Почему первосвященнику нельзя жениться на вдове? Может ли пасть святой человек? И чем опасна идеализация? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин читает недельную главу Эмор.

Краткое содержание 

Глава Эмор (Ваикра 21:1–24:23; «Скажи») начинается с особых законов, касающихся коэнов — священников, первосвященника и храмового служения.

Коэну запрещено становиться ритуально нечистым через прикосновение к мертвому, за исключением смерти близкого родственника. Коэну нельзя жениться на разведенной женщине или женщине с неподобающей репутацией; первосвященник может жениться только на девственнице. Коэн с физическим изъяном не может служить в Храме, и животное с дефектом не может быть принесено в жертву.

Новорожденный теленок, ягненок или козленок должен находиться с матерью семь дней, прежде чем может быть принесен в жертву; также запрещено закалывать животное и его детеныша в один и тот же день.

Во второй части главы перечисляются «священные собрания» — праздники еврейского календаря: еженедельный Шаббат; пасхальная жертва 14 нисана; семидневный праздник Песах, начинающийся 15 нисана; принесение омера — жертвы из первого ячменя — во второй день Песаха и начало отсчета 49 дней Омера, завершающегося праздником Шавуот на пятидесятый день; «память трубления в шофар» 1 тишрея; день строгого поста 10 тишрея (Йом Кипур); праздник Суккот, когда в течение семи дней живут в шалашах и берут «четыре вида растений», начиная с 15 тишрея; и следующий за ним праздник «восьмого дня» — Шмини Ацерет.

Далее Тора говорит о зажигании меноры в Храме и о хлебах предложения (лехем а-паним), которые еженедельно выкладывались на столе.

Глава завершается рассказом о человеке, казненном за богохульство, а также законами о наказаниях за убийство (смертная казнь) и за причинение вреда ближнему или его имуществу (денежное возмещение).

***

Поразительное и отрезвляющее сопоставление, касающееся природы человеческой психики, предстает перед нами в недельной главе Эмор.

Тора запрещает коэну — священнику (то есть всем потомкам Аарона) — жениться на разведенной женщине. Она также запрещает коэну гадолю, первосвященнику, жениться как на разведенной, так и на вдове (Ваикра 21:7, 14).

Первый запрет еще можно как-то понять: поскольку священник служил духовным представителем еврейского народа в служении Б-гу, от него требовалась жизнь полной чистоты и цельности. Поэтому Тора не хотела, чтобы он вступал в брак, связанный с конфликтами, независимо от того, кто виноват в этом.

Но почему первосвященнику нельзя жениться на вдове? Чем смерть ее мужа делает ее недостойной брака с первосвященником?

Существует множество ответов на этот вопрос. Например, в «Сефер а-Хинух» очень интересно объясняется этот запрет — в заповеди № 294. В этой главе это восьмая запретительная заповедь:

«Среди причин, по которым дана эта заповедь, называется следующая: вдова не может полностью посвятить все свои помыслы новому супругу, поскольку не в силах избавиться от воспоминаний о покойном муже. Как сказали мудрецы: когда юноша женится на вдове, на их ложе незримо присутствует третий».

 Сегодня я хочу поделиться одним объяснением, которое всегда казалось мне одновременно крайне тревожным и вместе с тем утешительным, потому что оно показывает, как иудаизм не отворачивается от глубочайших внутренних конфликтов человеческой жизни.

Рабби Хаим-Йосеф-Давид Азулай (Хида, 1724–1806), один из великих мудрецов и мистиков своего времени, автор более пятидесяти трудов по Торе, живший в Израиле, Египте и Италии, приводит следующее толкование в своей книге «Пней Давид» от имени великого благочестивого мудреца XII–XIII века, рабби Йеуды-Хасида, жившего в Регенсбурге автора «Сефер Хасидим».

Первосвященник Израиля обладал великими духовными силами. Самой важной из них было его служение в Йом Кипур — в самый святой день года он входил в Святая Святых, куда не мог входить ни один другой человек.

