Вокруг погромов в России в 1881–1882, 1903–1906 и 1919–1921 гг. сложилось немало мифов и легенд. Было принято считать, что виновником их был царский режим, пытавшийся превратить евреев в козлов отпущения для революционно настроенных масс. Сборник статей ведущих современных историков, посвященный еврейским погромам и другим проявлениям антисемитизма в России периода поздней империи и революции, дает возможность разобраться в истинной природе происходивших тогда событий. Книга Джона Клиера «Погромы в российской истории Нового времени (1881–1921)» анализирует характер Российской империи как многонационального государства и роль насилия в российском обществе, демонстрируют предрассудки и стереотипы мышления образованных классов и сельского населения. Они также позволяют составить представление о жизни еврейской общины России, оценить влияние погромов на еврейскую самоидентификацию и на ощущение личной безопасности евреев Российской империи. «Лехаим» знакомит с фрагментами из книги.
Во введении к сборнику документов по погромам в России Г. Красный‑Адмони задает следующий риторический вопрос: «И был ли когда‑либо случай за всю историю еврейских погромов, чтобы власть при возникновении слухов о них или о ритуальных убийствах, весьма часто предшествовавших антиеврейским беспорядкам, открыто и честно выступила примирительницей между евреями и коренным населением?»
Эта глава посвящена ответу на вопрос, заданный Красным‑Адмони, в контексте событий на территории Польши, вошедшей в состав Российской империи в период между 1881 и 1904 годами. Далее мы перейдем к более широкому вопросу: выступали ли царские власти в упомянутый период в Польше в качестве подстрекателей к антиеврейскому насилию или же пассивно относились к погромам?
Поскольку большинство современных исследователей выдвигают обвинения в адрес российского правительства, осуждая его вовлеченность в погромы или попустительство им на всей территории империи , попытка задать тот же самый вопрос по поводу одного конкретного региона, территории Польши, вызывает недоумение. Но на это есть несколько серьезных причин. Во‑первых, евреи, проживавшие на этой территории во второй половине xix века, в гораздо меньшей степени привлекали к себе внимание исследователей, нежели евреи, населявшие черту оседлости . Поэтому, хотя погромам в черте оседлости посвящено большое количество работ, о подобных событиях в Польше написано не так уж много.
Во‑вторых, существующая историография часто бывает окрашена антироссийскими предубеждениями, проистекающими из разных источников. К примеру, в xix и xx веках среди определенных групп евреев и поляков была популярна идея солидарности поляков и евреев против русского деспотизма. Евреи, приверженные ассимиляции в польской культуре, не были готовы признать, что польский антисемитизм произрастает из родной почвы. Подобная предвзятость мнений сказывалась и на позиции поляков, надеявшихся на ассимиляцию евреев, в особенности если эти поляки придерживались социалистических взглядов: они предпочитали обвинять «москалей» в сеянии раздора между польскими и еврейскими рабочими, что приводило к утрате пролетарского единства. С другой стороны, поляки, которые отвергали идею еврейской ассимиляции, пессимистически относились к ее осуществимости или же не имели четкой позиции по этому вопросу, также не упускали случая обвинить русских в натравливании толпы на евреев. Провозглашая, что только «азиаты» способны на столь варварское поведение, они могли тешить свою национальную гордость, находя дополнительный повод для презрения и ненависти к могущественному восточному соседу .
Объединенные усилия этих групп породили исторические и пропагандистские работы, которые, наряду с трудами многих русско‑еврейских историков и публицистов, отличавшихся ярко выраженной антироссийской ориентацией , возводят вину на Санкт‑Петербург. Вплоть до самого недавнего времени такое отношение существенно влияло на исторические работы — как на общие труды, так и на узкоспециализированные исследования . Следовательно, современные ученые должны принимать во внимание предубеждения и тенденциозность мнений, отраженных во вторичной литературе такого рода, и проверить, насколько точно такая литература соотносится с данными, содержащимися в первоисточниках.
В‑третьих, часть Польши, вошедшая в состав России, заслуживает отдельного изучения, поскольку эта область во многих отношениях отличалась от черты оседлости. В первую очередь следует отметить, что евреи, проживавшие в этом регионе, с 1862 года пользовались практически полным равенством гражданских прав (так называемое równouprawnienie). В мае этого года обеспокоенность русских властей приверженностью евреев польским националистическим устремлениям и желание удержать их от поддержки надвигавшегося восстания побудили Александра ii аннулировать почти все скопившиеся за столетия ограничения, наложенные на польских евреев . Хотя величайшая надежда на польско‑еврейскую солидарность (или ее угроза, если рассматривать ее с противоположной точки зрения) угасла после поражения восстания, Санкт‑Петербург продолжал прикладывать постоянные усилия для того, чтобы удерживать евреев и поляков от осознания общих интересов или развития таковых . Подобного взаимодействия между евреями и неевреями на почве общих национально‑политических интересов почти не существовало в черте оседлости. По крайней мере, один из историков выдвинул предположение, согласно которому озабоченность русских властей этой опасностью побудила их организовать погром, чтобы настроить эти народы один против другого . Любое исследование возможного участия России в погромах на территории Польши должно учитывать эти особые обстоятельства, присущие исключительно Царству Польскому.
Более того, те проблемы и задачи, которые возникли в Польше после 1863 года, уже подтолкнули аристократию к использованию самых радикальных политических методов. После подавления восстания русские полностью пересмотрели установившиеся пути взаимовыгодного сотрудничества с местными элитами. Рассерженные поведением польской шляхты, поднявшей восстание, петербургские власти взяли курс на последовательное уничтожение своего традиционного партнера — земельной аристократии, сделав ставку на крестьянство . Режим, способный избрать столь жесткую политическую линию, вряд ли остановился бы перед раздуванием антиеврейского насилия.
Наконец, имелась и иная специфика Царства Польского: рассматривая его как интегральную часть империи, российские власти, даже после его официального переименования, тем не менее сознавали, что имеют дело с частью исторической Польши . Это могло служить дополнительной причиной применения на этой территории тактики, которую они не рисковали использовать в управлении «исконно русскими землями» черты оседлости .
Если, подводя итог, расширить и одновременно конкретизировать вопрос, заданный Красным‑Адмони, то он будет звучать так: были ли различия между русской частью Польши и чертой оседлости достаточно велики, чтобы опровергнуть тезис о неучастии царского правительства в погромах? Наш ответ на этот вопрос будет основываться, в первую очередь, на неопубликованных архивных документах из канцелярий чиновников, принадлежавших к высшему эшелону российской администрации в Польше — генерал‑губернатора Варшавы, его заместителя и губернаторов польских губерний. Большинство этих документов датируются 1881–1885 и 1903 (годом кишиневского погрома) годами, когда рост антиеврейского насилия породил большое количество документации.
