, за развитие еврейской жизни в Польше и за социалистическое преобразование общества. Социализм должен был решить проблему антисемитизма. Лозунгом Бунда было: «Здесь, где мы живем, наша страна».

Польша между тем пребывала в затяжном экономическом и политическом кризисе. Уровень жизни и уровень политических свобод никак не соответствовали чаяниям эпохи борьбы за независимость. Социальная напряженность росла. Нестабильность подогревалась внешнеполитическими факторами, самим географическим положением Польши.

Чтобы дать выход социальной напряженности, была развернута антисемитская кампания. На антисемитской платформе формировались партии, такие как Sronnictwo Narodowe, выступавшие за ограничение политических и гражданских прав еврейского населения. Были введены ограничения в образовании: процентная норма для евреев и так называемые скамейки гетто, когда еврейских студентов в аудиториях рассаживали отдельно.

В 1930‑х годах правительство поддержало требования националистов в парламенте об экономическом бойкоте евреев — якобы для улучшения экономической ситуации. Были введены ограничения в торговле, промышленности, евреев увольняли с государственной службы. Разумеется, экономическую ситуацию это только ухудшало.

В 1936 году был принят закон о запрете ритуального забоя скота. В 1938‑м введено ограничение на допуск евреев к юридической практике. Наконец, в том же году принят закон о лишении польского гражданства лиц, проживших за границей более пяти лет. Цель принятия этого закона была в том, чтобы не допустить возвращения в Польшу евреев, которых депортировала нацистская Германия.

Бунд на этом фоне продолжал говорить о пролетарской солидарности, призывал рабочих Германии протестовать против Гитлера, устраивал демонстрации, вел непрестанную вооруженную борьбу с погромщиками, боролся с сионистами.

Политическая и протестная деятельность Бунда давала повод использовать жупел еврейского вопроса для решения политических задач в условиях экономического и политического кризиса.

Казалось бы, все это дела давно минувших дней. История самым определенным и безоговорочным образом прекратила и споры между сионистами и бундовцами, и идейные разногласия между бундовцами и большевиками. Безусловно, история и опыт Бунда заслуживают изучения и осмысления в разных аспектах — и в более широком контексте еврейской истории, и в контексте истории России и Польши. Честное осмысление истории вообще полезно. Вместо этого мы видим интерес совершенно иного рода.

Книга Молли Крэбэппл состоит из нескольких слоев. Один — это история Бунда в Российской империи и затем в Польше от времени его основания до второй половины 1940‑х, когда партия фактически прекратила деятельность. Тут книга следует хронологии событий, опирается на документы и создает впечатление достоверности.

Другой слой — беллетристика, основанная на эпизодах из жизни деятелей Бунда. Тут порой в основе лежат чьи‑то мемуары и дневники, а порой это полет фантазии автора. Например, автор смотрит на портрет Пати Кремер, и та ей что‑то рассказывает. Грань между первым и вторым прочертить удается не всегда.

Третий слой книги — это авторская оценка событий и действующих лиц строго сквозь призму «прогрессивной» идеологической догмы.

Такая слоеная конструкция хорошо продумана. Она позволяет, с одной стороны, создать видимость документальной достоверности — все даты и события реальны, цитаты и ссылки соответствуют источникам, а с другой — позволяет автору свободно фантазировать, преподносить вымысел как факты, произвольно давать оценки, нужным образом расставлять акценты, замалчивая одно и подчеркивая другое, то есть свободно заниматься манипуляцией и промыванием мозгов.

Например, автор рассказывает об идейных разногласиях одного из идеологов Бунда Владимира Медема с сионизмом. Все верно, разногласия были. Затем такой пассаж:

Когда Медем протиснулся в базельское казино, вся толпа была словно под массовым гипнозом. Публика стонала и дрожала, когда Герцль появился на сцене, размахивала носовыми платками и громоподобно аплодировала. Высокий человек с царственной бородой, Герцль гордо рассказывал о своей встрече с печально знаменитым русским министром внутренних дел, Вячеславом фон Плеве, которого евреи считали виновным в кишиневском погроме.