В этот день он также произносил сокровенное Имя Всевышнего из 72 букв, обладавшее чрезвычайной силой (мудрецы прекратили передавать это Имя во времена римского завоевания Иерусалима, и оно было утрачено).

Тора опасается следующего: что если первосвященник влюбится в замужнюю женщину? Что он может сделать?

В следующий Йом Кипур, в момент произнесения Божественного Имени, он может использовать эту силу, чтобы вынести смертный приговор ее мужу — подобно тому, как, по одному мнению мидраша, Моше поразил египтянина, бившего еврея (Шмот 2:14; Мидраш Танхума, приведенный у Раши). Тогда женщина станет вдовой, и он сможет на ней жениться.

Именно из-за этой опасности Тора запрещает первосвященнику жениться на вдове. Даже если он избавится от мужа, он все равно не сможет взять ее в жены. Не пытайся провернуть это, — как бы говорит Тора, — это ни к чему не приведет.

Это поразительная мысль. 

Кстати, по аналогии можно привести и обратный пример. Когда-то, еще в детстве, когда я смотрел «Что? Где? Когда?» вместе с отцом, мы даже хотели отправить туда вопрос, связанный с этой поразительной историей.

Известно, что перед новолетием, перед Рош а-Шана, мать первосвященника объезжала города-убежища и раздавала их жителям еду и одежду. Напомню: города-убежища — это места, где укрывались, а в определенном смысле и находились в вынужденной изоляции люди, совершившие непреднамеренное убийство.

И вот она их объезжала и оказывала им помощь. Возникает вопрос — зачем?

Ответ, который меня когда-то поразил, связан со следующим. Когда умирал первосвященник, наступала своего рода амнистия: все эти люди могли покинуть города-убежища и жить где угодно, и никто уже не имел права мстить им. Из опасения мести они, собственно, там и находились.

Следовательно, у них была причина желать смерти первосвященника — ведь его смерть означала для них свободу. И чтобы они не молились о смерти ее сына, мать первосвященника старалась задобрить их.

Но когда речь идет о помыслах обычных людей, тем более людей, совершивших убийство, пусть и непреднамеренное, — это не вызывает особого удивления. Понятно, откуда может возникнуть такое желание.

А вот наш случай — куда более удивителен. В самый святой день года, в самом святом месте мира, человек, занимающий высшее духовное положение в Израиле, произнося самые святые слова, может вынашивать желание устранить невинного человека ради собственной страсти.

Как это возможно?

Теперь сопоставим это с другим утверждением Торы о первосвященнике в Йом Кипур (Ваикра 16:17):
«Ни один человек не должен находиться в Шатре собрания, когда он входит совершать искупление в Святилище, пока не выйдет».

Не только никакой еды не было во время служения, но и никакой коэн или вообще человек не мог находиться там.

Мидраш (Мидраш Раба на Ваикра) задает вопрос: как Тора может говорить, что там не было ни одного человека, если сам первосвященник был человеком?

Ответ: когда первосвященник входил в Святая Святых, он переставал быть человеком — он становился подобным небесному ангелу. В Святилище не входил ни один человек — даже он сам как человек.

Мы сталкиваемся с удивительным  противоречием.

С одной стороны, Тора указывает на потенциальную способность первосвященника опуститься до самых низких и извращенных желаний.
С другой — она говорит о его способности подняться до высочайшего духовного уровня, почти ангельского.

Кто же он — самый святой или самый низкий?

Хотелось бы сказать несколько слов об общем отношении к вопросу: может ли пасть святой человек.

В Вавилонском Талмуде, в трактате Брахот (29а), обсуждается именно эта тема. Там говорится: если человек во время общественной молитвы запинается и не может произнести одно из благословений, благословение против отступников,  ему не дают продолжить молитву. Его останавливают, потому что возникает подозрение: а не пропустил ли он это благословение намеренно? Не является ли он сам одним из тех, против кого оно направлено?