Далее мы коснемся методологических проблем, связанных с использованием этих источников, и более детально обсудим тему их надежности. Но сначала обратимся к погромам в российской части Польши и предоставим слово самим источникам.
После 1881 года угроза погрома вносила в еврейскую жизнь постоянное ощущение тревоги. То же самое, разумеется в иной степени, верно и в отношении властей. До 1881 года конфликт между евреем‑лавочником и христианином‑покупателем воспринимался как незначительный инцидент. Но в более поздний период повседневные происшествия такого рода могли быстро перерасти в крупномасштабные беспорядки, а местным властям было строго приказано избегать такого развития событий. Так, вспышка погромов на Украине вызвала поток инструкций и циркуляров из Санкт‑Петербурга, адресованных губернаторам и генерал‑губернаторам по всей империи, в которых подчеркивалась необходимость предотвращения беспорядков во вверенных их попечению районах. Эти директивы поступили и к генерал‑губернатору Варшавы. Он направил их к губернаторам, которые, в свою очередь, разослали их своим подчиненным.
В секретном циркуляре из Министерства внутренних дел от 8 апреля 1881 года М. Т. Лорис‑Меликов наделял всех губернаторов полномочиями в крайнем случае, когда возникает впечатление, что пьянство может привести к беспорядкам, закрывать питейные заведения. В качестве оправдания этой экстренной меры Лорис‑Меликов ссылался на недавние события, требовавшие от полиции особых усилий по предотвращению любых беспорядков .
Получив эту директиву, П. П. Альбединский, генерал‑губернатор Варшавы, наводнил канцелярии подчиненных ему губернаторов своими собственными циркулярами. 27 апреля он писал им: «Дошли до меня сведения, что в некоторых местностях здешнего края в среде низкого класса распространился слух об ожидаемом будто бы евреями пришествии Мессии и предполагаемом нападении христиан на евреев.
В настоящее же время один из домовладельцев г. Варшавы получил анонимное предостережение об угрожающей будто бы здешнему еврейскому населению опасности.
Ввиду бывших в последнее время в некоторых южных городах Империи столкновений между христианским и еврейским населениями, я покорнейше прошу Ваше превосходительство принять надлежащие меры к усилению наблюдения для предупреждения сего либо подобного во вверенной Вам губернии» .
Вслед за этим циркуляром генерал‑губернатор отправил еще два, 15 мая и 22 мая, призывая губернаторов проявлять особую бдительность к настроениям толпы во время Пасхи, чтобы избежать беспорядков . 16 июня, испытывая некоторое облегчение, но все еще обеспокоенный, Альбединский отправил следующее послание: «Представляющие опасность столкновения между христианским и еврейским населениями католические праздники дня Сошествия Св. Духа и Тела Господня, как видно из полученных мной донесений, повсеместно прошли спокойно и благополучно, но, однако, нельзя быть вполне уверенным, чтобы не было совершенно опасений и на будущее. Крестьянское сословие с наступлением самой горячей рабочей поры, конечно, отдается своим занятиям и будет чуждо каких‑либо посторонних возбуждений. Но нельзя того же самого сказать о рабочем фабричном и заводском классе, который наиболее восприимчив и склонен к увлечениям… Строгое наблюдение за состоянием умов в это критическое время составляет предмет особенной моей заботливости, и потому я покорнейше прошу Ваше превосходительство не ослаблять бдительного наблюдения за настроением умов населения вверенной Вам губернии» .
Как ясно видно из этого потока директив, генерал‑губернатор Варшавы, высший русский правительственный чиновник в этих краях, был полон решимости не допустить в Польше никаких антиеврейских волнений и соответственным образом инструктировал подчиненных ему губернаторов. Поведение Н. Н. Медема, губернатора Варшавской губернии, может служить примером реакции на эти инструкции.
1 мая 1881 года он послал телеграмму подчиненным ему уездным начальникам, в которой повторил смысл послания Альбединского, а также предложил им задействовать их личное влияние в контактах с представителями христианского населения и раввинами, для того чтобы устранить все возможные причины недоразумений. Он писал, что в случае, если беспорядки не смогут быть устранены полицией, следует призвать на помощь ближайшее армейское подразделение и немедленно доложить об этом ему .
Неделей позднее один из уездных начальников сообщил Медему о небольшом инциденте, произошедшем в Жирардове. Он докладывал, что сам незамедлительно туда отправился и приказал арестовать тех, кто швырял камни в еврейские лавки. Для предотвращения дальнейших неприятностей было усилено наблюдение полиции, организовано ночное патрулирование. Отметив, что сам до сих пор находится на месте происшествия, в завершение своего донесения он сообщает, что спокойствие восстановлено, и выражает надежду, что оно будет сохраняться и далее.
Несмотря на эти заверения, Медем лично посетил Жирардов 13 мая. Удовлетворенный тем, что ситуация остается спокойной и что камнеметание не причинило ущерба имуществу, он приказал освободить арестованных. Однако велел уездному начальнику предупредить их, что в случае возобновления беспорядков они будут первыми, кто понесет за это ответственность .
Описанный случай был, по всей видимости, сравнительно простым. Тем не менее губернатор лично отправился в Жирардов, чтобы убедиться, что местные чиновники предприняли все возможное для сохранения спокойствия. В самом деле, Медем был в постоянном контакте с армейским и полицейским начальством. Первое предоставило ему чрезвычайно пространное, включавшее восемь страниц, описание того, какие роды войск расквартированы поблизости и могут быть легко призваны на место в случае необходимости. Начальник варшавской полиции в свою очередь указал на ряд мер, которые могут быть приняты в случае беспорядков. Его рекомендации включали закрытие всех питейных заведений; призыв всех полицейских, в данный момент не находившихся на службе; установление с ним безотлагательного личного контакта; вызов войск в тех случаях, когда полиция оказывается не способной овладеть ситуацией .
Другие губернаторы действовали сходным образом. События 1881 года и приобретенный в них опыт подготовили власти к обращению с подобными вспышками насилия в последующие годы. 2 апреля 1882 года Альбединский переправил подчиненным ему губернаторам и главе полиции Варшавы циркуляр министра внутренних дел Игнатьева, датированный 26 марта, в котором тот обращался к начальникам губерний в черте оседлости. Замечая, что антиеврейские беспорядки часто совпадают с праздниками, Игнатьев прилагал к своему посланию перечень мер, годом ранее предпринятых властями юго‑западных областей и Новороссии. Это было сделано с целью охраны общественного порядка и обеспечения безопасности еврейского населения, а также для того, чтобы унифицировать форму правительственной реакции на погромы .
