Неэман обладал неиссякающей энергией, что позволило ему прожить удивительно насыщенную и активную жизнь, совмещая успешную карьеру юриста с общественной известностью и любовью к Торе, а глубокую вовлеченность в благотворительность и хесед со счастливой семейной жизнью.

Три года назад, 11 января 2014 года, ушел из жизни легендарный израильский военачальник и политический деятель Ариэль Шарон. Об одиннадцатом премьер-министре Израиля на страницах «Лехаима» вспоминает председатель кнессета Юлий Эдельштейн.

Прежде чем он успел арестовать еврейскую семью, Марион схватила маленький револьвер, который держала при себе для экстренных случаев, и застрелила полицейского. Местный гробовщик помог ей избавиться от тела, захоронив его вместе с другим человеком в одном гробу. «В аналогичных обстоятельствах я снова поступила бы точно так же, — сказала она интервьюеру много лет спустя, — но это до сих пор не дает мне покоя. Остается надеяться, что моя семья одобрила бы этот поступок».

«Я бросила завтрак, побежала в офис и сказала: “Мне нужно поговорить с министром”. Я сказала ему: “Кто‑то должен поехать к этим беженцам и пожать им руки; они, наверно, совершенно ошарашены”».

Бывают люди, талантливые во всем, чья жизнь не вписывается в рамки представлений о человеческой биографии. За что бы они ни брались, всё у них спорится. Марк Евгеньевич Тайманов был из таких. Он с детства жил двумя параллельными жизнями – музыканта и шахматиста.

Примерно столько же еще лет понадобилось, чтобы уразуметь, что Коэн — это не просто фамилия, но и каста, карма, профессия, образ мысли. Чтобы расслышать и уловить не только музыкальные ребусы вроде «the fourth, the fifth / The minor fall, the major lift», но и куда более простые, лежащие на поверхности смыслы. Догадаться, например, что «First We Take Manhattan» — гимн всемирного еврейского заговора, а «Dance Me To The End of Love» — песня про Холокост в Литве

Зельдин был абсолютный актер актерыч, в старом, театральном, чеховском понимании этой формулы — «Как меня в Харькове принимали, батюшки мои!» Мечтал о военно‑морском училище — но глаза подвели, хотел танцевать в балете — не взяли. «Может, и к лучшему», — говорил он. И полвека не сходил с олимпа — не как старые великие мхатовцы, а так, как мог он один.

Его работы не оставляют нам, в сущности, надежды. Но, возможно, горькое наслаждение, которое испытывает художник, сознающий и создающий бесконечность вариаций, и испытываем мы, глядя на — всегда не окончательный — результат его труда, и есть главное. «Все, что мы делаем, это лишь рабочая гипотеза», — говорил Злотников.

Можно продолжать верить в то, во что ты веришь, и при этом не становиться врагом тех, кто думает иначе. Да, мы можем предположить, что, как ни парадоксально, его популярность последних лет отчасти связана с тем, что его идеология проиграла и его речи про «мирный процесс» звучали теперь скорее как теоретический спор, а не практическая угроза. Но главное все же было в том, что этот человек воспринимался уже не как партийный лидер, а как президент всех израильтян.

«Стивен всегда говорил мне, что, став религиозным, еще больше полюбил свою профессию», — рассказывает Шиллер, который работал вместе с Хиллом над его автобиографией, так и недописанной. «Актерская игра составляла для него смысл жизни — пока он не пришел к религии, он отдавал ей все силы. Уже став религиозным, он продолжал получать удовольствие от игры. Но теперь его личность этим не исчерпывалась».

Когда Эрик приехал в Москву справлять 80‑летие и Лужков разрешил ему поставить скульптуру на Багратионовском мосту, на открытии Эрнст сказал мне: «Борька, видишь, кто у нас тут стоит? Не узнаешь?» Я ему: «Нет». А он мне: «Как же, это же тот самый гэбэшник, который за нами все ходил... Я подумал и пригласил его. Все‑таки жизнь целая вместе прошла».

За ночью, как в визелевской трилогии, следуют рассвет и день. На самом дне сожженной души есть неуничтожимый остаток человечности. Нобелевская премия мира в 1986 году была присуждена Визелю именно за то, что «личный опыт тотального унижения и полного презрения к человечеству, которое было показано в лагерях смерти Гитлера», он положил в основу своего послания о недопустимости любого насилия, дискриминации, равнодушия, пренебрежения правами человека.