Живая и мертвая вода Дуная

Андрей Мирошкин 12 апреля 2016
Поделиться

АНДРЕЙ ШАРЫЙ

Дунай: река империй

М.: КоЛибри, Азбука‑Аттикус, 2015. — 480 с.

Журналист и писатель Андрей Шарый родился на Дальнем Востоке, учился в Москве, а с середины 1990‑х живет в Восточной Европе (сначала Загреб, теперь Прага). Придунайские страны он исколесил буквально вдоль и поперек. Многие его книги, очерки и радиорепортажи посвящены этому региону. Новая книга Андрея Шарого — фундаментальное исследование о Дунае. Журналист стремится постичь тайну великой реки, используя исторические, страноведческие, гидрографические и многие другие сведения. Он проехал по Дунаю от верховий до устья не просто как турист, а как вдумчивый репортер и эссеист‑культуролог. Книга совмещает в себе путевые наблюдения, заимствования из специализированных книг, воспоминания, интерпретации местных мифов. Это, так сказать, «личная энциклопедия», интеллектуальный путеводитель по Дунаю и некоторым его притокам. В реке, омывающей берега десяти стран, автору видится образ «текучей истории Европы». Он в подробностях рассказывает о культуре, традициях, быте народов, живущих на ее берегах.

lech288_Страница_55_Изображение_0001Дунай пронизывает и еврейскую историю. Реки в старину были важнейшими торговыми артериями, и предприимчивые люди издавна селились в городах вдоль берегов. В благополучные времена еврейскому населению городов Западной Европы жилось спокойно: купцы, ремесленники, финансисты зарабатывали себе на хлеб и исправно платили налоги. Но все могло резко измениться в случае экономического спада. Вольный купеческий Регенсбург, главный придунайский город немецких земель, оказался не единственным, где виновными во всех бедах сочли иноплеменных торговцев. «В 1519 году, — пишет Шарый, — добрые горожане разгромили и выселили из Регенсбурга еврейскую общину, синагогу сожгли, кладбище срыли». Но городу это не помогло: в ХVI–ХVII веках он «нищал быстрее, чем некогда богател», а удар по купеческому хозяйству привел и к потере политического влияния, заключает Шарый.

Мрачную память о событиях прошлого века хранит другой придунайский город Германии — Гюнцбург: здесь родился Йозеф Менгеле, один из самых чудовищных военных преступников времен Второй мировой. Профессиональный врач, он мнил себя также ученым‑антропологом и проводил опыты на заключенных концлагеря Аушвиц. В баварском Гюнцбурге в начале XXI века установлен мемориал погибшим от рук доктора‑нациста, который «самим фактом появления на свет покрыл родной город черной славой», пишет Шарый. Здесь отлиты в бронзе слова австрийского журналиста Хаима Мейера, который почти два года провел в лагере смерти, но сумел выжить и написал одну из главных книг о Холокосте — «За пределами вины и искупления».

Дунай помнит немало трагических событий Второй мировой войны. Близ австрийского Линца находится городок Маутхаузен, где в конце 1930‑х возник лагерь: его заключенные добывали гранит для замощения улиц и площадей. В здешних каменоломнях погибло, по разным данным, от 122 до 320 тыс. человек. Один из выживших узников Маутхаузена, Симон Визенталь, стал после войны самым известным в мире охотником за нацистскими преступниками.

Миновав Вену, чья еврейская история заслуживает отдельной книги, Андрей Шарый ведет читателя в Будапешт. По его прекрасным набережным сегодня толпами гуляют туристы. Однако семь десятилетий назад, в конце войны, здесь расстреливали. «Боевики партии “Скрещенные стрелы” заставляли будапештских евреев (шведскому дипломату Раулю Валленбергу удалось спасти от истребления вовсе не всех) разуваться перед смертью». О тех событиях ныне напоминает мемориал у реки — шестьдесят пар черных металлических туфель и ботинок. «Эту стальную обувь невозможно сносить», — резюмирует Шарый.

На берегу Дуная не только строились концлагеря и проводились казни. Это, как рассказывает автор в «сербской» главе книги, еще и река спасения евреев, «ведь по ее живой воде только в 1938 году из Германии, Чехословакии, Польши, Австрии смогли перебраться в направлении Америки и Палестины почти десять тысяч беженцев». Однако организованный в конце следующего года караван из трех пассажирских судов югославские власти задержали и отправили на стоянку в речной порт Кладово. Пока оформлялись транзитные визы и изыскивались деньги за фрахт, сюда пришла война. Из тысячи пассажиров до Святой земли сумели добраться лишь две сотни.

Много тайн хранят дунайские волны. Кстати, знаменитый вальс с одноименным названием (написан капельмейстером‑сербом на румынской службе) был переведен на иврит вскоре после образования Государства Израиль и получил известность под названием «Свадебный вальс». Великая европейская река сближает страны, находящиеся не только в ее бассейне, но и на разных континентах.

КОММЕНТАРИИ
Поделиться

Оправдание юденратов

По всей Европе лидеры юденратов обычно видели себя так, что они способствуют смягчению приказов немецких властей. Они не считали себя коллаборационистами. «Еврейским лидерам приходилось балансировать, помогая своим общинам, уступая требованиям Германии, но одновременно пытаясь свести к минимуму уровень своего сотрудничества», — замечает Вастенхаут.

Недопись

Перепись зафиксировала всего 82 644 человека, отметивших себя в переписных листах как евреи. Восемьдесят две тысячи! Это практически в два раза меньше, чем в предыдущую перепись 2010 года, когда был учтен 156 801 «обычный» еврей. А там еще считаются отдельно, например, горские евреи: 762 еврея в 2010 году и всего 266 — в 2020‑м. На 500 человек меньше! На примере горских евреев можно о многом судить. Да я в Москве знаю больше горских евреев, чем 266 человек! Я каждый год хожу на празднование Суккот в горский шалаш в Москве, так только там 500 человек присутствуют! А в переписи 266…

Дело не в морали

Безмозгис — канадец, но родился он в 1973‑м в советской Риге и уехал с родителями в Канаду в шестилетнем возрасте. Он пишет прозу и снимает кино прежде всего о людях из привычной для него среды — евреях, эмигрировавших из СССР. Не очень известного по эту сторону российской границы автора в англоязычном мире ценят: еще в 2010‑м журнал «Нью‑йоркер» включил его в двадцатку лучших писателей моложе 40 лет, а критики приветствовали в нем наследника двух литературных традиций: русской — Исаака Бабеля — и американской — Филипа Рота и Бернарда Маламуда.