В 2020 году в венской «Альбертине» проходила огромная выставка Альбрехта Дюрера. Тогда я впервые внимательно всмотрелся в его гравюру под названием «Святой Иероним в келье», совершенно не зная, куда это меня приведёт.

Дюрер — один из тех художников, которых я люблю больше всего. В моём собственном пантеоне мастеров Возрождения он стоит рядом с Леонардо. Его произведения на религиозные темы всегда кажутся мне бесконечно более глубокими, чем просто иллюстрации к библейским сюжетам. Но даже учитывая это обстоятельство я был уверен, что передо мной прежде всего образ христианского святого, церковного учителя, человека, посвятившего жизнь изучению Писания.

Удивила меня тыква! Я стал копаться и узнал, что эта гравюра — ещё и про иврит. Про святой язык. Про еврейский текст Библии. Более того, про один из самых известных переводческих споров в истории мировой культуры.

Иероним занимает совершенно особое место в истории перевода. Именно он в IV веке создал латинскую Вульгату — перевод Библии, определивший лицо западного христианства почти на тысячу лет. Неслучайно в католической традиции он считается небесным покровителем переводчиков. Когда говорят о переводе как о духовном призвании, почти всегда упоминают именно его.

И вдруг оказывается, что одна из самых знаменитых гравюр Дюрера, посвящённая Иерониму, неожиданно приводит нас к спору вокруг одного‑единственного еврейского слова!

С этого момента гравюра начинает восприниматься совершенно иначе.

Перед нами кабинет учёного. Книги, письменный стол, череп, песочные часы, лев, собака — всё это рисует образ человека, жизнь которого целиком посвящена тексту. Но среди этих атрибутов неожиданно возникает огромная тыква. Она настолько бросается в глаза и настолько плохо вписывается в кабинет средневекового богослова, что невозможно отделаться от ощущения: здесь спрятан один из главных смыслов всей композиции.

И действительно, за этой тыквой стоит удивительная история. Она начинается не у Дюрера и даже не у Иеронима. Она начинается в книге Йоны, где Всевышний выращивает над пророком растение, чтобы оно защищало его от палящего солнца. В еврейском тексте это растение называется кикайон. Но что означает это слово?

Именно вокруг этого вопроса разгорелся один из самых известных переводческих споров поздней античности. И плод, подвешенный под потолком на гравюре Дюрера, не бытовая подробность, а след этого многовекового спора.

Чем больше я вникал в эту историю, тем интереснее она становилась. Быстро выяснилось: речь идёт уже не только о ботанике и не о переводе одного слова, а о взаимоотношениях христианства с еврейской Библией, о месте еврейского языка в европейской культуре и о том парадоксе, который сопровождает всю деятельность Иеронима. Именно он провозгласил принцип Hebraica veritas — «еврейской истины», утверждая, что подлинный смысл Писания нужно искать в еврейском оригинале. Именно он пригласил еврейских учёных, чтобы советоваться с ними о значении слов и об особенностях библейского текста. И именно он — одновременно — стал одним из самых влиятельных представителей христианской антииудейской традиции.

Итак, на гравюре не просто эпизод из жизни Иеронима, а одна из самых драматических страниц истории перевода. Иероним работал над тем, что позднее получило название Вульгата: латинский перевод Библии, на многие столетия ставший каноническим текстом для западной Церкви. Но, в отличие от большинства своих современников, он не хотел ограничиваться греческой Септуагинтой. Он был убеждён, что если переводчик стремится понять Писание, то обязан обратиться к еврейскому оригиналу. Этот принцип он и сформулировал двумя словами, Hebraica veritas.

Для IV века это было почти революцией. Переехав в Вифлеем, Иероним приглашал к себе еврейских учёных, обсуждал с ними значение слов, особенности грамматики, уточнял нюансы еврейского текста. Работая над книгой Даниэля, он искал специалистов по еврейскому и арамейскому языкам, а обнаружив, что некоторые рассказы греческой версии отсутствуют в еврейском оригинале, не включил их в основной текст перевода. Именно еврейский текст стал для него главным критерием подлинности.