Публика затем снова громко аплодировала, стонала и тряслась в экстазе. А Владимир Медем чувствовал отвращение к происходящему: как можно встречаться с царскими министрами, угнетателями евреев и т. д.

Теперь факты. Герцль приехал в Россию 7 (20) августа 1903 года, под влиянием известий о кишиневском погроме, чтобы встретиться с высшими российскими чиновниками и попытаться получить аудиенцию у Николая II. Его согласились принять министр внутренних дел Плеве и министр финансов Витте. Аудиенцию у императора получить не удалось.

Первой целью Герцля было защитить русских евреев от погромов. Второй целью было убедить министров прекратить преследование сионистов в России. Третьей целью было попытаться убедить министров оказать дипломатическое содействие плану переселения евреев в Палестину, тогда находившуюся под турецким владычеством.

Сам Герцль ранее отзывался о Плеве как об «архиантисемите». Витте, напротив, имел репутацию друга евреев, выступал за упразднение черты оседлости, прекращение всякой дискриминации, так как считал, что дискриминация загоняет евреев в ряды революционеров.

При личном общении министры открылись с неожиданных сторон. Витте вежливо выслушал Герцля, но дальше обмена любезностями дело не пошло. К сообщениям визитера он отнесся формально и скептически. Плеве же неожиданно внимательно его выслушал и стал разговаривать по существу.

Герцлю удалось убедить Плеве прекратить преследование сионистов, поскольку они не занимались революционной деятельностью в России. Также ему удалось убедить его поддержать идею эмиграции евреев в Палестину. Плеве, как оказалось, больше беспокоило революционное движение и участие в нем евреев, чем евреи как таковые. Напомним, Плеве впоследствии был убит революционным студентом Егором Сазоновым.

Николай II интереса к идее эмиграции евреев в Палестину не проявил, поэтому практических результатов в этом направлении достигнуто не было.

Встреча Герцля с Плеве вызвала на самом деле не «громоподобные аплодисменты в базельском казино», а грандиозный скандал в среде сионистов, поставивший движение на грань раскола, которого едва удалось избежать ценой многих усилий и не без потерь. Герцль, невзирая на жесточайшую критику, заявлял, что «готов встречаться хоть с чертом, если это спасет хоть одного еврея».

Подобных пропагандистских вариаций на тему реальных событий, как и попросту тенденциозных оценок, выдаваемых за факты, в книге предостаточно. Казалось бы, стоит использовать творческую свободу, чтобы выйти за рамки шаблонных оценок, проанализировать логику событий, но происходит нечто противоположное. Цель у автора, очевидно, иная.

Исторические события в книге нередко рисуются в контексте частной жизни того или иного персонажа. Этот прием, уместный в художественной литературе и кинематографе, встал на поток в пропагандистском жанре, когда нужно подменить объективное восприятие и анализ эмоциональным впечатлением.

У Крэбэппл это демонстрирует, например, следующий эпизод: очередной погром, и в нем участвуют польские рабочие, в пику идее пролетарского интернационализма. Но героическая пара старых бундовцев, несмотря ни на что, самоотверженно любит друг друга и с оптимизмом смотрит в будущее. Это повторяется раз за разом, когда реальность противоречит идеологической установке. На этом же приеме, кстати, строятся репортажи «прогрессивных» СМИ о событиях на Ближнем Востоке. Согласно Оксфордскому словарю, данное явление, когда логический вывод подменяется эмоциональной оценкой, обозначается словом постправда.

Персонажем подобной эмоциональной беллетристики становится и сама фигура автора, Молли Крэбэппл, через ее семейную историю. Прадед ее вроде бы был членом Бунда в Волковыске, а она ощущает с революционным прадедом живую связь и преемственность.

