Книга профессора Колумбийского университета (США) Майкла Станиславского — первое современное исследование истории российского еврейства в один из самых драматичных периодов, в царствование Николая I (1825–1855). Обращение автора к трагедии кантонистов, истокам российской Гаскалы, пребыванию в России представителя еврейского Просвещения из Германии д-ра Макса Лилиеналя, рассказ о заявившем о себе в ту пору первом поколении русско-еврейской интеллигенции свидетельствуют о новаторском подходе к истории евреев в Восточной Европе. Представленные и проанализированные в книге факты общественной и экономической жизни позволяют понять особенности проводимой в течение тридцати лет политики, заложившей основы для появления новых форм еврейской идентичности. «Лехаим» знакомит с фрагментами из книги.
Продолжение. Начало
Проблема Уварова
Это решение было принято в ходе правительственных обсуждений по вопросу об изменении политического курса в отношении евреев. Идея о решительном вмешательстве властей в еврейское образование была сформулирована С. С. Уваровым и поддержана П. Д. Киселевым и остальными членами Еврейского комитета.
В историографии русского еврейства это изменение в основном представлено как часть простого и понятного мифа: чтобы обратить евреев в христианство, безбожный, лживый российский министр пытается заманить их в плохо замаскированные миссионерские учреждения, однако его планы срываются благодаря проницательности евреев . Эту версию подтверждал образ Уварова, нарисованный русскими либеральными историками XIX века и их более поздними последователями. По их мнению, Уваров был законченным реакционером, пытавшимся помешать развитию российского образования и культуры, автором лозунга “православие, самодержавие, народность” .
В последнее время историки ставят под сомнение подобную оценку деятельности Уварова. Два американских исследователя независимо друг от друга провели тщательный анализ его деятельности и пришли к выводу о том, что Уваров был вовсе не типичным николаевским реакционером, а умеренным, осторожным, просвещенным патриотом, отвергавшим обскурантизм и ксенофобию и способствовавшим развитию российской образовательной системы . Два советских ученых пришли к похожим, хотя и на удивление более сложным выводам. Проанализировав переписку Уварова с Жозефом де Местром, они убедительно опровергли версию о том, что Уваров из либерала эпохи Александра стал типичным реакционером эпохи Николая, и нарисовали новый портрет: последовательного, умеренного, свободного от национальных предрассудков консерватора, чьи взгляды существенно отличались от взглядов его коллег и самого государя .
Эта попытка реабилитации Уварова не была полностью успешной. Однако вопросы, поднятые историками, вынуждают более пристально рассмотреть его роль в распространении идей просвещения среди евреев.
Уваров родился в Москве в 1786 году в семье высокопоставленного аристократа: его отец был флигель‑адъютантом императрицы Екатерины II, которая стала младенцу крестной матерью. В возрасте пятнадцати лет он был принят на государственную службу и провел годы юности в посольствах Вены и Парижа. В 1811 году Уваров был назначен попечителем Санкт‑Петербургского учебного округа, и эта должность осталась за ним даже после того, как он стал президентом Императорской академии наук в 1818‑м. После недолгого перерыва, во время которого он писал свои труды, Уваров в 1832 году был вновь вызван на службу в качестве товарища министра народного просвещения, а год спустя назначен министром .
Как и для многих других русских из окружения Уварова, интеллектуальной и культурной родиной для него была Германия, и он полагал, что принадлежит к авангарду европейской культуры. Он говорил на французском, немецком, итальянском и английском лучше и охотнее, чем на русском, а свои сочинения писал практически только на первых двух языках. Как классицист и востоковед, он написал множество эссе, собрание которых издал двумя томами в Париже в 1840‑х годах . Благодаря этой работе, как и его председательству в Академии наук, он получил статус “associé étranger” в Институте Франции, а также членство в академиях Геттингена, Копенгагена, Рима, Мадрида, Неаполя, Мюнхена, Брюсселя, Тосканы и Вашингтона.
Несмотря на все эти регалии, из сочинений Уварова ясно следует, что он не был самостоятельно мыслящим ученым. Его сочинения представляли собой бледную попытку подражания современным ему научным исследованиям, поверхностную и совершенно лишенную остроумия. Уварова в лучшем случае можно назвать литератором, в худшем — дилетантом. Александр Герцен выразился еще более язвительно: “настоящий сиделец за прилавком просвещения” . Уваров гордился своим разнородным интеллектуальным багажом, в основательности которого ему нельзя отказать. Героями его юности были великие деятели постнаполеоновского консерватизма: Жан Виктор Моро, Карл Фрайхер фон Штейн, Карл Андрей Поццо ди Борго. Всю свою жизнь он пытался копировать их идеологию — смесь космополитизма и патриотизма, философии и искусства государственного управления. В 1814 году он написал, что Наполеон потерпел поражение из‑за неверного понимания хода истории. Политическую систему, по убеждению Уварова, необходимо выстроить с учетом трех основополагающих характеристик народа — веры, патриотизма и национального достоинства . В 1830‑х годах он перевел эту триаду на русский язык как Православие, Самодержавие и Народность.
Под каждым из этих терминов Уваров подразумевал нечто совершенно иное, чем то, что подразумевали Николай I и другие знаменосцы “официальной народности”. Сергей Соловьев отмечал несуразность этого лозунга в устах Уварова:
Православие — будучи безбожником, не веруя в Христа, даже и по‑протестантски; самодержавие — будучи либералом; народность — не прочитав в свою жизнь ни одной русской книги…
Это было не совсем так. На самом деле Уваров верил в Бога и провидение в строго рационалистской, антимистической форме. Однако он не был деистом. Когда Местр обвинил его в том, что он протестант, Уваров ответил, что, как человек, принадлежащий к православной церкви, он одинаково расположен к католичеству и протестантству, но все‑таки наиболее близким себе по духу считает янсенизм, с одной лишь оговоркой: “Если люди в Порт‑Рояле и вообще все янсенисты, подобно иезуитам, покорились бы гражданской или церковной власти, их роль была бы более благородной, истинной и более христианской .
Это был ключевой момент его религиозных воззрений: христианство являлось для него не теологией со своими особыми чертами, а истинной верой, которая, подчиняясь соответствующей власти, ведет к благодати, объединяющей человека и гражданина в христианском государстве .
Подобное отношение к государственности и беспристрастность в христианстве были всеобщей целью, однако каждый народ мог прийти к нему только своим путем, который определяют народные традиции. Руководствуясь упрощенными принципами гердерианства, Уваров утверждал, что у каждого народа есть собственный дух, проявляющийся в ряде черт, которые определяют подходящую для этого народа форму правления. Народы не могут насильно изменять эти черты, а когда они пытаются это сделать, Господь вмешивается: свидетельством тому — крах республиканизма по всей Европе. Попытки решительно изменить устоявшийся порядок не только ошибочны по идеологическим соображениям, но и приводят к противоположным результатам:
История вам скажет, что большие политические перемены сего рода суть медленный плод времён, свободное действие духа народного, обмен взаимных выгод всех государственных сословий; она вам скажет, что освобождение души чрез просвещение должно предшествовать освобождению тела чрез законодательство; и что в жизни народов, как в жизни частного человека, свобода гражданская и политическая походит на ту драгоценную одежду, в которую римляне облекались, переходя от бурных лет неопытности к летам зрелого и совершенного возраста .
Россия еще не достигла такой зрелости, утверждал Уваров, однако, если принять во внимание нестабильность в Европе после революций 1789 и 1830 годов, именно эта ее особенность и являлась истинным благом. Если бы Россия смогла придерживаться политики, которая гармонировала бы с ее национальным духом, она достигла бы подлинного просвещения.
На основе этих смутных романтических идей Уваров выработал поистине уникальную философию образования. Задача Министерства народного просвещения, писал он Николаю I в 1837 году, совместить европейскую цивилизацию с русским национальным духом, “навсегда искоренить противостояние европейского просвещения и нужд нашего государства” . Этим он и занялся на посту министра, введя классические языки в учебный план для гимназий и университетов, повысив уровень знаний, необходимых для поступления в эти учебные заведения, а также распространив политику просвещения на евреев.