Циркуляр содержал следующие общие рекомендации: закрытие питейных заведений на время беспорядков; огораживание, по мере возможности, еврейских домов и магазинов; запрещение работникам фабрик и крупных ремесленных мастерских прерывать работу, оставляя свои рабочие места; вызов войск. К этому прилагалось дополнение в виде приблизительно шести страниц, содержавших описание частных случаев .
Наконец, два императорских указа от 10 мая 1882 года проливают свет на отношение Александра к антиеврейским беспорядкам: «Высочайше повелено: известить во всеобщее сведение, что Правительство твердо решилось неуклонно преследовать всякия насилия над личностью и имуществом евреев, как находящихся под охраною общих для всего населения законов наравне с другими подданными ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА» . Что касается властей губерний, «по поводу возникших беспорядков, сопровождавшихся насилием против еврейскаго населения, постановлено: дать знать подлежащим губернским начальствам, что на их ответственность возлагается своевременное принятие предупредительных мер для отвращения поводов к подобным беспорядкам и для устранения беспорядков в самом начале, если бы они возникли, и что за всякое в сем отношении небрежение административных и полицейских властей, когда они могли, но не озаботились отвратить насильственные действия, виновные будут подлежать устранению от должностей…» Губернским властям также было поручено разъяснять местному населению преступность насильственных акций против отдельных людей или принадлежащего им имущества .
Учитывая количество и общий тон всех этих депеш и циркуляров, не вызывает удивления тот факт, что в период с 1881 по 1885 год губернатор Варшавы хранил у себя особую папку, предназначенную для мер по предотвращению столкновений между христианским и еврейским населением Варшавской губернии. Подобные папки имелись и у других губернаторов, а также у генерал‑губернатора и его помощника. Эти документы предоставляют обширную информацию о состоянии польско‑еврейских отношений. Они содержат детальное описание происходивших конфликтов, их причин, развития событий и методов, применявшихся властями для успокоения масс и привлечения к суду тех, кто нес ответственность за нарушение спокойствия. Поток докладов нижестоящих чиновников их начальству и инструкции, направляемые из центра в губернии и уезды, демонстрируют большое внимание, которое российские власти уделяли предотвращению погромов.
Поддержание порядка было центральной задачей властей. Исходя из разумного предположения, что лучший способ предотвращения беспорядков состоит в том, чтобы не допускать возникновения взрывоопасных ситуаций, власти вели пристальное наблюдение за всем, что могло отразиться на польско‑еврейских отношениях. Методы, применявшиеся ими для осуществления подобной «профилактики», были достаточно разнообразны.
Так, например, в мае 1881 года Альбединский разослал всем своим губернаторам циркуляр, в котором отмечал, что последние погромы на Украине могут привести к уменьшению выпуска продукции польскими фабриками, а это в свою очередь повлечет за собой сокращение зарплат и рост безработицы. Он приказал им как можно скорее поставить его в известность о планах фабрикантов в их губерниях и удостовериться, что увольнения коснутся в первую очередь приезжих, а не местных рабочих .
Более типичными сигналами, вызывавшими тревогу, были, однако, слухи о надвигающихся еврейских погромах. Одним из повторявшихся мотивов был слух о том, что евреи совершили некое чудовищное преступление, за которое должны поплатиться, причем с полного одобрения правительства. В 1903 году в одной из деревень Ломжинской губернии обвинение евреев в ритуальном убийстве девушки из Белостока привело к широко распространившимся слухам о предстоящем погроме. Затем стали утверждать, что желающие принять участие в погроме могут прибыть на место, не платя за проезд. Этот слух, впрочем, был опровергнут, когда двое нетерпеливых мстителей явились на железнодорожную станцию и потребовали бесплатные билеты, после чего были незамедлительно арестованы .
В июне 1903 года глава жандармерии города Плоцка довел до сведения помощника генерал‑губернатора слух о том, что правительство само хочет истребить евреев, но боится реакции других стран и требования выплатить «контрибуцию», и поэтому оно через своих агентов объявило всем полякам, чтобы они нападали на евреев . По другой версии той же самой истории, министру внутренних дел требовались два миллиона рублей, и он, не зная, где их взять, послал своих агентов в Царство Польское, чтобы собрать недостающую сумму. Если они не смогут выполнить это задание, им наказано грабить еврейскую собственность и убивать самих евреев. После уничтожения евреев Польша вернется к полякам .
Как бы дико ни звучали эти измышления, власти не пропустили их мимо ушей. Поскольку нападения на евреев уже происходили по всей Российской империи, были предприняты незамедлительные шаги для разрядки напряженности и опровергнуты слухи о правительственной поддержке погромов.
Когда неприятности в какой‑либо местности казались неизбежными, чиновники могли сами отправиться туда, чтобы лично или при помощи раввинов и священников прочитать евреям и христианам лекцию об основах гражданского права. Они рекомендовали евреям ограничивать свои контакты с христианами. В Ломжинской губернии в мае 1903 года слухи о грядущем избиении евреев побудили уездного начальника посетить место действия. Он собрал всех евреев в синагоге, где обратился к ним, объясняя, что в свете существующего брожения они должны не затевать никаких ссор с крестьянами и ни в коем случае не давать повода для беспорядков . Не вполне ясно, от чего именно евреи должны были воздерживаться, но, по‑видимому, подразумевалась осторожность в заключении сделок и ведении дел и избегание действий, носящих явно провокативный характер.
Представители властей также собирали христиан, стараясь им внушить, что насильственные действия против евреев будут иметь серьезные последствия. 26 апреля 1882 года губернатор Медем довел до сведения подчиненных ему уездных начальников, что в Варшавском уезде весьма эффективной мерой воздействия оказалось разъяснение на деревенских собраниях незаконности любого применения силы .
Желание властей заручиться влиянием местных служителей церкви и раввинов в большей степени распространялось на католиков, поскольку евреи, видимо, меньше нуждались в подобных увещеваниях. Таким образом, на священников часто оказывалось давление с требованием уделять особое внимание в проповедях идеям порядка и братской любви, особенно во время Рождества и Пасхи, когда, как свидетельствовал опыт, вероятность волнений была особенно велика. Присланный Альбединским 19 февраля 1882 года циркуляр превращал этот здравый ход в стандартную процедуру .
Русские власти также принимали меры против священников, чье поведение увеличивало опасность конфронтации. 8 мая 1884 года генерал‑губернатор Гурко приказал Медему провести расследование дела одного из священников Радзыминского уезда, который, по всей видимости, настраивал своих прихожан против евреев. Начальник Радзыминского уезда, которому Медем поручил выяснить обстоятельства дела, ответил, что хотел бы перевести священника в другое место, где его поведение не принесет вреда населению и не приведет к нарушениям общественного порядка. 22 июня Медем уведомил уездного начальника, что Гурко попросил архиепископа перевести священника в малонаселенный деревенский приход .