На первый взгляд кажется, что перед нами триумф еврейской традиции. Один из крупнейших христианских мыслителей открыто признаёт: без еврейского языка невозможно понять Библию. Но именно здесь возникает удивительный парадокс. Чем больше Иероним нуждается в еврейском тексте, тем меньше готов он признать право самих евреев объяснять этот текст. Он пользуется помощью еврейских учёных, но не доверяет еврейскому богословию. Он ищет у евреев значение слов, но не принимает их понимание смысла Писания. Более того, он убеждён, что евреи отвергнуты Богом, поскольку не признали христианского Мессию. Иероним разделяет теологию замещения и даже допускает мысль, что евреи могли сознательно изменить некоторые места Писания, чтобы предполагаемые пророчества о Христе стали менее очевидными. Получается почти трагическая двойственность: он признаёт авторитет еврейского языка, но не признаёт авторитета еврейской традиции; доверяет еврею как филологу, но не доверяет ему как читателю собственной Библии.

Именно поэтому история кикайона оказывается гораздо более важной, чем может показаться. Тыква Дюрера отсылает не просто к одному из переводов, раскрывающих читателю смысл слова, обозначающего загадочное растение. За ней стоит настоящий конфликт: спор не только о том, как выглядит кикайон, но и о том, имеет ли право переводчик исправлять священный текст, если поколениями люди привыкли слышать его иначе.

В еврейском тексте книги Йоны сказано: «И произрастил Г‑сподь Б‑г кикайон, и поднялся он над Йоной, чтобы быть тенью над его головой и избавить его от страдания; и обрадовался Йона кикайону великой радостью» (Йона 4:6). На следующий день Всевышний посылает червя, растение засыхает, Йона лишается тени и просит смерти. Тогда Б‑г говорит ему: «Ты пожалел кикайон, над которым не трудился и которого не растил, который за одну ночь вырос и за одну ночь пропал. А Я не пожалею Ниневию, великий город?» (Йона 4:10–11).

Весь нравственный смысл завершения книги строится вокруг этого растения, однако само слово кикайон больше нигде в Танахе не встречается. Поэтому определить его значение по библейскому контексту невозможно.

В греческой Септуагинте кикайон был передан словом, означающим тыкву или тыквенную лозу. Из греческого перевода этот вариант перешёл в латинские версии Библии как cucurbita («тыква»). И именно это слово христиане Запада привыкли слышать во время богослужения. Но Иероним, переводивший книгу Йоны непосредственно с иврита, отказался от привычной тыквы и написал hedera («плющ»).

Августин был крайне обеспокоен этим. В одном из своих знаменитых писем он рассказывает почти анекдотическую историю. В одной североафриканской церкви новый перевод Иеронима впервые начали читать вслух во время богослужения. Когда прихожане услышали, что привычное растение названо иначе, поднялся шум. Пришлось обратиться за разъяснением к местным евреям. Августин писал Иерониму, что подобные изменения чрезвычайно опасны: если каждый переводчик начнёт исправлять привычный текст, простые люди перестанут понимать, какой Библии следует доверять.

Отвечая Августину, Иероним объяснял: в еврейской рукописи стоит ciceion, а в живом сирийском языке похожее растение называется ciceia. По его описанию, это куст с большими, похожими на виноградные, листьями; он быстро вырастает до размеров небольшого дерева и имеет собственный ствол, не нуждаясь в подпорках. Следовательно, признавал Иероним, это вовсе не тыква, которая стелется или вьётся и требует опоры, но и не обычный плющ. Если бы он просто перенёс неизвестное слово в латынь в виде ciceia, читатель ничего бы не понял. Перевести же его как «тыкву» означало, по мнению Иеронима, вписать то, чего нет в еврейском тексте. Поэтому он выбрал «плющ» как наиболее приемлемое из уже известных читателю значений, хотя фактически описывал растение, напоминающее быстрорастущий куст или небольшое дерево.

Здесь переводческая проблема становится почти неразрешимой. Можно сохранить чужое слово, кикайон, но тогда перевод перестанет объяснять. Можно назвать знакомое растение, но это слово создаст в воображении читателя предмет, которого в оригинале не было. Иероним предпочитает пожертвовать ботанической точностью ради приблизительно понятного образа, одновременно отказавшись от традиционного варианта, который считал филологически необоснованным.