Далее Талмуд обсуждает конкретные случаи. Упоминается, например, Шмуэль а-Катан — великий мудрец, который однажды не смог вспомнить это благословение. И это вызывает особое недоумение, потому что именно он и составил его. Значит, вроде бы невозможно подозревать его в отступничестве.

Но Талмуд задает вопрос: а почему не предположить, что он пал? Что праведник может измениться?

На это отвечает Абая: существует традиция, полученная с Синая, что праведный человек не становится грешником.

Но тут же возникает возражение: разве не становится? Ведь сказано у пророка Иехезкеля (18:24): «Если отступит праведник от своей праведности и совершит беззаконие…» — значит, такая возможность существует.

Талмуд отвечает: этот стих говорит не о человеке, который изначально был праведником, а о том, кто был злодеем, потом исправился и стал праведником — и именно он может снова оступиться. А вот тот, кто изначально был праведником, не может впасть в зло.

Но и это не остается без сомнения. Талмуд возражает: ведь сказано в Пиркей Авот (2:4): «Не полагайся на себя до дня своей смерти». Значит, опасность падения существует для каждого.

И приводится пример: Йоханан-первосвященник служил первосвященником восемьдесят лет — а в конце концов стал вероотступником.

Дальше начинается спор. Абая говорит: речь идет не о нем, а о царе Янае — известном злодее, который был и царем, и первосвященником в эпоху Хасмонеев. То есть он изначально был грешником.

Рава не соглашается: Йоханан не Янай, он был изначально праведником, но потом отступил.

Талмуд пытается разрешить это противоречие, предлагая разные варианты: возможно, он сначала был грешником, потом стал праведником, а затем снова испортился. Но это решение подходит для Абаи, а не для Равы.

И в какой-то момент становится ясно: Рава, по сути, не принимает утверждение, что «праведник не может стать грешником». Он допускает, что даже человек, изначально праведный, может пасть.

И здесь важно остановиться на одном факте, почти вне самой полемики. Этот человек — кем бы он ни был — был первосвященником восемьдесят лет.

А еврейская традиция говорит: если первосвященник был грешен, он не выходил живым из Святая Святых в Йом Кипур. Он умирал там. Поэтому его привязывали веревкой, чтобы можно было вытащить тело — ведь никто другой не имел права войти туда.

Это означает, что человек, который восемьдесят лет входил туда и выходил живым, — это человек, который восемьдесят лет был безупречно чист.

И вот именно такой человек — после всего этого — может вдруг пасть. Причем не в каком-то частном проступке, а в вероотступничестве.

И это, пожалуй, один из самых трезвых и самых трудных уроков, которые дает нам традиция: нет состояния, в котором человек окончательно застрахован от падения.

Но вернемся к нашей теме. Здесь раскрывается глубочайшее понимание природы человека в иудаизме.

Тора описывает создание человека двумя способами:
— в первой главе Берешит он создан «по образу и подобию Б-га»;
— во второй главе он создан «из праха земли» (см. Рамбан к Берешит 2; введение к «Шефа Таль» рабби Шабтая Горовица; Танья, гл. 2).

Образ и пыль вместе выражают двойственность человеческой природы: он создан из самого низкого материала, но по самому высокому образу.

Создатель жизни прекрасно знал, что сексуальное влечение обладает огромной силой и может подчинить себе человека — как священника, так и простого человека. Даже величайшие способны поддаться этому искушению. Даже первосвященник, в самый святой момент, может помыслить нечто ужасное.

В трактате Ктубот (13б) приводится знаменитое высказывание: «אין אפוטרופוס לעריות» — в вопросах запретов интимной сферы нельзя полагаться ни на одного человека.

В Иерусалимском Талмуде приводится брайта: даже «самого благочестивого из благочестивых» не назначают надзирателем в этих вопросах, поскольку в этой области у каждого человека есть йецер а-ра — дурное влечение, и он может оступиться.