Вроде бы, потому что в деталях повествование оказывается весьма недостоверным. Так, в числе подробностей жизни прадеда автор сообщает, что он любил купаться в Немане, когда жил в Волковыске. Это должно демонстрировать его глубокую связь с родной землей и природой, а не с какими‑то сионистскими мифами. Идея понятна, но в Волковыске Неман не протекает. Чтобы в нем купаться, прадеду пришлось бы идти часов семь‑восемь в одну лишь сторону, что было затруднительно, исходя из описываемых условий его жизни и 16‑часового рабочего дня. Казалось бы, мелочь, Неман же протекает приблизительно где‑то там. Но такая приблизительность в семейной истории — в том, что должно быть достоверно известно из первых рук, — заставляет задуматься о том, что вся история фальшивая и сконструированная.

История этого прадедушки, Сэма Ротборта родом из Волковыска, красной нитью проходит через всю книгу и служит фигурой, определяющей идентичность автора. Дело в том, что Молли Крэбэппл по маме имеет еврейские корни, а папа у нее пуэрториканец, профессор политэкономии и марксист. Не диво, что у Молли «проблемы с идентичностью» начиная со школьных лет, и они достигли апогея, когда активистка и журналистка «сидела на балконе в Газе и слушала звуки взрывов вдалеке, пока, наконец, муэдзин не объявил рассвет». Автор не уточняет, когда именно она сидела в Газе на балконе и как она туда попала.

Так или иначе, революционный социалистический интернационалист‑прадед примирил Молли с ее еврейской составляющей. Как‑то даже хотелось бы, чтобы он оказался настоящим ветераном‑бундовцем. К слову, Крэбэппл — псевдоним, ее юношеское прозвище. Означает «плод дикой яблони», кислый и неприглядный, намек на ее тяжелый характер. В самом деле, какой может быть характер, когда такая проблемная идентичность?

Еще одна деталь. Приводимые источники (мемуары лидеров Бунда или, к примеру, материалы научной конференции Белорусского университета, на которые ссылается некий польский историк, на которого, в свою очередь, ссылается автор, рассказывая об участии Софьи Дубновой в революционной агитации среди солдат гродненского гарнизона, и т. п.) могут быть написаны на идише, польском, белорусском, русском — языках, которыми автор очевидно не владеет, а простой интернет‑поиск и их автоперевод невозможны в силу отсутствия оцифрованных текстов в сети. Это заставляет предположить, что на самом деле книга является плодом командной работы энного количества специалистов. И тогда сложно представить, чтобы специалист, читающий польские и белорусские научные работы по истории, не знал, что Неман в Волковыске не протекает. Значит, второго, беллетристического слоя повествования, где в Немане купается прадедушка‑бундовец, специалист‑историк не видел? Каждый занимался своей частью проекта, а проектный менеджер был не слишком внимателен к деталям? Нам это интересно постольку, поскольку следует понимать, с чем имеешь дело.

Продвижение книги координированными усилиями ведущих мировых СМИ тоже вряд ли дело случая или следствие выдающихся достоинств книги. Перед нами, видимо, часть проекта. Задача которого может быть сформулирована так: создание фальшивой еврейской идентичности, имеющей благородные социалистические корни в Бунде, в противовес «сионистам».

Книга рассчитана на современного, политически грамотного и прогрессивного читателя. Приведем несколько примеров. Рассказывая про основателей Бунда Аркадия и Пати Кремер, автор пишет:

Сколько девушек, похожих на Пати — хорошеньких и живых, влюбляется в холодных, ироничных мальчиков, как Аркадий Кремер? Сколько из них пытается спасти этих мальчиков энергичным изобилием своей любви? Невозможно спасать мир по одному человеку, говорила я своим друзьям, когда они влюблялись в злых нью‑йоркских радикалов — жестоких аспирантов, цитирующих Дерриду, надутых анархистов, только что вышедших из полицейского застенка, в этих, конечно, великих писателей, которые предпочли писательству видеоигры, — но они все равно жестоко влюблялись. Это редко заканчивалось хорошо… Так же было и с Пати. Аркадий был сыном провинциального учителя с темпераментом столь аскетичным, что отказывался сменить свои старые ботинки.

