Бульварные романы на идише вообще не заслуживают добрых слов. Однако определенное значение для развития еврейской литературы они имели. Яростная борьба Шолом‑Алейхема против романов Шомера и иже с ним прокладывала дорогу прозе иного толка. И одним из создателей этой прозы стал как раз Шолом‑Алейхем

Джойс решил, что Леопольда, нееврея, все окружающие станут считать евреем, и Леопольд так и будет ощущать себя сам. Поэтому в некоторых ирландских и еврейских литературных кругах считают своим долгом отмечать День Блума. Если ирландские обычаи и привычки Джойс тонко чувствовал, то по части еврейского уклада ему требовалась помощь, и никто иной как его ученик Шмиц снабдил его базовой информацией о религии и нравах евреев

Тевье регулярно цитирует древние источники, хотя он вовсе не ученый, и он неисправимый оптимист, хотя на него все время сыплются несчастья. Постоянное повторение позволило Тевье, даже заставило его общаться с Б‑гом свободнее, настаивать на своем праве включиться в диалог. И неважно, что иногда он переступал границы, ведь Б‑г, подобно господину Шолом‑Алейхему, самому важному из клиентов Тевье, умел слушать внимательно и с сочувствием и никогда не отвечал

Бродский превратил изгнание в категорию метафизическую: его стихи написаны с точки зрения человека, покинувшего не только страну, но и время, наблюдающего за собственной (и не только) жизнью из космического далека на границе бытия и небытия. Бродский реализовал метафору Странствующего еврея буквально: еврей по происхождению, русский поэт по языку, американский гражданин по воле истории

В 1961 году, во время празднования своего 70‑летия в Союзе писателей, Эренбург заявил: «Я русский писатель. А покуда на свете будет существовать хотя бы один антисемит, я буду с гордостью отвечать на вопрос о национальности: “еврей”».

Среди современников Блок если и пользовался репутацией антисемита, то лишь во внутрилитературном кругу. За всю жизнь он не опубликовал ни одного текста, не сделал ни одного публичного заявления, которое позволило бы заподозрить нечто в этом роде. Антисемитами, чего уж там, были многие большие художники и мыслители христианского мира. Но антисемитизм Блока по‑своему уникален сочетанием своей интенсивности и непубличного характера

Евреи празднуют Хануку. Они радостно сгрудились вокруг ханукального светильника, потирая руки в предвкушении подарков. Скорее всего, сейчас они не готовы задумываться о содержании средневекового литургического стихотворения. Поэтому мало кто из них запнется на самой, вероятно, загадочной строчке из «Маоз Цур»: «Повергни Красного в мрачную бездну». Кого, простите?

20 сентября 1888 года в небольшом городе Спасск под Рязанью родилась Елизавета Жиркова — будущая поэтесса Элишева, которая наряду с Рахелью, Эстер Рааб и Йохевед Бат‑Мирьям станет одним из ведущих женских голосов ивритской поэзии 1920–1940‑х годов. Она выросла в необычной семье: отец — русский православный учитель, позднее ставший книготорговцем, мать — обрусевшая ирландка‑католичка из семьи, осевшей в России во времена Наполеоновских войн

Зингер сберегал мудрость и дух иудаизма, при этом его произведения в традиционном еврейском мире, из которого вышел этот писатель, сочли бы неприемлемыми. В каком‑то смысле его произведения сами балансировали на грани, отделяющей секулярные тексты от религиозных, снова и снова побуждая нас подходить к жизни созидательно

Путешествуя в 1966 году по Израилю, Стейнбек нашел то, чего, по его мнению, не хватало на родине. Он встретил людей, полных патриотизма, верных своей стране, охотно служащих в армии, — разительный контраст с тем, что он видел в американской молодежи, представители которой, по его словам, «жгли повестки, поскольку война во Вьетнаме была невыносимой»

Вопрос о происхождении книги Коэлет — один из самых сложных в библеистике. Традиционно она приписывается царю Шломо (Соломону), но эта атрибуция выглядит проблематичной: лингвистические особенности (например, наличие арамеизмов, персизмов и, по мнению ряда исследователей, грецизмов), синтаксическая структура и общее философское содержание указывают на более позднюю редакционную основу

В чем же секрет притягательности книги Рут спустя тысячи лет? Наверное, в ее универсальности. Формальный анализ показывает техническую сторону: «как это сделано». Но за мастерской формой стоит нечто, близкое каждой эпохе: вера в то, что добродетель не остается бесплодной. Книга Рут — маленькая история, которая вписалась в Большой замысел. И художественная форма позволила этой идее зазвучать легко и убедительно