Из всех министров Николая I лишь Уваров воспринимал политику в отношении евреев как неотъемлемую часть подхода к управлению государством. Почему это было так, сказать трудно. Довольно ограниченное число источников о жизни Уварова мешает установить сколько‑нибудь вескую причину его глубокого интереса к евреям. Возможно, этот интерес стал побочным продуктом его исследований древних цивилизаций и “восточных” культур: многие исследователи, в том числе герой Уварова Гердер, увлекшись древними евреями, заинтересовались их потомками . Уже в первом из опубликованных сочинений Уваров подчеркивал необходимость изучения древнееврейского языка и литературы, поскольку это “ключ ко всем божественным и земным наукам” .
Так или иначе, Уваров неоднократно проявлял интерес к прошлому и будущему еврейского народа. В одной из книжек официального журнала возглавляемого им министерства за 1835 год он высказал свои взгляды на евреев в обзоре опубликованной незадолго до этого истории средневекового еврейства.
Существование народа, с давних веков рассеянного по лицу земного шара, всеми гонимого, презираемого, но деятельного и трудолюбивого, которому мы обязаны многими важными открытиями, должно занять не последнее место в Истории Европейской Образованности, на которую он некогда имел довольно важное влияние… [Автор ] мастерски изобразил все тиранства, угнетения и мучения, претерпенные евреями, равно как и дух их общества, нравы, жизнь, мнения, коварную, хитрую и корыстолюбивую политику и нравственное ожесточение их… Обзор литературной деятельности евреев показывает, что этот народ, несмотря на мистический бред своих раввинов, обнаруживал иногда роскошную фантазию, коей недоставало только благоразумного руководства .
Этими задачами как раз и занялся Уваров. В 1838 году он встретился с ведущими маскилим Вильны — Нисаном Розенталем, Гиршем‑Цви Каценеленбогеном и Исраэлем Гордоном — и обсудил с ними возможность сотрудничества для создания новой образовательной программы для евреев России. Министр обещал, что пойдет им навстречу: “Протяните нам палец, а мы протянем в ответ руку” . В то же время Уваров встретился с влиятельными маскилим из Германии, чтобы выслушать их мнение по поводу реформы школ для русских евреев .
Еще до претворения своих планов в жизнь Уваров принял решительные меры в поддержку образования для евреев. Например, в 1839 году маскил Леон Мандельштам приехал в Вильну, чтобы учиться в университете, однако узнал, что университет закрылся в результате польского восстания. Поэтому он испросил дозволения сдать вступительные экзамены в Московский университет в виленской гимназии. Местный попечитель был смущен необычностью такой процедуры и обратился к Уварову, который, в свою очередь, дал разрешение. Он, однако, не забыл об этом случае и годом позже написал попечителю, чтобы справиться об успехах Мандельштама .
Даже историки, которые считали Уварова злонамеренным миссионером, вынуждены были отметить его искреннюю заинтересованность в образовании евреев. Один из подобных исследователей писал:
Когда вспоминаешь жесткие ограничения в отношении еврейского образования, вступившие в силу позднее, в период правления Александра III, трудно поверить в то, что когда‑то, а особенно в царствование такого царя, как Николай I, ситуация была совершенно иной .
Эта легко объяснимая уверенность в коварстве русских чиновников привела к распространению серьезных заблуждений относительно целей уваровской реформы еврейского образования. Более того, тексты, цитировавшиеся как доказательство того, что цель Уварова состояла в обращении евреев в христианство через образование, были неверно истолкованы.
Первый из текстов — отчет, представленный Уваровым Николаю I 17 марта 1841 года, “О преобразовании евреев и мнении по сему предмету за границей” . Уваров начал свой отчет с описания личных и письменных переговоров с “образованными евреями в Германии”. От этих людей он узнал, что главными затруднениями на пути образования их российских единоверцев являлось “корыстолюбие” раввинов и их “ложное предубеждение”, будто бы Талмуд “должно считать для евреев учением”. Однако это не соответствует действительности, утверждали его информаторы. Изучение Талмуда — “и то в небольшом объеме” — нужно только для тех, кто готов стать раввином, остальным евреям следует вместо этого изучать Библию, а также этические и нравственные учения иудаизма. Такой учебный план был успешно введен в трех еврейских училищах империи: в Одессе, Кишиневе и Риге. Эти училища могли служить образцом для остальных ста сорока шести еврейских школ страны. Двести русских евреев уже приобрели необходимую квалификацию для преподавания в них, остальных можно пригласить из‑за границы, из “новоиудейской школы”, — это будут маскилим или ранние реформаторы, чьи руководители уже выразили свою заинтересованность в подобных начинаниях .
Затем Уваров воспроизвел свою памятную записку “Об образовании евреев”, которую представил Комитету Киселева. При чтении этого текста становится ясно, в чем именно заключалось влияние Уварова на окончательный отчет Комитета. В своей записке он утверждал, что в течение многих столетий власти пытались решить еврейский вопрос с помощью силы, однако “народы не истребляются, особенно тот народ, коего новейшая история начинается у подошвы Голгофы” .
Однако народы могут подвергнуться нравственному разложению, и это случилось с евреями в результате предшествующих действий правительства.
Следует ли при таком положении надеяться на возможность облагородить еврейское племя посредством самого себя, и должно ли правительство предпринять сложный, огромный труд, умалить, если совсем не уничтожить, преграду, отделяющую его от нас?
Утвердительный ответ на оба эти вопроса, заявлял Уваров, предполагает, что единственное решение проблемы — реформа общественного воспитания нового поколения евреев, основанная на принципах, уже принятых училищами в Одессе, Кишиневе и Риге. Согласно мнению “лучших из евреев”, эти училища противодействуют развращающему влиянию Талмуда и ведут к полному преобразованию еврейства. Он продолжает свои рассуждения в следующем абзаце, наиболее часто цитируемом еврейскими историками:
Направляя таким образом действия училищ против действия Талмуда, следует ли заявить гласно эту мысль? Мне кажется, что не должно и даже не нужно. Это значило бы для начала вооружить против училищ большинство евреев и вместе потерять подпору тех, кои, чувствуя вред, наносимый Талмудом, и постигая его нелепость, не решились бы отделиться столь резко от своих соотичей. Это мнение подкрепляется всеми прочими сведениями и мнением тех, с коими я совещался по сим предметам. Они единодушно полагают, что самое действие училищ обессилит и уничтожит в скором времени силу талмудических преданий. Я должен объяснить здесь, что я находил некоторых благомыслящих и просвещенных евреев, готовых под руководством правительства противодействовать талмудистам, но не нашел ни одного, который бы хотел провозгласить себя преждевременно их противником. Следуя этой мысли, в училищах Одесском, Кишиневском, Рижском, оставлено для виду преподавание некоторой части Талмуда, тогда как поистине ученье вовсе удалено от духа талмудистов, так что старейшие евреи говорят: “Эти училища прекрасны, дух в них чисто еврейский, а ученье ведет к христианству”; в смысле закоренелых приверженцев еврейских предрассудков и суеверия эти слова значат: “ученье во вновь учреждаемых училищах должно мало‑помалу уничтожить в евреях фанатизм разъединения и приобщить их к общему началу гражданственности”. В этом отношении они не ошибаются, ибо религия креста не есть ли чистейший символ гражданственности всемирной?
Подобные рассуждения требуют тщательного анализа. Здесь Уваров пишет не о назначении будущих казенных училищ, а, скорее, о достижениях этих училищ, уже основанных самими евреями в Одессе, Кишиневе и Риге. Опасения традиционалистов, что учеба в этих училищах ведет к христианству, он понимает как их опасения по поводу уничтожения обособленности евреев и их включения в общую культуру. В таком измененном виде он соглашается с этим суждением: просвещение евреев действительно приведет к постепенному улучшению их гражданского и культурного состояния и таким образом к принятию ими общих принципов “гражданственности”. Здесь он не говорит о том, что евреи, посещающие новые училища, будут или должны быть обращены в христианство в этих училищах, как и о том, что обращение — цель реформы. Исходя из своих общих взглядов о неразрывной связи между гражданским обществом, истинной культурой и христианством, он утверждает, что христианство является наивысшим проявлением гражданственности.