Перевод священников в другой приход или даже угроза такого шага были, разумеется, не столь уж простым делом. В других обстоятельствах Медем проинструктировал уездного начальника вызвать проблематичного священника для разъяснительной беседы, а если тот откажется прекратить настраивать прихожан против живущих в посаде евреев, наложить на него штраф . Однако во всех случаях власти своевременно обращали внимание на священников, чьи действия или речи могли привести к раздуванию антисемитских страстей .
Другой пример, иллюстрирующий стремление российских властей не допустить перерастания напряженности в отношениях между поляками и евреями во вспышку насилия, касается эрувов. Эрув может служить прекрасным примером еврейской изобретательности при ѓалахическом разрешении религиозных проблем. Эрув рассматриваемого нами типа (а существуют различные виды эрувов) представляет собой четыре шеста, верхушки которых соединены между собой проволокой. Шесты размещаются в стратегических точках вокруг некоей населенной местности, которая таким образом может рассматриваться как целиком огражденный населенный пункт. Целостность ограждения имела критическое значение, поскольку благодаря эруву евреям не грозила опасность нарушения законов, запрещающих переносить предметы из частного владения в общее и наоборот, а также отдаляться от населенного пункта в субботы и праздники на расстояние более 2000 локтей .
Эрувы, их установление и случайное изменение местоположения постоянно служили камнем преткновения в отношениях между евреями и их нееврейскими соседями. В июле 1882 года начальник Гостыньского уезда написал Медему о евреях, которые без разрешения передвинули эрув с одного места на другое. Недовольные этим местные христиане начали собираться в группы. Полиция предотвратила угрозу столкновений, арестовав пьяницу, подстрекавшего толпу против евреев, возвратив эрув на прежнее место и оштрафовав евреев, которые его передвинули .
Сходное, однако более серьезное происшествие случилось в Плоцке в июне 1903 года. Там евреи, по всей видимости, использовали для установления эрува городские ограждения. Разъяренные католики порвали эрув, положив начало беспорядкам. Губернатор Плоцка в своем докладе генерал‑губернатору осудил местные власти за разрешение, данное евреям на возведение эрува. Бургомистр города был на два дня взят под стражу, и еще один чиновник переведен в другое место .
Как мы видим, власти налагали штраф на евреев, которые, возводя новый эрув или перенося уже существующий, препятствовали их усилиям по поддержанию общественного порядка. В сущности, их решительный настрой на предотвращение конфликтов означал, что евреи могли оказаться за решеткой с неменьшей вероятностью, чем христиане. Любое поведение, которое было чревато вспышкой беспорядков, отмечалось в докладах и было наказуемо, независимо от того, участвовали ли в нем поляки или евреи. Это становилось заметнее всего в период обострения отношений между евреями и неевреями в начале 80‑х годов хix века и после кишиневского погрома 1903 года. В такое время полицейское наблюдение становилось особенно тщательным, а налагаемые наказания — более суровыми.
К примеру, в рапорте 1885 года, в котором не проставлены число и месяц, уездный начальник сообщает Медему, что фабричные рабочие пришли в возмущение, узнав, что евреи будто бы распространяют слухи о предполагаемом обращении (видимо, в иудаизм) папы римского Льва xiii. Местная полиция довольствовалась более внимательным наблюдением за поведением рабочих, однако Медем потребовал арестовать евреев, распространявших слухи .
30 мая 1903 года глава варшавской полиции проинформировал генерал‑губернатора М. И. Черткова о том, что несколько христиан были избиты евреями за то, что раздавали еврейским детям отравленные сласти. Химические пробы, сделанные для определения состава сластей, показали безосновательность этих обвинений. Тем не менее, учитывая атмосферу, создавшуюся после кишиневского погрома и повсеместно чреватую беспорядками, глава полиции настаивал на принятии немедленных мер. Он попросил Черткова обойти обычные юридические процедуры и предпринять решительные шаги против ряда указанных в прилагавшемся списке лиц (как евреев, так и христиан) .
Усилия властей предупредить любые возможные беспорядки порой достигали комического размаха. 22 мая 1882 года генерал‑губернатор сообщил Медему о привлекшей его внимание «очень шумной еврейской свадьбе» в Груеце Варшавской губернии и приказал расследовать это происшествие. В ответном донесении Медем несколько беспомощно объяснял, что еврейские свадьбы обычно бывают шумными. Он поспешил заверить Альбединского, что местное население привыкло к таким свадьбам и никак на них не реагирует; тем не менее ввиду широко распространенной среди простого народа враждебности к евреям он предлагает уездным начальникам вверенного его попечению района обратить на это особое внимание. Медем советует им обратиться к местным раввинам, чтобы те, если того потребуют обстоятельства, полностью запретили подобные уличные празднества .
Этот документ примечателен не только своими забавными сторонами. Он показывает, какого рода проблемы занимали генерал‑губернатора, несшего на своих плечах ответственность за все Царство Польское, и каким образом он осуществлял руководство и направлял подчиненных ему губернаторов. И, что еще более важно, он свидетельствует о том, сколь далеко были готовы пойти губернаторы ради сохранения мира и добрососедских отношений.
Власти сознавали, что при определенных обстоятельствах профилактические меры могут сработать как бумеранг и привести к результатам, диаметрально противоположным тем, которых они стремились достичь. Поэтому они старались, по мере возможности, проявлять сдержанность. Так, например, в мае 1881 года Медем уведомил подчиненных ему уездных начальников о распоряжении, полученном им от Альбединского: генерал‑губернатор приказал немедленно арестовывать всех «подозрительных лиц», которые вызывают брожение, подбивая деревенских жителей нападать на евреев и грабить их. К этому распоряжению Медем приложил пояснительную записку, в которой отмечал, что аресту и допросу следует подвергать лишь тех, кто окажется жителями других краев или прусскими подданными; арестовывать местных христиан, по словам Медема, слишком рискованно, поскольку евреи, которые постоянно пребывают в страхе, могут передать полиции ложные обвинения. В этом случае предпочтительно, если только дело не выглядит слишком важным, вызвать обвиненного для беседы и сообщить ему, что он находится на подозрении и понесет ответственность в случае беспорядков .
Внесение подобных изменений в общие директивы, отнюдь не являлось исключительной прерогативой губернаторов и чиновников более низкого ранга, лучше осведомленных о ситуации на местности, нежели их варшавское начальство. Генерал‑губернатор сам время от времени распекал подчиненных, проявлявших излишнее рвение в поддержании мирной обстановки. 22 мая 1881 года Альбединский написал Медему, что до него дошли сведения, что глава уезда Груец, дабы избежать конфронтации между христианами и евреями, не дал разрешения на приезд в Гуру‑Кальварию священников из других приходов по случаю церковного праздника. Альбединский заметил, что запрет съезда священников может вызвать прямо противоположный эффект. Он отдал распоряжение уездному начальнику разрешить съезд священников в соответствии с намеченным планом и под тщательным наблюдением .
