И всюду страсти роковые,
И от судеб защиты нет.
А. С. Пушкин. Цыганы (1824)
В советские времена я усвоил грустную истину, по крайней мере она казалась мне грустной, — нельзя жить в истории и быть свободным от нее. Потом случилось чудо, и я думал, что история отпустила меня на свободу. А на самом деле она просто понесла меня на своих плечах, чтобы выбросить на дальний берег, когда прилив сменился отливом. Как будто исполнились слова Алексея Васильевича Кивы, философа и политолога, убеждавшего участников некоей конференции во всевластии судьбы.
Он говорил это в разгар перестройки, на острове Хортица, где когда‑то запорожцы швыряли жидов в волны Днепра и «только смеялись, видя, как жидовские ноги в башмаках и чулках болтались на воздухе». Спасся лишь Янкель, давший когда‑то 800 цехинов Дороше, брату Тараса Бульбы, чтобы тот выкупился из турецкого плена.
По школьной программе я был знаком с повестью Гоголя и помнил крик запорожцев: «Как! чтобы жиды держали на аренде христианские церкви! чтобы ксендзы запрягали в оглобли православных христиан!» И потом: «Избитые младенцы, обрезанные груди у женщин, содранная кожа с ног по колена у выпущенных на свободу, — словом, крупною монетою отплачивали казаки прежние долги».
Когда же сын Тараса Остап попал к полякам в плен, ему назначили жестокую казнь:
Палач сдернул с него ветхие лохмотья; ему увязали руки и ноги в нарочно сделанные станки, и… не будем смущать читателей картиной адских мук, от которых дыбом поднялись бы их волосы. Они были порождение тогдашнего грубого, свирепого века, когда человек вел еще кровавую жизнь одних воинских подвигов и закалился в ней душою, не чуя человечества. Напрасно некоторые, немногие, бывшие исключениями из века, являлись противниками сих ужасных мер. Напрасно король и многие рыцари, просветленные умом и душой, представляли, что подобная жестокость наказаний может только разжечь мщение казацкой нации. Но власть короля и умных мнений была ничто пред беспорядком и дерзкой волею государственных магнатов, которые своей необдуманностью, непостижимым отсутствием всякой дальновидности, детским самолюбием и ничтожною гордостью превратили сейм в сатиру на правление.
Заметим, что «порождение тогдашнего грубого, свирепого века» не осталось в запасниках истории. XX век в жестокости сравнялся с XVII столетием, если не превзошел его, да и нашему, XXI‑му веку есть чем «похвалиться». Приведу для примера строки из романа Александра Иличевского «Пленный свет» :
7 октября 2023 года отряд Рона Берковича, сержанта Армии обороны Израиля (IDF), был высажен с вертолета Black Hawk UH‑60 в районе кибуца Нир‑Оз спустя три часа после того как в эфире прозвучал позывной «турецкий всадник» — «параш турки», означавший появление террористов. Отряд Берковича еще при посадке вступил в бой с прорвавшимся из Газы спецназом ХАМАСа. После того как группа террористов была уничтожена, бойцы IDF приступили к осмотру местности. Сразу стало понятно, что они имеют дело с армией дьявола. Изнасилованные трупы, отрезанные женские груди, которыми играли в футбол, связанные тела детей, сожженных заживо, вырезанные из материнского чрева и обезглавленные младенцы: невиданные историей зверства — вот что лицезрели солдаты.
Мы знаем, что было дальше: война с перерывами на войну, обвинение Израиля в геноциде, ненависть к евреям, охватившая мир. «Те, кому причинили зло, причиняют зло в ответ», — писал английский поэт Уистен Хью Оден в поэме «1 сентября 1939». Он имел в виду, вероятно, несчастный Версальский мир и приход обиженных немцев к нацизму. На Ближнем Востоке все обижены, но только Израилю грозит истребление, только к нему пристал кровавый навет — убийство палестинских младенцев.
История сворачивается кольцами, подобно древнему змею, лишившему нас земного рая и за то проклятому Г‑сподом:
И сказал Г‑сподь Б‑г змею: за то, что ты сделал это, проклят ты перед всеми скотами и перед всеми зверями полевыми; ты будешь ходить на чреве своем, и будешь есть прах во все дни жизни твоей; и вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и семенем ее; оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту.
(Быт., 3:14–15)
Нельзя сказать, чтобы у истории не было альтернативных вариантов. Жид Янкель, например, выступил с речью перед казаками: «Мы никогда еще <…> не снюхивались с неприятелями, а католиков мы и знать не хотим: пусть им черт приснится! Мы с запорожцами как братья родные…»
Но «проект» не прошел: «Как? чтобы запорожцы были с вами братья? — произнес один из толпы. — Не дождетесь, проклятые жиды! В Днепр их, панове, всех потопить, поганцев!»
Но было же, было со мной, потомком жида Янкеля, во времена не столь отдаленные: одуряющий запах трав, полет птиц над высоким островом, спокойное чувство свободы. Мои плебейские чувства почти что равнялись восторгам итальянского князя, героя ненаписанной Гоголем повести «Аннунциата». Отрывок из повести все же увидел свет под названием «Рим» и завершался так:
Но здесь князь взглянул на Рим и остановился: перед ним в чудной сияющей панораме предстал вечный город <…> Боже, какой вид! Князь, объятый им, позабыл и себя, и красоту Аннунциаты, и таинственную судьбу своего народа, и все, что ни есть на свете.
Бегемот
Иона в Париже