Китч был бы забавным, если бы это не говорилось абсолютно всерьез. Далее читаем про виленскую группу основателей Бунда:

В другой стране они могли бы распылить свою энергию на секс, или наркотики, или на предвыборную политику, но в России они швырнули все к основанию фундамента для революции, которую не чаяли увидеть. Они называли себя пионерами.

И далее:

Виленская группа должна была создавать революционеров. В реальности они создавали хипстеров. Нужно было попробовать другую тактику.

И наконец:

Виленская группа была первой, кто облек в слова такие концепции, как «интерсекциональность» — термин, введенный более века спустя ученой Кимберли Криншоу, чтобы описать, как различные идентичности индивидуума подвергают его переплетению угнетений различными системами угнетения, и «групповая идентичность» — термин, впервые использованный «Коллективом реки Комбахи», чтобы дать имя «самой серьезной и, возможно, самой радикальной политике», которая родилась, когда они, черные социалистки‑лесбиянки, боролись за свое освобождение.

Как видим, еврейское рабочее движение в Российской империи было прогрессивным, следовало четко в русле положений американского неомарксизма — «теории пересечений», политики групповой идентичности и т. д. Однако были среди них и хипстеры.

В книге еще много в подобном духе — то Владимир Медем совпадает во взглядах на социализм с «черными пантерами», то Мартов оказывается предтечей Кимберли Криншоу.

В какой‑то момент автор обращается к проблеме революционной агитации. Речь заходит о брошюре Кремера «Об агитации», которая, оказывается, лежала в основе статьи некоего лысеющего господина Ульянова под названием «Что делать». Читатель должен ахнуть, пораженный, когда автор сообщает: «Ульянов известен под псевдонимом Ленин». И тут же мы узнаем, что Молли Крэбэппл агитировала за кандидатов‑социалистов в Нью‑Йорке и столкнулась с теми же проблемами, о которых пишет Кремер, а за ним повторяет Ульянов, известный под псевдонимом Ленин: народ не верит бледнокожим буржуазным женщинам. Но надо, чтобы поверил.

На самом деле этот повествовательный «салат» представляется гораздо более серьезным явлением, чем упомянутые ранее манипуляции с фактами. Перед нами некая реальность сознания, сюрреалистический идейный фарш, наполняющий головы миллионов адептов современного «прогрессивного» постсоциализма. Факты для них вообще не имеют значения.

Иногда у автора возникает перебор, и она переходит тонкую грань между «прогрессивным» антисионизмом и животным антисемитизмом (если такая грань существует). Так, взгляды Розы Люксембург и Карла Каутского на еврейский вопрос поясняются стихотворением чернокожего поэта Амири Барака про «уродские тихие смерти евреев под хирургическим скальпелем — чтобы проснуться на 69‑й улице, с деньгами и модным носом». Это о том, что евреи не нация, а, по определению чернокожей марксистской ученой Барбары Филдс, расоконструкт, существующий лишь до той поры, пока подвергается угнетению, а затем исчезающий и превращающийся в угнетателя. Дело в том, оказывается, что, несмотря на обязательный нос, они бывают непохожи сами на себя. А у чернокожих такой опции нет.

Хочется послать Молли Крэбэппл вместе с чернокожими марксистской ученой и поэтом к Майклу Джексону с модным носом. Но нужно помнить, что одна из очевидных целей книги — провокация и разжигание неприязни между «хорошими» и «плохими» представителями расоконструкта. А у Молли все‑таки прадедушка из Волковыска.

Потому не станем лить воду на мельницу. Наоборот, стоило бы пригласить Молли в Волковыск, на родину ее революционной идентичности. Прогуляться на местности, посмотреть на артефакты прогрессивной эмансипации. Их множество по полям и оврагам. Где‑то стоят памятные знаки, где‑то идут раскопки. Какие‑то прямо под ногами, о них узнают, когда дождь вдруг вымоет из земли человеческую кость.