Поскольку до сих пор мы приводили выдержки из документов, датируемых 1881–1885 годами или 1903 годом, у читателя может сложиться впечатление, что только после погромов в юго‑западном крае русские чиновники начали обращать внимание на проблему антиеврейских беспорядков или же что они занимались ею только в период кризисов — например, после кишиневского погрома. Однако следует уточнить, что хотя после погромов на Украине этой проблеме по естественным причинам уделялось больше внимания, тем не менее по всем признакам поддержание спокойствия и общественного порядка всегда было одним из основных приоритетов властей.
В сентябре 1880 года Медем написал прокурору варшавского окружного суда (упомянув между прочим о том, что он поставил об этом в известность и генерал‑губернатора) о двух еврейских мальчиках, осквернивших икону. Для того чтобы успокоить местное христианское население и предотвратить возможную конфронтацию между христианами и евреями, Медем приказал провести расследование и взять мальчиков под стражу. Неделей позднее генерал‑губернатор обратился к Медему, желая знать, как развивается дело. Следствие показало, что мальчики были совсем юного возраста, свидетелями их поступка было лишь небольшое число христиан и он не вызвал брожения среди местного населения. Отметив, что нет никаких подтверждений того, что детей подбили на их шутку взрослые евреи, прокурор высказался против принятия строгих мер, и все дело было тихо закрыто .
1898 год также не был отмечен существенными событиями в истории еврейских погромов. Тем не менее 15 июля генерал‑губернатор А. К. Имеретинский поставил в известность губернатора Калишской губернии об антиеврейской пропаганде и беспорядках, происходивших в австрийской части Галиции, добавив при этом, что подстрекательская подпольная литература была обнаружена в некоторых губерниях Польши. «Обращая особое внимание Вашего превосходительства на вышеуказанные явления, я считаю своим долгом просить Вас, милостивый государь, учредить бдительное наблюдение за антиеврейской агитаторской деятельностью, если таковая будет обнаружена в пределах вверенной Вам губернии, принять соответствующие меры к ее немедленному пресечению и о всех ее проявлениях доводить до моего сведения» .
Постоянная нацеленность на предотвращение беспорядков характеризовала политику властей на всей территории Царства Польского. Не следует считать, что Варшаве как главному городу русской части Польши, привлекавшему к себе интерес иностранцев, уделялось особое внимание в этом вопросе — за исключением лишь того, что было естественным следствием многочисленности ее еврейского населения. Губернаторы других губерний столь же внимательно следили за состоянием польско‑еврейских отношений и докладывали генерал‑губернатору о шагах, предпринятых ими для поддержания порядка. Копии поступавших из Варшавы и из Санкт‑Петербурга циркуляров они рассылали подчиненным им полицейским урядникам и уездным начальникам, сопровождая их требованием держать их в курсе малейших признаков нежелательного развития событий .
И все же, несмотря на постоянные старания губернаторов убедить население в важности поддержания порядка, периодически поступали донесения о местных чиновниках невысокого ранга, провоцировавших или поддерживавших антиеврейские настроения среди христиан. В таких случаях центральное руководство обычно поручало своим служащим проверить истинность этих донесений. Так, например, 25 мая 1881 года старший помощник правителя канцелярии известил Медема о том, что отправляется в Груецкий уезд, чтобы проверить сведения, согласно которым один из городовых позволил себе (или другим — текст сообщения не вполне ясен) настраивать местных жителей против евреев. В результате проверки он пришел к противоположному выводу: упомянутый городовой не подстрекал жителей против евреев, а, напротив, предостерегал их против подобных действий .
Результаты аналогичных проверок, однако, не всегда представляют местные власти в положительном свете. В донесении от ноября 1883 года, посвященном беспорядкам, устроенным армейскими новобранцами, шеф варшавских жандармов отмечал, что должностные лица из деревень, поставивших рекрутов, не исполнили свою обязанность по их личному сопровождению. Они оставили рекрутов на попечении других чиновников, которые, за исключением лишь одного, не предприняли никаких мер, чтобы утихомирить хулиганов. Когда тот обратился к своим коллегам за помощью, они рассмеялись ему в лицо и продолжали равнодушно наблюдать за происходившими бесчинствами .
В документе ничего не говорится о том, понесли ли эти чиновники какое‑либо наказание за пренебрежение своими обязанностями. Но мы уже упоминали о заключении под стражу бургомистра за проявленную им небрежность, приведшую к беспорядкам, так что по крайней мере в одном случае местные должностные лица были наказаны за невыполнение настойчивых требований начальства. А отличившиеся в борьбе за поддержание порядка были представлены к наградам подобно городовому в Новоминском уезде, где распространился слух, что евреи отравили колодец. Городовой успокоил толпу, выпив из этого колодца стакан воды и заставив евреев проделать то же самое .
Когда все меры предотвращения беспорядков оказывались неэффективными, власти призывали на помощь армию. Мы видим, что циркуляры, присланные Министерством внутренних дел и генерал‑губернатором, начиная с 1881 года и далее наделяют местных чиновников полномочиями вызывать войска, если полиция не справляется с ситуацией. Напряженная атмосфера и многочисленные волнения в начале 80‑х годов нередко вынуждали местные власти обращаться за помощью к армии. Для этой цели были составлены тщательные планы, касавшиеся воинских подразделений, размещенных в данной местности, и действия властей в экстремальных обстоятельствах были согласованы с командирами военных округов .
В качестве меры предосторожности власти могли послать войска в ту местность, где ожидались беспорядки, в надежде, что присутствие армии послужит сдерживающим фактором. 29 мая 1881 года Медем обратился к генерал‑губернатору с просьбой прислать 200 казаков в Лович. Власти хотели подготовиться к наихудшему развитию событий, поскольку в пасхальную неделю ожидалось прибытие на городскую ярмарку большого количества народа и ходили слухи о предстоящем избиении и грабежах евреев .
В некоторых случаях отношения между христианами и евреями были настолько напряжены, что войска задерживались в данном месте на продолжительный срок. Примером участия армии могут служить серьезные беспорядки в Гомбине Варшавской губернии. Вспышки насилия уже наблюдались там в середине апреля 1882 года, когда были введены войска. Воинские части оставались в городе по крайней мере до конца сентября, несмотря на просьбы военного командования освободить их для общих сборов .