Это и есть одна из вечных драм перевода: сохранить непонятность оригинала или заменить её ясностью, которая неизбежно будет являться лишь гипотезой.

Однако Августина тревожила не только ботаника. Он опасался самого принципа перевода непосредственно с иврита. Для западных христиан Септуагинта была не просто старым переводом: её язык стал частью богослужения, проповеди и коллективной памяти. Изменение одного слова могло восприниматься не как научное уточнение, а как посягательство на Писание. Вспомним, как в общине поднялся шум, особенно среди грекоязычных слушателей: они обвиняли чтеца в искажении текста. Местный епископ был вынужден обратиться к жившим в городе евреям и спросить, что написано в еврейских рукописях. И те подтвердили вариант, соответствовавший привычному греческому чтению! В результате епископу пришлось отказаться от перевода Иеронима, чтобы не лишиться собственной паствы.

Этот эпизод поразителен: название растения едва не раскололо церковную общину. Но именно поэтому спор нельзя свести к курьёзу о тыкве и плюще. За ним стоял вопрос источника авторитета. Иероним говорил: если еврейский оригинал отличается от привычного греческого перевода, нужно исправить перевод. Августин, не отрицая ценности филологической работы, видел опасность в том, что новый текст разрушит единство общин и поставит под сомнение Писание, к которому привыкли верующие. Для Иеронима верность означала возвращение к первоначальному еврейскому слову; для Августина — сохранение полученного Церковью текста. Один защищал оригинал от традиции, другой — традицию от бесконечных исправлений.

Положение евреев в этом споре оказывается почти парадоксальным. Иероним обращается к ивриту и к еврейским учёным, чтобы оспорить греческую традицию. И Августин, в свою очередь, рассказывает, что евреев призвали в качестве арбитров, когда христианская община возмутилась новым переводом. Иными словами, «еврейская истина» признавалась высшим филологическим судом, но еврей как носитель этой истины мог быть немедленно отведён как ненадёжный свидетель.

Тыква на гравюре Дюрера выглядит все более интересно. Если Дюрер действительно отсылал к спору о кикайоне, он изобразил не тот вариант, который предпочел Иероним и в итоге поместил в Вульгату, а тот, который Иероним отверг: старую тыкву Септуагинты и латинской традиции. Таким образом плод над головой переводчика может напоминать не об окончательной победе, а о самом споре: о том слове, которое он попытался исправить, но которое продолжало жить в христианской культуре и спустя тысячу лет возникло в его воображаемом кабинете.

В этом есть почти комическая и вместе с тем глубокая переводческая ирония. Иероним устранил тыкву из текста, а Дюрер вернул её в изображение. Переводчик написал hedera, а художник выгравировал cucurbita. Еврейское слово кикайон породило два различных растения, и оба получили собственную жизнь: плющ — в латинском тексте Иеронима, тыква — в памяти европейской культуры. Оригинал не разрешил спор; он стал источником множества образов.

Поэтому подвешенный плод кажется мне не второстепенной загадкой, а ключом ко всей гравюре. Он делает кабинет Иеронима пространством, где встречаются иврит, греческий и латынь; буквальный смысл и церковная традиция; филологическая точность и понятность; переводчик, убеждённый в необходимости исправления, и читатель, воспринимающий исправление как разрушение священного текста. Перед нами не просто покровитель переводчиков, окружённый книгами. Перед нами человек, одно решение которого вызвало возмущение целой общины и стало частью многовекового спора о том, кому принадлежит последнее слово в переводе Библии.

Наверное, именно поэтому история кикайона так захватывает. Она показывает перевод не как спокойную работу со словарём, а как столкновение языков, традиций и представлений о святости. Переводчик выбирает между тыквой и плющом — но на самом деле решает, чему обязан быть верен: понятности, привычке, церковной памяти или загадочному слову оригинала. И какое бы решение он ни принял, кикайон всё равно остаётся кикайоном — еврейским словом, которое пережило и Иеронима, и Августина, и Дюрера, так и не позволив ни одному из переводов поставить точку.