Это утверждение достаточно туманно и ошибочно. Евреи‑традиционалисты опасались не гражданственности, а христианского обучения — неприемлемой платы за отказ от своей веры и своего образа жизни. Однако на основе этого заявления невозможно вменить Уварову миссионерские мотивы при учреждении новых школ, как считали все ведущие историки русского еврейства .
Многие историки также цитируют еще один фрагмент в поддержку своей версии. Здесь нарушен хронологический порядок, однако данный отрывок имеет прямое отношение к рассматриваемому вопросу. Это было первое предложение памятной записки Уварова от 13 ноября 1844 года, которую обычно называют “тайным докладом”, в котором он открывает истинные мотивы реформы, — хотя, по сути, его записка была не более секретной, чем любой другой официальный документ в России, где даже государственный бюджет всегда был ревностно хранимой тайной. В предложении, о котором идет речь, говорилось: “Цель образования евреев состоит в постепенном сближении их с христианским народонаселением и в искоренении суеверия и вредных предрассудков, внушаемых учением Талмуда” . Термин “сближение” этимологически и семантически идентичен вошедшему в английский язык французскому rapprochement и столь же неоднозначен. Русские писатели употребляли это слово для описания широкого спектра возможных взаимоотношений между группами людей — от ассимиляции (такой же неточный и потому бесполезный термин) до интеграции и эмансипации . Остается неясным, какие именно политические действия имел в виду Уваров, поскольку он никогда не вдавался в подробности будущих отношений русских с евреями. Этот вопрос его не беспокоил. Он в принципе считал, что о политических изменениях не может быть и речи, пока не произойдут перемены культурные. Однако единственный вывод, который можно сделать на основе этого отрывка, заключается в том, что сближение для Уварова означало не обращение через учебу в школах евреев в христианство, а европеизацию их путем образования.
Более того, само образование, по мнению Уварова, должно гармонировать с volksgeist — народным духом евреев. От маскилим он узнал, что этому мешало особое внимание к изучению Талмуда. Только обучая евреев их собственной подлинной культуре через просвещение, и можно достигнуть просвещения. Цель Уварова, как он отметил, выступая в еврейской общине Варшаве в 1843 году, было “die Israeliten durchaus israelitisch zu bilden” (“образовывать евреев в духе подлинно еврейской традиции”) .
Последнее не означает, что Уваров не лелеял надежд на то, что просвещение евреев приведет их к крещению. Однако в вышеприведенных текстах ничто не свидетельствует о подобных намерениях. Еще один источник, прежде не привлекавший внимания исследователей, может прояснить этот вопрос.
В Журнале Министерства народного просвещения Уварова есть раздел, посвященный новостям о развитии образования и культуры во всем мире. В этом разделе за 1836 год было опубликовано сообщение об издании нового журнала La Régénération еврейской общиной Страсбурга. Автор сообщения, а им, вероятнее всего, был сам Уваров, писавший большинство статей в этом журнале и просматривавший все остальные материалы на предмет их соответствия со своими взглядами, отмечал:
Это предприятие может иметь важные последствия. Оно подаст средства к сближению евреев с христианским обществом в нравственном и умственном отношениях, а через то скрепит гражданские и политические связи, уже во многих странах Европы соединяющие народ еврейский с христианами, и, вероятно, окажет более содействия к доведению евреев к истинам христианства, нежели система отдельности и отчуждения, коей до сего времени следовали в отношении к этому народу .
Для того чтобы правильно понять это заявление, необходимо разграничить два подхода при обращении евреев: первый предполагал немедленное, прямое обращение извне — миссионерство, второй — коренное улучшение политического положения и интеллектуальной жизни, что постепенно, но неизбежно должно было убедить их принять приговор Истории, признав превосходство христианства.
Из доклада 1836 года можно понять, что Уваров исходил из второго принципа. Сближение евреев с их окружением будет способствовать укреплению связей с христианами и исчезновению обособленности, а также неизбежно приведет принятию истины христианства, которое Уваров рассматривал как совершенный гражданский порядок. По его мнению, активная миссионерская деятельность среди евреев была бы бесполезной. В своем докладе в 1841 году он писал:
Евреи всегда подозрительные ко всякому вмешиванию (так в тексте. — Ред.) христиан в предмет их верования, и от коих можно ожидать перемены в мнениях религиозных тогда только, когда сами собой они постигнут свои заблуждения…
Эта позиция имела поразительное сходство с подходом самого известного сторонника реформирования евреев на Западе — аббата Грегуара. Последний полагал, что обращению евреев — а это был его долгосрочный план — должны предшествовать практические перемены, а навязывание христианства может лишь помешать делу . Уваров, несомненно, подписался бы под утверждением Грегуара о том, что “истина убедительна лишь тогда, когда она приходит исподволь”. Вместе с тем Уваров неизбежно не согласился бы с Грегуаром по поводу содержания этой “истины”: янсенистские верования обоих не отличались твердостью.
Целью Уварова в учреждении новых училищ являлось не обращение евреев. Скорее всего, он стремился превратить их в образованных европейцев и привести положение русских евреев в соответствие с состоянием их западноевропейских собратьев, уже объединившихся с их христианскими соотечественниками в нравственном, интеллектуальном и, конечном счете, политическом уровне. Подобно Грегуару и многим другим сторонникам реформирования еврейства, Уваров надеялся, что преобразования евреев в один прекрасный день приведут их к признанию истинности христианства. Однако в своих чаяниях он не желал им зла, в отличие от других, полных оптимизма предсказателей, ожидавших окончательного исчезновения еврейской общины .
Макс Лилиенталь в России
С самого начала новый политический курс Уварова активно содействовал участию евреев в разработке целого ряда программ для его министерства. В 1840 году он обратился к министру внутренних дел, чтобы тот дал указания генерал‑губернаторам всех регионов, где проживали евреи, приступить к созданию комитетов, состоящих из местных чиновников и евреев для обсуждения будущей политики в сфере образования и по отношению к раввинам. Шесть таких комитетов было учреждено в Одессе, Киеве, Полтаве, Витебске, Вильне и Митаве. Им было предложено представить свои рекомендации к началу января 1841 года . Нет возможности определить, сколько из них действительно были сформированы согласно предложенному образцу. Известно, что лишь один созданный в Одессе — и в этом нет ничего удивительного — подготовил доклад от имени всех его членов — правительственных чиновников и евреев . В Вильне группа из сорока пяти маскилим направила письмо Николаю I в поддержку предложений по образовательной и религиозной реформе, представленных местным комитетом. Однако неясно, обладал ли этот документ каким‑либо официальным статусом .
Большинство других еврейских общин бойкотировали комитеты в знак протеста против беспримерного вмешательства в их внутренние дела, а также из‑за страха перед неизбежными выводами, к которым подобные комитеты могли прийти. Рабби Ицхак бен Хаим из Воложина, возможно крупнейший религиозный деятель своего времени и глава умеренного крыла литовской школы, приехал в Вильну, чтобы организовать кампанию против комитетов — или, по данным одного источника маскилим, для сбора средств в целях подкупа его членов .
Разочарованный этими результатами, Уваров пришел к выводу, что образовательным и интеллектуальным возрождением евреев России должны заняться евреи из Западной Европы. С этой целью в январе 1841 года он вызвал Макса Лилиенталя обратно в Санкт‑Петербург, где они посвятили пять недель разработке новой стратегии просвещения евреев. Было принято решение пригласить еврейских деятелей из Германии, а также составить специальные учебные планы для новых училищ .