Надежда на то, что присутствие войск само по себе окажется достаточным сдерживающим фактором, обычно оправдывалась. Но когда ситуация полностью выходила из‑под контроля, солдаты получали приказ стрелять в разбушевавшуюся толпу. Порой между ними случались нешуточные столкновения, как, например, в городе Ченстохова в 1902 году. Там войска, пытавшиеся разогнать толпу, были встречены руганью и градом камней, после чего открыли огонь. В результате два человека было убито и шесть ранено . Безусловно, стрельба по людям была последним средством, к которому прибегали крайне редко; но очевидно, что власти готовы были пойти и на такой шаг, если все остальные меры оказывались исчерпанными.
Можно привести немало дополнительных примеров, иллюстрирующих стремление властей предотвратить и подавить беспорядки, однако и указанных нами выше достаточно для того, чтобы проанализировать их значение. Последующее обсуждение основано на напрашивающемся и основополагающем вопросе: если власти предпринимали все, о чем говорится в документах, для поддержания мира и спокойствия, как объяснить те погромы, которые все же происходили?
Существуют два типа ответа на этот вопрос: в соответствии с конспиративным или неконспиративным подходами к проблеме. Мы начнем со второго, предполагающего наличие у властей искреннего желания предотвратить еврейские погромы. Тот факт, что погромы, тем не менее, происходили, с логической точки зрения может быть объяснен неспособностью властей достичь желаемого или же требует более точного определения слова «власти».
Что касается первого направления, существуют некоторые свидетельства того, что полицейские и военные силы, имевшиеся в распоряжении губернаторов, периодически оказывались непригодны для выполнения задания. В своем подробном донесении о беспорядках в Гомбине 1882 года Медем жалуется на недостаточную численность полицейских сил или их полное отсутствие в тех местах, где происходили беспорядки. Что же до армии, пишет Медем, если происходили бунты в тех местах, где отсутствовали военные части, они всегда прибывали тогда, когда толпа уже рассеялась, закончив громить еврейское имущество . В октябре 1903 года губернатор Люблина высказал аналогичные жалобы, описывая столкновения между евреями и новобранцами . Об этом же говорит губернатор Петроковской губернии в мае того же года . Но даже если этот фактор играл роль в других городах, такое объяснение не применимо к Варшаве, где 25 декабря 1881 года разразился крупномасштабный погром, бушевавший в городе на протяжении трех дней (см. об этом ниже). Итак, предположим для начала, что власти были просто неспособны предотвратить или подавить беспорядки, по не зависящим от них причинам.
Что бы ни подразумевалось под словом «власти», следует пояснить, что предположение о наличии у них желания не допустить нападений на евреев никоим образом не означает дружеского расположения к последним. Скорее оно отражает бюрократическо‑полицейскую ментальность российских чиновников, чья работа состояла в исполнении приказов и написании отчетов об их успешном осуществлении. В данном случае приказы касались прекращения погромов, и это не было случайностью, поскольку концепция «управления», по всей видимости, сводилась к поддержанию порядка. Поражает отсутствие политических соображений в документах русских чиновников в Польше. Они почти целиком сформулированы посредством полицейской лексики, а основная цель полиции состоит в конечном итоге в предотвращении беспорядка. С учетом мощной традиции централизации, свойственной российской автократии, это обобщение можно считать приложимым к администрации всей империи, и уж никак не удивительно, что оно оказывается особенно релевантным в случае пограничного района, в котором только что произошло восстание.
Поскольку мы не можем заподозрить российских чиновников в юдофилии, следует задать вопрос, существовал ли в их среде антисемитизм и мог ли он сказываться на выполнении ими обязанностей по поддержанию порядка. Документы и в самом деле свидетельствуют о подобных чувствах как среди высокопоставленных чиновников, так и у низших чинов. Наилучшим примером первых может служить Миллер, губернатор Петроковской губернии. Его доклады генерал‑губернатору, в отличие от докладов других губернаторов, переполнены упоминаниями о «жидах» . В его описании беспорядков в Ченстохове (1902) вся ответственность за антагонизм между поляками и евреями возлагается на последних, которые, по мнению губернатора, бессовестно обчищали и обманывали своих соседей . Отчеты других высших чиновников обнаруживают сходные тенденции. В 1902 году глава жандармов Калиша обвинил евреев в том, что они сами желают погрома, видя в этом специфический «гешефт» (sic) . Очевидно, такое отношение могло привести к халатному исполнению властями своих обязанностей. Тем не менее более вероятным представляется, что чин и соответствующие полицейские обязанности высокопоставленных чиновников (при том, что начальство имело возможность контролировать их деятельность) побуждали их, хотя бы и нехотя, выполнять приказы по защите евреев от толпы.
Нижестоящие чиновники, однако, в меньшей степени ощущали свою ответственность за происходящее и, кроме того, гораздо чаще входили в соприкосновение с еврейским населением. При взаимной враждебности такому чиновнику предоставлялось много удобных возможностей для того, чтобы выразить свои чувства. В ряде случаев евреи обвиняли местных чиновников в подстрекательстве против них христиан, как, например, в Кутновском уезде в сентябре 1884 года . Мы уже упоминали выше халатное отношение, проявленное чиновниками, сопровождавшими армейских рекрутов. Следовательно, можно предположить, что в то время как высшее начальство постоянно требовало от своих подчиненных предотвращения антиеврейского насилия, эти распоряжения исполнялись небрежно, игнорировались, а то и попросту превращались в свою противоположность.
Было еще одно важнейшее соображение, которое могло удерживать российские власти от принятия всех возможных мер для защиты евреев. Российская политика в Польше была направлена на подрыв власти аристократии и Церкви и завоевание расположения крестьянских масс. Деятельность, направленная против крестьян и ставящая своей целью защиту самого непопулярного меньшинства, могла рассматриваться как приносящая вред.
Можно с уверенностью сказать, что не сохранилось никакой документации, однозначно свидетельствующей о политическом решении такого рода. Но, вне всякого сомнения, власти отдавали себе отчет в том общеполитическом значении, которое имели их действия. В 1882 году Медем отдал приказ снабжать расквартированные в Гомбине и его окрестностях войска провизией за счет местных жителей, оправдывая свое решение тем, что это бремя в равной степени ляжет на плечи христианского и еврейского населения и таким образом администрация не будет выглядеть защитницей евреев .
Двумя десятилетиями позднее губернатор Петроковской губернии Миллер высказал подобные соображения в отчете о погроме в Чехонстове. Он добавил, что польская пресса за пределами польской территории, входившей в состав России, преувеличивает и раздувает подобные инциденты для того, чтобы усилить ненависть поляков к России .
Желание снискать расположение масс польского народа может также служить объяснением сравнительно мягких наказаний, наложенных на тех, кто был осужден за нарушение общественного порядка в Гомбине. Медем считал такую снисходительность одним из наиболее серьезных недостатков в программе властей по достижению мира и спокойствия .
