В «Касабланке» полным‑полно еврейских актеров, бежавших от нацистов, — точь‑в‑точь как в самой Касабланке было полным‑полно еврейских беженцев, застрявших после падения Парижа в «неоккупированной немцами части Франции» в надежде перебраться через Португалию в Новый Свет. Но в фильме слово «еврей» не звучит ни разу: ради сохранения боевого духа американских войск нельзя было допустить, чтобы американцы заподозрили, будто сражаются хотя бы отчасти и за европейских евреев.

Появление Йозефа и удивило, и раздосадовало Здыбеля. Он‑то думал, что Йозефа уже на свете нет, как и прочих туробинских евреев, а значит, золото теперь его. Быть может, то, что выжил именно Йозеф, показалось Здыбелю жестокой насмешкой судьбы. Ходили слухи, что сосед Йозефа Турек (они жили в полукилометре друг от друга) убил еврейскую семью из трех человек, которая пряталась в его доме. И Здыбеля, похоже, осенило: почему бы не поступить так же?

Человеку, у которого есть собственная памятная скамья, некому завидовать. По крайней мере, так я полагал, пока не узнал, что в Клоуэс‑парке есть говорящая скамья. Говорящая в прямом смысле слова. Она установлена в память о Хаиме Ферстере, который пережил Холокост; родился он в 1922 году в Польше, скончался в Манчестере в 2017‑м. Нажмите кнопку на колонке — и Хаим расскажет вам свою историю. Сядьте, выслушайте, узнайте.

Аврааму хотелось остаться и смотреть на Сару. Но и поглядеть, насколько еврейский верхний этаж в Англии похож на тот, что в доме его родителей, тоже было любопытно. Он ответил, что пойдет наверх. Перегнувшись через перила, лавочник показал ему, куда идти. Когда хозяин скрылся из виду, Авраам прошелся по комнатам. В одной из них прислонился к двери и уставился на стоявший напротив комод

«Поскольку существуют национальные государства, в которых евреев массово уничтожают в открытую, стремление создать еврейское государство политически оправданно но, хотя никто и не пользуется всеми преимуществами государственности, нельзя поздравить тех, у кого вообще нет государства, с тем, что они зато свободны от его соблазнов», — писал Оден о создании еврейского государства.

И город, и мир, где они выросли, и язык, на котором говорили, диктовали им легкую фамильярность. Для этой троицы, наконец нашедшей друг друга, ладино выражал тоску по родному Константинополю. Для них это был язык ослабленных галстуков, расстегнутых рубашек, заношенных тапочек, язык столь же родной, естественный и неотменимый, как запах собственных простыней, кладовой и кухни. Они переходили на него после беседы на французском с удовлетворенным облегчением левшей, которым, когда никто не видит, не нужно притворяться правшами.