Лилиенталь немедленно приступил к выполнению обеих этих задач. Он написал некоторым из наиболее влиятельных интеллектуальных лидеров западноевропейского еврейства — в том числе Леопольду Цунцу, Аврааму Гейгеру, Людвигу Филиппсону, Шмуэлю‑Давиду Луццатто, — настаивая на большем их содействии в подборе местных преподавателей для новых училищ. В этих письмах он с энтузиазмом рассказывал о новом проекте и обнаруживал свое наивное и ошибочное представление об открывающихся возможностях. К примеру, Луццатто Лилиенталь написал довольно высокопарное письмо с просьбой предоставить ему подробный план деятельности в раввинской семинарии в Падуе, а также имена ее выпускников, которые пожелали бы отправиться в Россию:
Если бы было возможно удостоиться чести назначить некоторых выпускников вашей семинарии, которые еще не подыскали себе должности, директорами восьмисот училищ, которые планируется основать, я почел бы за счастье оказать государству такую услугу и найти этим господам область деятельности, где они смогли бы с успехом применить свои знания. Более того, здесь перспективы для них открываются лучше, чем где бы то ни было. Они получат содержание от государства: Россия вознаградит их за распространение знаний и культуры, но еще большей наградой будет благодарность государства. Настанет день, когда исполнятся их самые смелые надежды. Посему, если найдутся среди ваших выпускников желающие участвовать в великой миссии киддуш ха‑шем, не соблаговолите ли Вы незамедлительно по получении сего письма выслать мне письмом с оплаченными почтовыми расходами их дипломы и рекомендации, а также их адреса, чтобы правительство имело возможность безотлагательно известить их о своем решении? Нужно спешить — эт ла̕‑асот ла‑шем (“пришло время действовать, не мешкая, во Имя Всевышнего”) .
Картина, представленная Лилиенталем, была здесь явно приукрашена. Спешить не стоило. Но двадцатипятилетний Лилиенталь, опьяненный своей почти мессианской ролью, горел желанием действовать. Луццатто и другим своим корреспондентам он рассказывал о грядущей эмансипации русского еврейства.
За обретением культуры последует эмансипация; вслед за знаниями — права человека . Выпускники училищ незамедлительно получат все гражданские права. Это великое и славное событие, которого еще не знала наша история; не слишком внезапное освобождение от уз Средневековья без возможности воспользоваться свободой, как это было во Франции; не бесконечная борьба без достижения малейших результатов, как в Германии .
Едва ли кто‑либо давал Лилиенталю подобные обещания. В своих воспоминаниях он писал, что, когда он решительно предложил Уварову, чтобы рассеять сомнения евреев, дарование им эмансипации или хотя бы некоторого улучшения их гражданского положения, Уваров просто заверил его в том, что государь честен в своих намерениях . Однако Лилиенталь часто был склонен все крайне преувеличивать.
Его письма возбудили живой интерес в среде западноевропейской еврейской интеллигенции. Луццатто, по обыкновению наиболее трезвый и осторожный из маскилим, написал благосклонный ответ, в котором выражал сожаление по поводу недостаточного количества выпускников семинарии и предложил Лилиенталю присылать к нему учащихся из России, а царскому правительству финансировать периодическое издание на древнееврейском языке, посвященное распространению идей Ѓаскалы, которое он мог бы редактировать . Хотя Лилиенталь просил его не распространять новость о готовящихся реформах, Луццатто все же показал письмо Цунцу и Исааку Йосту, считая, что облегчит участь безработных маскилим Германии . Филиппсон и другие деятели моментально составили списки подходящих кандидатов на должности преподавателей . Йост во Франкфурте стал собираться в путь и даже начал изучать русский язык . В кратчайшие сроки Лилиенталь получил список более чем двухсот немецких евреев, желающих отправиться в Россию и преподавать в новых училищах .
Одновременно Лилиенталь спешно составлял подробный учебный план для этих училищ, который направил в министерство по возвращении из Риги. В этом документе он также подчеркивал необходимость выписать немецких евреев на должности директоров. Он предлагал, чтобы занятия пока велись на немецком языке с постепенным введением русского, а также рекомендовал сделать училища бесплатными и ввести в учебный план такие предметы, как огородничество, земледелие и черчение. Он также советовал предоставить выпускникам училищ возможность поступать на государственную службу, учиться в любом из университетов и жить после завершения учебы за чертой оседлости. Уваров согласился со всеми пунктами, кроме последнего, который, как он признал, осуществить было невозможно .
В конце 1841 года у Лилиенталя появилось еще одно поле деятельности. Нисан Розенталь, один из первых влиятельных маскилим из Вильны, который незадолго до этого получил звание почетного гражданина за заслуги перед империей во время Польского восстания , в это время был вовлечен в борьбу за власть над общинными образовательными учреждениями города. В декабре 1841 года он подал прошение Уварову о разрешении основать училище нового типа в Вильне. Министр дал свое согласие и поручил Лилиенталю, который в это время находился в Риге, сопровождать Розенталя в Вильну и помочь ему в учреждении училища, а также доложить об отношении членов общины к образованию, основанному на началах Просвещения .
Хотя к тому времени Лилиенталь прожил в России более двух лет, он так ни разу и не встретился с представителями традиционного русско‑еврейского общества. Культура и мировоззрение небольшой еврейской общины Риги были полностью ориентированы на западные общественные и духовные ценности. В Санкт‑Петербурге вообще на тот момент не было еврейской общины, кроме находившихся там солдат‑евреев. Приехав в Вильну, Лилиенталь был буквально ошеломлен тем, что город населен в основном русскими евреями. Вслед за Наполеоном, вошедшим в Вильну в пятницу после полудня в 1812 году и тогда воскликнувшим: “Господа, мы в Иерусалиме!” — Лилиенталь писал:
Я никогда прежде не наблюдал такое количество евреев при почти полном отсутствии христиан. Куда ни посмотри, из‑за каждого угла, из каждого дома выходили евреи, некоторые с талитами и тфилинами возвращались из бейт ѓа‑мидраша, другие спешили по своим делам, большинство с серьезными, мрачными лицами, погруженные в свои мысли и занятия… Приехав из Германии, где во всех городах евреи всегда находились в меньшинстве и практически незаметны среди преобладающего христианского окружения, я был ошеломлен, оказавшись в этом еврейском улье. Мне тоже почудилось, что я не в России, а в Палестине, таким полностью и совершенно еврейским городом предстала передо мной Вильна .
Слабая осведомленность Лилиенталя о жизни русских евреев не помешала ему давать им наставления по поводу того, как сделать их жизнь лучше. Через два дня после приезда в Вильну он встретился с кагальным руководством, чтобы обсудить новую политику правительства в сфере образования. Впервые евреи были публично извещены о планах Уварова. Их реакция стала первым симптомом значительной перестройки политики и идеологии русского еврейства.
К сожалению, не существует достоверного отчета о ходе этой встречи. Многие историки описывали ее, основываясь исключительно на воспоминаниях самого Лилиенталя, не подвергая их критическому анализу . В целом воспоминания Лилиенталя изобилуют приукрашиваниями в целях самооправдания и в высшей степени сомнительными пересказами бесед, и поэтому пользоваться ими нужно с большой осторожностью .
Воссоздать встречу представляется возможным лишь в общих чертах. Известие о приезде Лилиенталя ввергло старейшин общины буквально в панику, однако они осознавали, что обойти его вниманием и отказаться от встречи было бы неблагоразумно. Они явились на собрание и попытались убедить Лилиенталя в том, что, как человек посторонний, он не понимает особых обстоятельств, в которых пребывают русские евреи, и истинных — то есть миссионерских — мотивов правительства. Маскилим, разумеется, горячо поддержали Лилиенталя и в конце концов сумели добиться компромисса, который был достигнут на встрече: община попытается выделить 5 тысяч 100 рублей из благотворительных фондов на создание нового училища, представив этот план на одобрение общему собранию евреев Вильны . Окончательное решение принять не удалось.