Удивление и недовольство Медема весьма показательны. Возможно, в тюрьмах не было места для стольких хулиганов или загруженность судов не позволяла принять против них по‑настоящему серьезные меры . Однако нельзя исключить и того варианта, что легкие приговоры отражали политическое решение — возможно, принятое в Санкт‑Петербурге. В таком случае у российских чиновников в Польше, которые были в основном полицейскими и исполняли приказы, полученные из центра, почти не оставалось свободы действий. Они даже могли быть возмущены такого рода вмешательством сверху, поскольку, по крайней мере с точки зрения губернатора Варшавы, оно затрудняло их работу, подрывая миротворческие усилия.
«Неконспиративный» подход к проблеме погромов, таким образом, снимает с высокопоставленных российских чиновников в Польше обвинение в намеренном причинении вреда или халатности, но оставляет неопределенность в отношении нижестоящих чиновников, а также не дает ответа на вопрос, уменьшали ли определенные политические тенденции эффективность работы системы правопорядка. Если ответ на этот вопрос положителен, это влияло только на наказание совершивших преступления, но не на предотвращение этих преступлений, на что русские власти постоянно направляли свои усилия.
Конспиративный подход, с другой стороны, ставит вопросы, на которые в конечном итоге невозможно дать ответ. Сторонники теории конспирации всегда выдвинут следующие утверждения: во‑первых, бессмысленно и очень наивно разыскивать документальные подтверждения того, что русские власти организовывали погромы, поскольку, по определению, провокации такого рода намеренно не оставляют следов. Они организовываются устно и, разумеется, секретно; свидетельства умирают вместе с самими организаторами. Таким образом, отсутствие документов, подтверждающих существование сговора, ничего не означает .
Во‑вторых, даже если мы примем за чистую монету утверждения, содержащиеся в архивных материалах, смысл которых состоит в том, что русские как в Санкт‑Петербурге, так и в Варшаве не были заинтересованы во вспышках насилия против евреев, это также ничего не означает и не вызывает удивления. Никакое правительство не хочет бунтов на улицах; поддержание порядка относится к числу его важнейших функций на внутриполитической арене. Это в особенности справедливо в отношении российского автократического режима, одной из отличительных особенностей которого было стремление задушить любую общественную инициативу, не контролируемую сверху. Когда мы принимаем во внимание, что рассматриваемый нами регион — это Польша, где совсем недавно, в 1863 году, произошло восстание против русского правительства, предположение, что российские власти поддержали бы там стихийные выражения протеста, выглядит еще менее вероятным.
Однако, согласно утверждениям сторонников этого подхода, из всего этого не следует, что у властей время от времени не возникало желания организовать погром, который они, по их представлению, могли бы держать под своим контролем и остановить, когда его цель будет достигнута. В том, что касается польской территории, вошедшей в состав России, теории конспирации обычно связываются с варшавским погромом.
Существуют разные версии того, как начался этот погром, однако ясно, что в день Рождества 1881 года в костеле Святого Креста, набитом молящимися до предела, вспыхнули волнения. В образовавшейся панике, когда толпа бросилась к выходам, были задавлены насмерть свыше двадцати человек. Когда люди уже были снаружи, в толпе распространились слухи, что ложную тревогу намеренно подняли евреи‑карманники. За этим последовала волна избиений и разграблений еврейских домов, которая продолжалась до 27 декабря. В источниках приводятся разные цифры по поводу числа жертв .
Источники также расходятся в описаниях реакции властей. В телеграмме, отправленной в Санкт‑Петербург, шеф жандармов Варшавского уезда докладывал: «Войска не успевают предупредить разорения, при приближении военных команд скопища рассеиваются» . Но вторичные источники, касающиеся погрома, которые основывались на свидетельствах очевидцев и сообщениях в зарубежной и русско‑еврейской прессе, приходят к общему выводу, что армия и полиция не сделали ничего, чтобы остановить толпу. Только на третий день были приняты серьезные меры для подавления беспорядков. Более того, полиция торпедировала попытки евреев организовать самооборону .
Это не единственные аспекты событий 25–27 декабря, которые выглядят подозрительными. По сообщениям прессы, войска отвечали на призывы евреев о помощи, что им приказано вмешаться, только если они сами подвергнутся нападению; утверждалось, что человек, чьи действия привели к происшествию в костеле, на допросе назвал вымышленное имя и адрес, а затем скрылся; «Час», влиятельная польская газета, издававшаяся в Кракове, заявила, что вожаки толпы были в основном русские, хотя среди них насчитывалось и некоторое количество поляков; лавки и дома неевреев остались нетронутыми .
Допустим, что описания пассивности властей и прочие приведенные выше детали соответствуют действительности (а следует помнить, что большая часть этой информации поступила из польской прессы, выходившей в Галиции и в прусской части Польши). Перед нами встает вопрос, зачем русским властям понадобилось провоцировать погром в Варшаве и позволять ему продолжаться в течение трех дней? Самый распространенный ответ, который можно услышать от сторонников теории конспирации, был выдвинут И. Грюнбаумом и со всей уверенностью поддержан Дубновым. По их утверждениям, кто‑то был заинтересован, чтобы столица Польши повторила опыт Киева и Одессы и «культурные поляки» показали, что не далеко ушли от русских варваров, чтобы убедить Европу в том, что погром не является исключительно русской продукцией .
Кто мог быть в этом заинтересован? Определенно не Александр iii; на полях упомянутой выше телеграммы он оставил пометку: «Все это прескверно…» Несколько дней спустя, узнав, что в Варшаве был восстановлен порядок, он прокомментировал: «Дай Бог, чтобы так и продолжалось» . Так кто же тогда? Это таинственный «некто» никогда не был обнаружен. И даже если эта личность существовала, могла ли такая политически мотивированная международная провокация быть организована в тайне от императора и без его согласия? Пошли ли бы высшие российские власти на риск выхода народных масс из‑под контроля в стране с богатой традицией бунтарства только для того, чтобы очернить поляков в глазах Европы? Это выглядит неправдоподобным, и у нас нет ни малейшего подтверждения этой гипотезы .
Другая теория конспирации, касающаяся варшавского погрома, выдвигает предположение, что таким образом российские власти пытались вбить клин раздора между поляками и евреями. Например, Грюнбаум утверждает, что правительство стремилось организовать погромы в Польше, и отрицает возможность того, что ответственность за них несут поляки . Но он ослабляет собственный тезис, признавая, что период между 1863 и 1881 годами характеризовался нарастающим разочарованием поляков в идее еврейской ассимиляции и первыми шагами современного польского антисемитизма.
