Два первых тома дневников Чуковского показывают: и «еврейская» Одесса, и автор романа «Пятеро», да и все сложности так называемого «еврейского вопроса» так или иначе сопровождали автора небезобидного «Крокодила» всю его жизнь.

Неевреи говорят о Холокосте как о «том, что произошло в те времена», а евреи, на каком бы языке они ни изъяснялись, говорят о «том, что произошло там». «Те времена» миновали, то, что происходило, прекратилось. Но что сказать о слове «там»? «Слово “там” намекает, что где‑то там, где‑то вдалеке, то, что происходило, происходит до сих пор».

«Фрейд всегда надеялся, что австрийские политики смогут сдержать нацистов и Гитлера. При этом он чувствовал, что антисемитизм в Вене, на который он нередко жаловался, сохраняется, пусть и в небольших масштабах. Конечно, после аншлюса это выглядело крупным просчетом. Важно понимать, что у Фрейда не было желания разрушать свою жизнь и становиться эмигрантом, тем более что он подходил к концу жизни...»

Устройство нацистской системы унижения и истребления заведомо противоестественно, нестерпимо, постоянно выводит на гибельные, леденящие кровь коллизии. Но и они становятся повседневностью, напряжение сменяется относительным успокоением, хождение по краю смерти делается привычным, оставляет место бытовым отношениям, чувствам, какому-никакому юмору.

В 1948 году 21-летний перуанский метис по имени Сегундо Вильянуэва впервые открыл сундук своего убитого отца. То, что он там обнаружил, изменило ход жизни Вильянуэвы, проведя ее по маловероятной, казалось бы, дуге: от Родакочи, небольшой деревушки в Андах, где он родился в 1927 году, до древнего еврейского кладбища на Елеонской горе в Иерусалиме, где в 2008 году он был погребен под именем Зерубабель Цидкия.

«Мне как мусульманину было очень трудно завоевать доверие еврейской общины. Странно было погружаться в такую закрытую общину... Я вполне понимаю это и уважаю их закрытость, но одновременно очень ценю их принятие того, что мы стали освещать жизнь общины: они доверились нам... Я не осознавал, сколько ограничений наложено на еврейскую общину. Когда вы представляете меньшинство в обществе, жить нормальной жизнью непросто».

Ее дед убивал евреев в Риге во время нацистской оккупации Латвии. А после войны, в то время как Латвия была частью Советского Союза, действовал как агент МГБ. Дебютная книга Кинстлер представляет собой исследование того, «как память о Холокосте проникает в настоящее и воздействует на него», пишет автор.

Трансгендерный переход из немецкой женщины в еврейского мужчину позволит героине предаться вуайеризму в наивысшей форме: влиться в ряды гонимых и объявить себя их товарищем по несчастью. Она убеждена, что, обретя еврейскую идентичность, наконец‑то поймет проблему еврейского народа.

Больше 200 песен первопоселенцев третьей алии — ядро музыкального репертуара секулярных сионистов — прежде, в «начале своей жизни», были хасидскими напевами. Прослеживая родословную израильских песен, автор выходит далеко за пределы хасидского и даже еврейского мира, но некоторые из самых захватывающих страниц описывают путь нигуним из их изначального религиозного контекста в секулярный, порой в итоге возвращавший их в места совсем недалеко от истоков.

Об аргентинских первопоселенцах, говорящих на идише, мы хорошо знаем благодаря Пине Кацу, журналисту, который годы спустя, в 1929‑м, издал в Буэнос‑Айресе книгу, где рассказал о еврейской прессе в Аргентине в период с 1898 по 1914 год. Давид Гольдман подсчитал, что до 1914 года было основано примерно 40 газет, а в 1951 году журнал «Дер шпигл» назвал тот ранний период «героической эпохой еврейской журналистики» в Аргентине.

Мочковски жила и работала в своей родной Аргентине в 2003 году, когда наткнулась на историю так называемых «евреев-инков». Две недели спустя она уже была в поселении на вершине холма на Западном берегу, где встречалась с семьей Вильянуэвы. К тому времени прошло более 10 лет с тех пор, как перуанские репатрианты приземлились в тель-авивском аэропорту, и не все из них пошли по пути, соответствующему мечтам о Святой Земле...

В Японии живет очень мало евреев, однако воспоминания Хонды пользуются невероятной популярностью. Эмоциональное ядро истории — отношения Хонды с отцом семейства, в котором он жил, неким мистером Геллером, австрийским евреем, узником Холокоста. Хонда учится у мистера Геллера, миллионера, добившегося всего своим трудом, обращаться с деньгами, знакомится с его представлениями о бизнесе и человеческих отношениях, узнает о тиккун олам.