Между тем руководители минского кагала пригласили Лилиенталя изложить им свои соображения. Виленские маскилим советовали Лилиенталю отклонить приглашение, поскольку в Минске число маскилим было незначительным и город полностью находился под властью традиционалистов, в том числе солидной хасидской общины. Несомненно, это приглашение было частью замысла по саботированию правительственных реформ .
Лилиенталь не внял предостережениям и приехал в Минск в конце января. Этот визит стал сильнейшим потрясением в его жизни. Евреи Минска успели подготовиться к его приезду и выработать стратегию, чтобы противостоять ему; казалось, вся община объединилась против него и была готова открыто заявить об этом. На встрече Лилиенталь столкнулся с яростным сопротивлением:
Было единодушно выражено сильнейшее негодование по поводу готовящейся школьной реформы. Руководители бейт ѓа‑мидраша угрожали изгнанием и анафемой любому, кто осмелится поддержать эту легкомысленную идею. Меламеды, решительно сплоченные в едином порыве, в мрачных красках описывали кару, уготованную тем, кто приведет детей к отступничеству. На своих лекциях раввины не уставали цитировать Талмуд, доказывая всю греховность того, кто станет читать “эту мерзость”. Все собрание было решительно настроено против любого, кто осмелился бы высказаться в мою пользу .
Лилиенталь покинул встречу еще до ее завершения и через три дня вернулся в Вильну. Последнее, что он услышал в Минске, были “насмешки и издевки игравших детей”, кричавших ему вслед на смеси русского и идиша: “Школес нежелаем!” Впрочем, этих слов он понять не мог, поскольку не знал ни идиша, ни русского.
Рассказывая об этой встрече Уварову, Лилиенталь подчеркивал, что корень всех зол — фанатичность толпы, подстегиваемой учителями‑традиционалистами, которые боялись потерять места. Однако своему духовному наставнику Людвигу Филиппсону Лилиенталь признался, что минский кагал высказал более трезвое и глубокое суждение: пока евреям не предоставят гражданских прав, светское образование не принесет им ничего, кроме бед, поскольку оно внушит им безосновательные надежды на улучшение правового положения . Самому Уварову о том, какие сложные аргументы были приведены против его наивных идей, Лилиенталь не рассказал.
Новость о скандальном собрании в Минске вскоре дошла до Вильны, и этот пример воодушевил виленских традиционалистов перейти в наступление. На общее собрание, организованное для обсуждения предварительных выводов, сделанных во время предыдущей встречи, традиционалисты явились целой толпой. Один из маскилим, присутствовавших в зале, записал все происходящее, не упустив и такой иронической детали:
Огромная толпа заполонила зал заседаний и хлынула во двор: старики и молодые, ремесленники, учителя, даже слепые и хромые. …Вскоре они начали высказываться по поводу неверного, который пришел, чтобы заманить их сыновей в нечистые школы и сбить с пути истинного… Портной сказал: “выколоть ему глаза иглой”, сапожник: “проткнуть ему уши шилом”, мясник: “связать его, как козла на убой”, кузнец: “закрыть ему рот на замок, чтобы не мог открыть его” …а учителя в первых рядах сказали: “Будьте сильными, братья! Будьте сильны во имя нашего народа и юношества! Укрепим обычаи наших отцов. Мы не хотим иметь ничего общего с Лилиенталем и его последователями и их обычаями”. Толпа монотонно повторяла: “Не желаем! Не желаем!”
Вскоре в зале началась полная неразбериха, и пришлось вызвать полицию. Служитель общины был арестован, а пожарная команда разогнала собравшихся, окатив их водой из шлангов. Лилиенталь снова бежал, опасаясь за свою жизнь, и вскоре уехал в Петербург.
Этот серьезнейший публичный провал не убедил Лилиенталя отказаться от своей миссии. Напротив, он понял, что у него появилась долгожданная возможность избавиться от неудовлетворявшей его должности в Риге и занять пост в министерстве. В своем письме Уварову, которое до настоящего времени не опубликовано, Лилиенталь объяснил, что яростное сопротивление еврейских масс школьной реформе обречет планы правительства на полную неудачу, если только он не получит официального назначения возглавить кампанию по привлечению евреев к посещению новых училищ .
Находясь в столице, Лилиенталь порекомендовал правительству передать все еврейские учебные заведения под надзор Министерства народного просвещения, а затем создать раввинский синод по образцу наполеоновского Сангедрина для утверждения министерской реформы еврейских училищ . Уваров одобрил это предложение не только потому, что оно согласовывалось с его планами по перевоспитанию евреев, но и по той причине, что оно давало значительно больше власти его министерству, в то время как его соперник, министр внутренних дел, оказывался в этом вопросе под его юрисдикцией. 22 июня 1842 года Николай I одобрил закон, согласно которому в ведение Министерства народного просвещения переходили все еврейские школы, включая хедеры, ешивы “и другие, какого бы наименования они ни были, в коих евреи занимаются как ученым толкованием закона своего и книг священных, так и обучением и воспитанием юношества”. В Санкт‑Петербурге также учреждалась раввинская комиссия “для ближайшего содействия видам правительства”. Эта комиссия должна была состоять из четырех раввинов, по одному из каждого генерал‑губернаторства, в которых проживали евреи, и именоваться Высочайше учрежденной Императорской комиссией для образования евреев в России .
Неожиданно в то же самое время Уваров дал Лилиенталю еще одно задание: объехать всю черту оседлости в качестве представителя Министерства народного просвещения, чтобы подобрать подходящих кандидатов в раввинскую комиссию, и доложить о том, насколько распространены идеи Просвещения среди евреев, а также о наличии преподавателей для новых училищ. Как полноправный представитель власти, Лилиенталь обеспечивался защитой полицейских чинов и всеми привилегиями имперского чиновника. Его задачей было убедить евреев, что намерение правительства состояло в том, чтобы “подготовить их к истинно культурной и нравственной жизни, приблизить к общепризнанной цивилизации, никак не посягая на их веру” .
Разумеется, Лилиенталь опасался возвращения туда, где был унижен, и попытался упростить задачу, изложив свои идеи в полемическом памфлете, издав его в Вильне. Поскольку его знание древнееврейского языка оставляло желать лучшего, Лилиенталь написал памфлет на немецком, а на древнееврейский язык его перевел маскил Шмуэль И. Финн, озаглавив “Магид йешуа̕” (“Возвещающий избавление”) .
С одной стороны, в своей брошюре Лилиенталь привел те же самые аргументы, касающиеся евреев: Николай I в своей безграничной мудрости соизволил возвысить евреев, предоставив им право на достойное образование, которое позволит им улучшить свое неблагоприятное экономическое положение. Такое образование ничем не угрожает евреям, ибо не посягает ни на одну из заповедей Торы или какой‑либо обычай, установленный раввинами. Новые училища принесут евреям только счастье, процветание и безопасность.
В то же время сочинение “Магид йешуа̕” недвусмысленно предупреждало, что правительство не оставит безнаказанным любое вмешательство в свои планы, как и оскорбления, которые могут быть нанесены Лилиенталю во время его поездки. Она была задумана не для того, чтобы провести опрос мнений евреев по поводу реформ или заручиться их согласием, а лишь с целью известить их о благородных намерениях правительства. Неподобающее поведение, как во время его визитов в Минск и Вильну, будет иметь самые серьезные последствия. Государь и его министры готовы закрыть глаза на прошлые проявления непримиримости евреев, однако дальнейшее сопротивление будет служить доказательством их корыстолюбия, вырождения и неповиновения законам, в чем их постоянно обвиняют при дворе. Если же они подчинятся требованиям правительства и последуют рекомендациям Лилиенталя и будущей раввинской комиссии, им ничто не будет угрожать .