Об этом пишет автор книги «Алей Тамар» (трактат Шабат, гл. 1, закон 3) от имени гаона из Радзина, что хотя мудрецы сказали (Йома 38), что если человек прожил большую часть жизни, не согрешив, то он уже не согрешит, тем не менее человеку не позволено на это полагаться. Именно поэтому сказано в трактате Авот (2:4): «Не доверяй себе до дня своей смерти».

Даже если большая часть жизни уже прошла, и воздержание от греха стало привычкой, пока человек жив, в нем остается дурное начало, способное его заставить оступиться. Может возникнуть ситуация, в которой он не сможет устоять перед своим влечением. Слова мудрецов были сказаны как общее правило, но в вопросах арaйот — как сказано в Иерусалимском Талмуде (Ктубот 1:8) — даже самого праведного не назначают надзирателем. И даже тот, кто прожил большую часть жизни, остается лишь «благочестивым из благочестивых», а значит, и в других подобных случаях нельзя полагаться на это правило.

Еще один пример — это соображение, связанная с пирхей кеуна. Пирхей кеуна — одно из самых трогательных и, можно сказать, романтических понятий в талмудической традиции. Это юные коэны, подростки, служившие в Храме, помогавшие старшим и готовившиеся к великому служению. Чистые, возвышенные, почти идеальные образы.

Существует довольно мрачный мидраш: когда Храм горел, эти самые пирхей кеуна поднялись на крышу, достали ключи от храмовых помещений, за которые они отвечали, и бросили их вверх, к небу, говоря: «Мы не смогли сохранить то, что было нам доверено — теперь Ты Сам храни». После этого они бросились вниз с крыши Храма. Святые дети, в буквальном смысле.

И вот в трактате «Сота» (8а), где обсуждается процедура проверки неверной жены, мы встречаем совершенно неожиданный поворот. Сам трактат посвящен сложному обряду, который здесь не будем подробно разбирать. Но среди прочего, женщину приводили в состояние унижения: она стояла с непокрытой головой, «опростоволосенной».

В Талмуде обсуждается вопрос: должны ли быть на ней разорваны одежды, то есть можно ли обнажать части ее тела. И есть мнение мудреца Рабы, что этого делать нельзя. Почему? Потому что, говорит он, есть вероятность, что женщина выйдет из этого испытания оправданной. И тогда может случиться, что молодые люди начнут ее домогаться. И это — про кого? Про тех самых юных коэнов. Про пирхей кеуна.

То есть даже по отношению к этим «святым детям», которые растут внутри Храма, Талмуд не строит иллюзий. Он не говорит: они вне этого, они чисты, они не подвержены.

И еще раньше, в том же трактате, на странице 6б, обсуждается другая, на первый взгляд еще более абсурдная ситуация. Речь идет о законах хлебной жертвы, связанной с процедурой проверки подозреваемой в измене женщины. Детали сейчас не так важны, но там рассматривается гипотетический случай: что будет, если женщина изменила мужу уже после того, как жертва была освящена?

В таком случае, говорят мудрецы, сама проверка «горькой водой» уже не требуется, а жертву нужно просто сжечь.

Но тут возникает вопрос. Рав Мишаршия возражает: как это возможно? Как она могла изменить? Ведь ее сопровождаюи «надзиратели», пирхей кеуна — те самые юные коэны, служители Храма. Как она может совершить измену прямо во дворе Храма, да еще в процессе всей этой процедуры?

Ответ Талмуда звучит так — кто-то назовет его циничным, а кто-то трезвым и честным: с этими самыми юными коэнами она и изменила.

И это снова тот же самый урок. Там, где нам хочется увидеть абсолютную чистоту, Талмуд отказывается строить иллюзии. Он не романтизирует человека — даже самого святого, даже в самом святом пространстве, даже в самый возвышенный момент.

Нет. Он говорит: человек есть человек.

Даже там, где мы хотим видеть абсолютную чистоту — Тора и Талмуд оставляют место трезвому взгляду на человеческую природу.