Гольчевский, один из последних исследователей варшавских событий, соглашается с предположением, что скрытая рука дирижировала развитием событий. Обсуждая предыдущие инциденты, в 1877 году и в начале 1881 года, когда распространились слухи об угрозе погрома, он отмечает, что власти в этих случаях проявили ответственное отношение, однако к декабрю 1881 года их интересы изменились. Гольчевский, однако, не предлагает никакого объяснения этому факту. Он также не выдвигает четких предположений по поводу того, чем именно погром в Варшаве мог быть полезен для русских. В любом случае, глядя на это через призму своей основной темы — истории польско‑еврейских отношений, он в большей степени, чем Грюнбаум, подчеркивает восприимчивость поляков к антиеврейской пропаганде. Гольчевский выражает сомнение в том, что накопившееся в отношениях между двумя общинами напряжение могло разрядиться без эксцессов, даже если бы при этом не было никакой провокации со стороны русских .
Независимо от того, прав ли Гольчевский в своем утверждении о высокой вероятности вспышек насилия, ясно одно: накал братских чувств, возникший в 1861–1863 годах, давно угас, и отношения между двумя народами неуклонно ухудшались. Идея о том, что русские чувствовали потребность инсценировать погром в 1881 году, чтобы устранить угрозу русско‑еврейского единства, ни на чем не основана. Еще менее убедительна первая теория конспирации, хотя, если бы правительство в Санкт‑Петербурге было по‑настоящему задето международной реакцией на погромы на Украине и надменным осуждением, выраженным в польской прессе за пределами Царства Польского, это могло бы считаться хоть каким‑то мотивом, пусть и неправдоподобным.
Остаются подозрения и косвенные улики. Некоторым из них можно найти альтернативное объяснение. К примеру, если даже история о человеке, вызвавшем панику в костеле, верна, неудивительно, что тот, кто, может быть непреднамеренно, привел к гибели более двадцати человек, не пожелал назвать свое истинное имя. Возможно, «Час» и «Дзенник Познаньский» были заинтересованы в создании впечатления, что толпой предводительствовали русские.
И все же налицо тот факт, что погром продолжался три дня в столице русской Польши, где размещались многочисленные войска и силы полиции. Так же примечательно и то, что в досье губернатора Медема об антиеврейских беспорядках 1881 года, в котором содержится подробнейшая информация о мелких нарушениях порядка в отдаленных городках, нет ни одной страницы, посвященной получившему международную огласку варшавскому погрому. (Разумеется, вполне возможно — и даже вероятно, с учетом печальной известности этого события, что для информации о нем было выделено отдельное досье, которое позднее было утеряно или уничтожено, разделив судьбу многих материалов из польских архивов.)
Сторонники теории конспирации воспользуются этим фактом как доказательством сокрытия истины: организовав погром и добившись своей цели (какова бы она ни была), русские власти уничтожили все свидетельства своего соучастия и могли как ни в чем не бывало вернуться к поддержанию порядка.
Все возможно. Однако историк не может строить свое исследование на отсутствующих документах и косвенных доказательствах. Он обязан, приняв во внимание и то и другое, взвесить свидетельства, говорящие об обратном, — а в этом случае, множество документов показывают, что русские власти заботились о предотвращении погромов. Ему следует также учесть отсутствие причин, которые побуждали бы их действовать иначе в Варшаве в декабре 1881 года. Что же касается поведения полиции и армии во время рождественских праздников того года, ученые вынуждены признать, что оно действительно представляет собой загадку, которую мы не можем разгадать при помощи имеющейся у нас информации.
Ответ на вопрос Красного‑Адмони зависит, таким образом, от определения понятия «примирительница». Если оно определяется как относящееся к попыткам предотвратить и подавить погромы, то по крайней мере в том, что касается Царства Польского до 1905 года, ответ на этот вопрос должен быть однозначно утвердительным. Хотя разные чиновники, без сомнения, проявляли неодинаковое усердие в исполнении своих обязанностей, из имеющихся документов следует, что царская администрация в Польше делала что могла, для того чтобы напряжение, существовавшее в отношениях между поляками и евреями, не вылилось в насилие и беспорядки. Иными словами, нет никаких намеков на то, что существенная разница в положении евреев в черте оседлости и в Польше и осознание русскими этой разницы заставили царских чиновников предпочитать погромы в Польше погромам в черте оседлости.
Это не означает, однако, что русские стремились наладить отношения между поляками и евреями. Эта тема выходит за пределы рассмотрения данной статьи, но из имеющихся в нашем распоряжении свидетельств недвусмысленно следует, что русские намеренно старались ограничить любое развитие польско‑еврейской солидарности и с этой целью способствовали созданию и дальнейшему обострению трений между общинами, запрещая им, однако, выплескиваться на улицы .
Общий вывод в самом деле сложен и неоднозначен. Однако в период между 1881 и 1903 годами ситуация не способствовала вовлечению официальных лиц в деятельность, связанную с погромами. Провоцировать или организовывать насилие против собственных подданных на собственной территории — это рискованное занятие для правительства, особенно в такой стране, как Россия, где долго сдерживаемые общественные силы высвобождаются в форме жестокого и дикого разгула и нельзя предугадать, как далеко это зайдет. Принятие столь серьезного решения означает, что государственная власть либо полностью уверена в себе, либо, напротив, дошла до крайнего отчаяния. Россию в тот период не характеризовало ни то ни другое. Документы рассматриваемого периода отражают страх и нервозность властей, которые, однако, были далеки от паники и не стояли на грани краха, оправдывающего любые действия. В любой иной ситуации российские чиновники полагали священной монополию государства на любое применение силы. Смысл того, что внушалось ими полякам, можно свести к следующему: «Вы не обязаны любить евреев и доверять им. Мы их тоже не любим и им не доверяем. Но без рукоприкладства».
В заключение можно сказать, что исследование документов царской администрации, касающихся погромов в Польше, отражает куда более сложную и многогранную картину, чем та, что рисуется в антироссийских критических публикациях xix и начала xx века. Такого рода историография привела к выдвижению в современной историографии утверждений, зачастую оценочных и даже не сопровождаемых ссылками, согласно которым российские власти, как правило, организовывали нападения на евреев. Эти неосторожные утверждения превратились в расхожие обобщения, которые затрудняют исследование очень чувствительной темы, не только распространяя недоказанные обвинения, но и неявно склоняя к мысли об отсутствии необходимости в дальнейших исследованиях. Будем надеяться, что проделанный нами анализ наглядно демонстрирует всю сложность темы и необходимость осторожности.
Книгу Джона Клиера «Погромы в российской истории Нового времени (1881-1921)» можно приобрести на сайте издательства «Книжники» в Израиле, России и других странах.
Развитие еврейской общины в России в 1881–1903 годах
Космополитизм, антисемитизм и народничество