Брошюра “Магид йешуа̕” была напечатана тиражом в несколько тысяч экземпляров и разослана по всем общинам, которые намеревался посетить Лилиенталь. Хотя сообщалось о том, что группа хасидов сожгла эту брошюру . она все же произвела желаемый эффект, и нападкам Лилиенталь больше не подвергался. Без сомнения, прежде всего потому, что его постоянно сопровождала полиция. С июля по декабрь 1842 года Лилиенталь исколесил черту вдоль и поперек: побывал в Риге, Митаве, Ковно, Вильне, Минске, Гродно, Белостоке, Житомире, Бердичеве, Каменец‑Подольске, Кишиневе, Одессе, Херсоне, Умани, Киеве, Чернигове, Могилеве и Витебске. Везде, даже в Вильне и Минске, общины встретили Лилиенталя достойно, выслушали его и предложили кандидатов в раввинскую комиссию. В большинстве городов он был встречен любезно, но прохладно. Но в южных городах — оплотах Ѓаскалы, его восторженно приветствовали .
Важной причиной позитивного приема, оказанного Лилиенталю традиционалистами, являлась поддержка лидера литовского еврейства рабби Ицхак бен Хаимом из Воложина. В частной беседе, состоявшейся в канун Йом Кипура в 1842 году, рабби Ицхак не то чтобы совершенно одобрил планы правительства, однако согласился войти в состав раввинской комиссии в Санкт‑Петербурге .
Причины, толкнувшие его на этот шаг, были неоднозначными. Во‑первых, в свое время он принадлежал к умеренному течению в раввинском иудаизме. Его ешива считалась наиболее просвещенной в России; согласно некоторым свидетельствам, он даже разрешал обращаться к комментариям и переводам Библии Мендельсона . Не будучи приверженцем основных принципов Ѓаскалы, он, тем не менее, благосклонно относился к некоторым предложениям по реформе образования. Восприимчивость к умеренным реформам подтолкнула его в этом начинании на сотрудничество с правительством, что давало ему возможность контролировать реформы изнутри. Эта идеологическая умеренность, как считают многие исследователи, была не единственной причиной его решения. Менее двух лет прошло с того времени, как рабби Ицхак отклонил предложение войти в состав правительственного комитета. Видимо, в ходе беседы Лилиенталь подробно описал ему опасные последствия действий оппозиции, которые он в деталях представил в “Магид йешуа̕”. Он сказал рабби Ицхаку, что Николай I хотел отправить всех евреев империи на каторгу, и только два министра, Уваров и Киселев, убедили его не делать этого и предложили “исправлять” евреев с помощью образования. Если реформа встретит сопротивление, сказал Лилиенталь раввину, воля государя будет исполнена . Услышав такую серьезную угрозу, рабби Ицхак решил, что сотрудничество с правительством — единственный выход, и понадеялся на то, что, если евреи будут действовать осторожно, они даже могут извлечь некоторую выгоду из создавшегося положения.
Еще один кандидат, Менахем‑Мендл Шнеерсон, также согласился войти в состав комиссии, однако по совершенно иным причинам. Остановившись в Вильне по пути в Санкт‑Петербург, Любавичский ребе объявил, что он принял на себя священную миссию противодействия замыслам правительства, чтобы сохранить неизменным традиционный еврейский уклад жизни и учения .
Комиссия заседала в Санкт‑Петербурге с 6 мая по 27 августа 1843 года. Кроме двух раввинов в ее состав вошли традиционалист и финансист из Бердичева Израиль Гальперин и директор новой одесской школы Бецалель Штерн. Правительство представляли Уваров, его помощники и Лилиенталь, а студент университета Леон Мандельштам выполнял функции переводчика и писца . Лилиенталь пригласил двоих наиболее влиятельных лидеров западноевропейского еврейства, Адольфа Кремье и сэра Мозеса Монтефиоре, присутствовать на заседаниях в качестве наблюдателей, однако оба они отклонили приглашение .
Заседания комиссии держались в секрете. Официальных протоколов или особых рекомендаций не существует. Среди опубликованных материалов из архивов Министерства народного просвещения, куда ученым открыли доступ на непродолжительное время после 1917 года, значатся лишь шесть “проектов”, разработанных комиссией, однако их содержание не уточняется. В этих проектах содержались общие указания по образованию евреев, дополнения к уже существующим законам об образовании, предложения по распределению учебных часов и финансированию училищ, по организации раввинских семинарий и реформе домашнего еврейского обучения, а также правила для хедеров и ешив . Когда эти проекты обсуждались в Еврейском комитете, Уварову пришлось отстаивать несколько предложений, против которых ряд министров высказали возражения: 28,5 часа в неделю отдать на изучению еврейских предметов и 15 — посвятить изучению светских; назвать раввинские училища семинариями; назначить евреев на должности инспекторов училищ; присвоить статус гимназий некоторым средним еврейским школам; предоставить иностранным евреям русское подданство .
Уварову удалось отстоять все рекомендации, кроме последней . Это неудивительно, поскольку, вероятнее всего, они были предложены им самим или его помощниками и механически утверждены остальными членами комиссии с незначительными поправками. В завершение заседаний один из помощников Уварова высказал похвалу евреям, которые в ней работали:
Имея с ними почти ежедневные сношения, я убедился в беспредельной их преданности престолу и беспрекословном повиновении Высочайшей воле не только за страх, но и за совесть. Все четверо — люди благонамеренные, честные, с характером и без всякого подобострастия. Труды их содействовали видам правительства, заслуживают награждения .
Единственными прямыми свидетельствами самих участников можно считать лишь два письма, написанные раввинами, входившими в состав комиссии.
3 ноября 1843 года рабби Ицхак из Воложина написал Уварову, о том, что он узнал от Лилиенталя, будто в столице ходят слухи о том, что на заседаниях комиссии раввины не осмеливаются открыто высказывать свои мнения. В письме он выразил надежду, что в министерстве не примут во внимание эту “безосновательную чепуху”, поскольку он неоднократно говорил некоторым наиболее влиятельным лицам о необходимости ускорить появление новой системы училищ, а также обещал различным общинам свою помощь в учреждении школ и сельскохозяйственных поселений
. Характер второго письма совершенно иной. В 1847 или 1848 году (5608 г. по еврейскому календарю) рабби Шнеерсон писал Леону Мандельштаму, который сменил Лилиенталя на посту “ученого еврея” в министерстве:
В комиссии, учрежденной правительством в 1843 году, в работе которой мы принимали участие, программа училищ для наших детей была разработана и одобрена правительством, и, согласно воле нашего Государя, она не подлежит сокращению или изменению, и, воистину, учебный план, который мы установили, содержит все необходимое для образования наших детей согласно положениям Торы и Талмуда, и из него ничто, упаси Бог, не может быть исключено .
Это письмо, по‑видимому, относится не к учебному плану для училищ нового типа, а к правилам, разработанным для хедеров и ешив, которым было позволено продолжать работать, как и прежде, под надзором министерства с условием постепенного введения в программу изучения русского языка .
Очевидно, в разработке учебного плана для новых казенных училищ члены комиссии достигли меньшего успеха. По словам одного историка, который ссылался на рукописные источники, но не привел никаких цитат, члены комиссии известили чиновников министерства о том, что еврейская традиция требует, чтобы каждый отец учил своих сыновей еврейским законам на древнееврейском или арамейском языке, а разъяснять их содержание только на идише. После того как эта религиозная обязанность будет исполнена, закон не возражает против изучения общих дисциплин, при условии, что преподавать их станут только старшим учащимся и в особых комнатах, расположенных отдельно от помещений, где проходит религиозное обучение. Только часть этих рекомендаций была одобрена министерством: увеличено количество часов, отведенных на еврейские предметы; обещана замена катехизиса, составленного по образцу, практиковавшемуся в реформистских школах Германии, с изучением Талмуда. Решено было также принимать детей с восьмилетнего возраста, а не с шести лет, как планировалось изначально .