Рабби Элияу Лопиан (1876 — 1970), известный как Реб Эля, был одним из выдающихся представителей движения мусар — этического направления в иудаизме, сосредоточенного на внутренней работе человека и нравственном совершенствовании. Рассказывают, что  ученик пришел к нему, и попросил разрешения поехать на свадьбу родственников. Рав спросил его: «А как же нескромные сцены, которые ты там увидишь?» Ученик ответил: «На меня это не влияет». Тогда рав сказал: «Если так — поезжай на свадьбу. А потом сходи к врачу». Ученик удивился: «Почему мне нужно идти к врачу?»
Ответил ему рав: «Мне уже за восемьдесят, и на меня такие вещи влияют. А ты молодой парень — и если на тебя это не влияет, значит, у тебя, вероятно, медицинская проблема».

Иудаизм всегда ясно осознавал: в каждом человеке скрыт внутренний «демон». Если его не обуздывать каждый день, он может превратить человека в чудовище. Человек способен на уродство в самых неожиданных обстоятельствах.

Но тот же Создатель знал и другое: человек способен на величие. Душа человека — «частица Б-га» — способна к бесконечному добру и идеализму.

Как сказал раввин  Авраам-Йеошуа Гешель: человек — это полярность Божественного образа и ничтожной пыли; соединение таинственного величия и пустоты, видение Б-га и гора пыли. Именно потому, что он — пыль, его грехи могут быть прощены; и именно потому, что он — образ, от него ожидается святость и идеализм.

Несколько выводов, которые, как мне кажется, следует сделать из всего этого.

Первый вывод состоит в том, что наша склонность идеализировать, создавать себе кумиров — это не безобидная вещь. В ней скрыта серьезная опасность. И дело не только в неизбежном разочаровании, но и в отсутствии понимания человеческой природы.

Мы зачастую легко  судим других людей. Есть те, кто почти радуется падению другого. Есть те, кто не радуется, но судит строго, «по гамбургскому счету»: как же так, мы ведь считали его таким высокоморальным человеком, а он оступился.

И вот здесь еврейская традиция, как ни странно, учит нас не обвинению, а пониманию — а значит, и определенной толерантности, но в подлинном, неиспорченном смысле этого слова. То есть способности поставить себя на место другого.

Любой человек может пасть. И когда это происходит, не обязательно немедленно объявлять его лицемером, двуличным обманщиком. Очень может быть, что до этого момента он действительно был праведным человеком, а сейчас оказался в ловушке.

С другой стороны, такое трезвое отношение к природе человека — без идеализации — позволяет нам не отворачиваться от упавшего человека, а в каком-то смысле сочувствовать ему. Это не означает оправдывать его поступок. Это означает не впадать в духовную гордыню, не смотреть сверху вниз, а понимать: это может случиться с каждым.

Второй вывод — более мистический, но мне он особенно близок. В хасидской традиции, восходящей к Бааль-Шем-Тову, есть мысль: человека судят тем мерилом, которым он судит других.

Иначе говоря, когда вы видите перед собой чье-то нравственное падение, очень возможно, что небеса показывают вам именно тот сценарий, в котором вы сами можете оказаться. И вместо того чтобы сделать выводы о собственной уязвимости, о рисках, которые существуют и для нас, мы начинаем обличать, осуждать, возмущаться.

И тогда может случиться, что этот обличительный пафос обернется против нас самих. Потому что мы уже «постановили», уже решили, как следует относиться к подобной ситуации — и этим же мерилом будем судимы.

И есть еще один вывод, которым хотелось бы поделиться. В следующий раз, когда вас захлестнут тяжелые желания, искушения, зависимости или негативные чувства — не впадайте в отчаяние.

Вы не лучше первосвященника Израиля. Вы тоже можете бороться с демонами.
Но вы также можете войти в Святая Святых.

И в конечном итоге именно вам решать, кем вы являетесь.

Все остальное станет самореализующимся пророчеством.