Ученики тех двух раввинов, что входили в состав комиссии, оставили различные рассказы о том вкладе, который их учителя внесли в ее работу. И хотя там довольно много агиографических неточностей, из этих историй можно многое узнать о реакции традиционалистов на создание комиссии. В наиболее подробном отчете, написанном правнуком рабби Менахема‑Мендла Шнеерсона, говорится, что за все время существования комиссии раввина двадцать два раза сажали под домашний арест в наказание за его смелые и откровенные высказывания в защиту еврейской традиции: “[он] отказывался согласиться на изменение даже самого незначительного обычая” . В то время как рабби Ицхак из Воложина, главный противник хасидизма на тот момент, предпочел воздержаться во время важнейшего голосования по поводу сокращения богослужения, Менахем‑Мендл поставил под сомнение саму правомерность подобного голосования:
Не спешите принимать такое решение! Я уже несколько раз был наказан за то, что настаивал, чтобы Министерство культуры пригласило этих избранных еврейских граждан, дабы выслушать их по поводу еврейского закона и обычая. Министр пожелал услышать их мнение, однако не вызвал, чтобы известить их о мнении министра по этим вопросам. Знания министра об этих предметах почерпнуты не из подлинных источников, а из продажных источников, исходящих от атеистов или невежд, не смыслящих в Торе. Сведения о еврейской вере, полученные от этих атеистов, ошибочны и запутанны, и смешны для любого еврея, сведущего в Торе. Я должен повторить то, что говорил уже ранее: Министерство культуры не имеет власти над еврейским законом и правом. Если министерство оставляет за собой право решающего голоса, то я, как уже предупреждал, выхожу из состава комиссии и настаиваю на разрешении покинуть вас .
Такого разрешения дано не было. Раввина вызвал Уваров, чтобы предъявить ему обвинение в неповиновении. Тот отрицал свою вину и снова был арестован. Следующее заседание комиссии отложили на неопределенный срок. Лишь благодаря ходатайству давнего друга Любавичской династии, графа А. Н. Голицына, обвинение было снято, и заседания комиссии возобновились . На этом описание заканчивается, и о роли раввина в принятии комиссией окончательных решений более не упоминается.
Последователи рабби Ицхака из Воложина гораздо менее восторженны в своих воспоминаниях. Об участии последнего в голосованиях ничего не сказано, зато приведены его мудрые доводы в ответ на колкости Уварова. Так, когда министр попытался обидеть евреев, вопросив Бога, зачем Он создал такой слабый и презренный народ, рабби Ицхак разразился веселым смехом. Когда его попросили объяснить столь странную реакцию, он ответил Уварову, что давно ждал этого вопроса, ибо пророчество Валаама гласило: “В свое время скажут об Яакове и об Израиле: вот что творит Бог!” (Бемидбар, 23:23) . В единственном рассказе, найденном среди воспоминаний учеников рабби Ицхака, говорится о том, в каком настроении он пребывал после завершения работы комиссии. Возвращаясь из Санкт‑Петербурга домой, рабби Ицхак остановился в Вилькомире и поведал небольшой группе посвященных, которые расспрашивали его о проделанной работе, следующее:
Поверьте, мне совершенно нечего вам сказать — неудачи не обсуждают. Избавление еще не пришло, и давайте надеяться на то, что больше никаких безбожных законов не выпадет на нашу долю. Над нашим народом нависла угроза уничтожения, и сейчас только молитва и милость Божья могут помочь нам. Больше мне нечего вам сказать, мои братья .
Остается неясным, самостоятельно ли рабби Ицхак пришел к выводу о том, что его умеренная политика сотрудничества оказалась ошибочной . Однако можно с уверенностью сказать, что так полагало преобладающее большинство среди русских евреев‑традиционалистов — как хасидов, так и митнагдим. Линии фронта обозначились более определенно, чем прежде: государство и маскилим — по одну сторону, Всевышний и Его народ — по другую.
Маскилим приняли во внимание это мнение, хотя и они так же верили, что Господь на их стороне. Они праздновали учреждение комиссии, рассматривая его как окончательной удар над обскурантистами и предвестником грядущего избавления . Таким образом, учреждение комиссии в 1843 году стало вторым и решающим поворотным моментом в отношениях маскилим и традиционалистов: Ѓаскала стала официальной политикой русского правительства.
Это было подтверждено законом от 13 ноября 1844 года “Об учреждении особых училищ для образования еврейского юношества” . Независимо от учебы евреев в христианских учебных заведениях учреждались особые еврейские училища: начальные (училища первого разряда), соответствующие церковно‑приходским школам, и средние (училища второго разряда), ответствующие уездным училищам, а также раввинские семинарии для подготовки учителей еврейского закона и раввинов. Училища должны были быть устроены согласно действующим постановлениям Министерства народного просвещения “с принятием в нужных, по усмотрению [министра], случаях в соображение законов и обычаев евреев”. Еврейские предметы должны были преподавать еврейские учителя; прочие дисциплины — евреи или христиане. Учителям из христиан предоставлялись те же права, что и в христианских училищах; евреи, служившие в училищах, освобождались от рекрутской повинности. На евреев, посещающих новые училища, распространялись те же привилегии, что и на тех, кто учился в общих христианских учебных заведениях: освобождение на десять лет от призыва для посещающих училища второго разряда, на пятнадцать лет — для окончивших гимназии и пожизненное освобождение от военной службы для тех, кто прослушал гимназический курс в полном объеме и показал особые успехи в русском языке и словесности. На содержание училища должны были выделяться специальные средства, которые собирало министерство. Частные еврейские учебные заведения и домашние учителя также переходили под надзор министерства. Для осуществления контроля за вводимым новым порядком учреждались особые временные губернские и уездные комиссии, состоявшие из христиан и евреев. Закон завершался следующим утверждением: “Мы надеемся, что это новое доказательство заботы Нашей об нравственном улучшении состояния евреев побудит их содействовать и со своей стороны всеми зависящими от них средствами к исполнению предначертаний, клонящихся к истинному их благу”.
Одновременно с обнародованием закона министерство издало подробные указания, касавшиеся каждого из аспектов закона . Это был документ из 286 параграфов. Ниже приведены двенадцать наиболее важных пунктов.
1. Противоречивая фраза: “Цель образования евреев состоит в постепенном сближении с христианским народонаселением и в искоренении суеверия и вредных предрассудков, внушаемых учением Талмуда”.
2. Училища 1‑го разряда открывать во всех местах жительства евреев, где к тому представляется возможность… училища 2‑го разряда открывать только в тех губерниях, где по многочисленности народонаселения евреев и особенным местным обстоятельствам не предвидится возможности посылать еврейское юношество в общие уездные училища и гимназии ;
3. …Для приготовления учителей учредить два раввинских училища, и одно из них открыть в Вильне, другое — в ином месте .
4. Несмотря на обещания, данные Раввинской комиссии в 1843 году, “…стараться, по возможности, нынешний образ учения еврейской веры заменить катехизисом вроде употребляемых в Германии…” .
5. Раввинские училища подчинить начальству Директоров из христиан, а надзор за преподаванием еврейских предметов вверить, под его заведованием, инспектору из евреев ;
6. В случае надобности учителя еврейского закона могут быть назначаемы из чужих краев, преимущественно из Баварии, Пруссии и Австрии ;
7. …Для необходимых объяснений по предметам чисто еврейским иметь при попечителях округов и при министре по одному ученому еврею как из русских подданных, так и из вызванных из‑за границы евреев ;
8. Предметы учения в еврейских училищах 1‑го разряда суть: 1) закон еврейский; 2) чтение и письмо на русском языке с началами русской
грамматики; 3) чтение и письмо на древнем еврейском с началами грамматики; 4) четыре первые правила арифметики, чистописание. В училищах 2‑го разряда к этим дисциплинам добавлялись: “всеобщая и в особенности русская география, русский язык, всеобщая и в особенности русская история, черчение. Из реальных наук могут быть вводимы: бухгалтерия, геометрия и механика, сведения из естественной истории, физики, химии… и общие понятия об отечественных законах, порядке и формах судопроизводства, особенно по делам, относящимся к торговле
.
9. Обучению в ешиботах будет предшествовать четырехлетний подготовительный курс, в котором, в дополнение к еврейским предметам, учащиеся будут изучать русскую словесность, логику, латынь, немецкий и французский языки, математику, географию, статистику, всеобщую и русскую историю, физику, чистописание и черчение. За этим курсом последует или одногодичный педагогический курс, или двухгодичный курс для обучения раввинов ;
10. Талмуд торы имеют целью призреть и детей бедного состояния под заведованием избираемых от общества (еврейских общин. — Ред.) старшин .
11. Хедеры будут официально разделены на два вида: начальные — для детей моложе восьми лет, и средние — для детей от восьми лет. “В течение шести месяцев со дня объявления сих правил каждый меламед и директор хедера должны предоставить министерству… список и число учеников своего заведения и свидетельство от местного гражданского начальства о хорошем поведении; те из них, которые в указанный срок не исполнили вышеуказанной обязанности, лишаются права на содержание училища и могут вновь приобрести оное, не иначе как выдержав предварительное испытание, такому же испытанию подвергаются и те евреи, которые пожелают учредить новое частное училище” .
12. Главы ешив “должны вести подробный список учеников своего заведения, составить программу предметов, которая через Попечителя округа доводится до Министерства народного просвещения”. В конце учебного года в ешивах предусматривалось проведение “публичных испытаний в присутствии учебного начальства и посторонних лиц, для того приглашаемых” .
Через восемь месяцев после обнародования этого указа Макс Лилиенталь покинул Россию, непродолжительное время пробыл в Германии и уехал в Соединенные Штаты, где стал влиятельным деятелем реформистского движения. Начиная с 1845 года историки и комментаторы размышляли о причине этого поступка и выдвинули десять различных гипотез для его объяснения:
1. Лилиенталю открылись истинные намерения правительства, и он понял, что стал жертвой обмана лицемерного режима, стремящегося ослабить еврейскую веру, а не улучшить положение евреев (самая распространенная версия) .
2. Он убедился в том, что целью учреждения новых училищ было обращение евреев в христианство (более убедительный вариант, чем вышеприведенная аргументация) .
3. Он был разгневан попыткой правительства обратить его самого в русское православие (второе по популярности объяснение) .
4. Он был раздосадован тем, что предложенные планы для новых училищ не соответствовали его собственному видению .
5. Он был оскорблен тем, что правительство так и не выполнило своего обещания пригласить немецких преподавателей в новые училища .
6. Его привел в ужас указ, запрещавший проживать евреям на расстоянии менее чем 50 верст от западной границы империи .
7. Он боялся еврейских масс .
8. Он не занимал никакой должности в России .
9. Ему стало известно о так называемой секретной записке, в которой Уваров раскрывал свои истинные миссионерские цели .
10. Он решил уехать, когда убедился в том, что изучение Талмуда исключено из учебного плана училищ .
Однако, если внимательно проанализировать источники, все перечисленные выше гипотезы не выдерживают критики. Большинство из них практически бездоказательны и могут быть легко опровергнуты доступными свидетельствами. Три из них основаны на сомнительных источниках, которые нуждаются в тщательной проверке.
Несколько гипотез можно отбросить сразу же. Мнение, согласно которому программа училищ не соответствовала планам Лилиенталя, опровергается бессчетными мемориями, направленными им Уварову, из которых очевидно безоговорочное совпадение цели и метода, предложенных Лилиенталем, с планами правительства, обнародованными законом 1844 года . Точно так же его не могло разочаровать исключение Талмуда из учебного плана училищ, поскольку объем и форма изучения Талмуда полностью соответствовали его собственным рекомендациям . Мнение о том, что он уехал из‑за того, что не были приглашены учителя из Германии, также несостоятельно. Как раз перед отъездом он заявил, что надеется, что приглашения немецким учителям будут направлены, и в действительности решение не нанимать учителей из‑за границы было принято уже значительно позже, после того, как он оставил Россию . Столь же безосновательна и гипотеза о “секретной” записке. Во‑первых, факты свидетельствуют о том, что Лилиенталь нигде не ссылался на этот документ, а во‑вторых, в нем имелось секретов не более, чем в любом внутриминистерском докладе. В этой мемории не было ничего того, что было бы неизвестно Лилиенталю. Напротив, он разделял многие идеологические и интеллектуальные устремления Уварова . И наконец, идея о том, что Лилиенталь опасался народного гнева, является анахронистской проекцией народнически настроенных историков, не подкрепленной ни фактами, ни логикой.
Из всех вышеприведенных гипотез лишь три заслуживают серьезного рассмотрения. Первая из них — мнение о том, что Лилиенталь был разгневан попыткой обратить его в православие, что подтверждается двумя источниками. В газете Allgemeine Zeitung des Judentums перепечатано сообщение из Кенигсберга, впервые появившееся в Deutsche Allgemeine Zeitung, где почти в истеричной манере и с большим количеством неточностей рассказывалось о политике российского правительства в отношении католиков, протестантов и евреев. В конце статьи ее анонимный автор сообщал, что российские власти пытались обратить д‑ра Лилиенталя в христианство . Подобный безосновательный слух, почерпнутый из столь сомнительного источника, едва ли может служить веским доказательством такой гипотезы. Это признают даже ее сторонники, однако, по их словам, его подтвердил сам Лилиенталь в своем письме Людвигу Филиппсону, написанном вскоре после приезда в Америку. В нем он писал:
Всевышний, ради Которого я оставил свою службу в России, во имя Его Священного имени я пожертвовал жалованьем, почестями и своим положением. Он, Отец всего сущего, Кому я вручил свою судьбу, в милости Своей помог мне и дал мне новое поле для деятельности .
Это утверждение звучит столь же высокопарно, как и двусмысленно. То, что Лилиенталь пожертвовал своим положением и отказался от должности, можно понимать по‑разному, особенно в устах немецкого реформистского раввина, склонного к тяжеловесным преувеличениям. Рассматривать его высказывание как неопровержимое доказательство на сопротивление крещению — значит стать жертвой противоположного умозаключения: предполагается, что Лилиенталя склоняли к крещению, а потом соответствующим образом истолковывается это двусмысленное свидетельство. Неопределенность слов самого Лилиенталя оставила этот вопрос открытым. Такое толкование могло быть правдоподобным, если бы кто‑нибудь смог объяснить, кто и почему пытался его крестить. Никто из сторонников этого мнения не пытался этого сделать, причем по одной и той же причине. Если согласиться с традиционным взглядом на миссионерские побуждения образовательной реформы, то эта версия основывается на том, что назначением новых училищ было обращение евреев в христианство; если же это соображение подвергнуть сомнению, то проблема, разумеется, становится еще острее. В любом случае правительство было хорошо осведомлено об оппозиции со стороны подавляющего большинства русских евреев Лилиенталю и неприятии училищ. В результате правительство стремилось приглушить эту оппозицию и убедить евреев в том, что политика властей ни в коем случае не имеет никаких замыслов, направленных на их обращение в христианство. Крещение Лилиенталя привело бы к полному отчуждению всех евреев, включая даже маскилим, от школьной реформы и обрекло бы все планы правительства на неудачу. Ввиду отсутствия достоверных свидетельств, доказывающих обратное, эту гипотезу необходимо отвергнуть как недоказанную и нелогичную.
Наиболее распространенная теория о том, почему Лилиенталь разочаровался в планах правительства, тоже осложнена рядом несоответствий текстуального и логического характера. До отъезда из России Лилиенталь не выказывал ничего, кроме полного и безоговорочного доверия целям и политике правительства. Лишь через несколько лет после приезда в Америку он впервые позволил выразить отрицательное мнение о Николае I и его режиме. Причем не то что неодобрительное, а прямо‑таки оскорбительное. В нескольких статьях он охарактеризовал всю историю евреев в России как беспрерывную череду гонений и страданий и заключил, что евреям в России надеяться не на что, кроме как на милость Всевышнего .
Однако Лилиенталь никогда не связывал подобные высказывания с отказом от русской миссии, притом что у него абсолютно не было причин что‑либо утаивать по этому вопросу в своих публикациях в Allgemeine Zeitung или The Occident. В действительности тщательный анализ этих статей, на которые, что показательно, сторонники этой теории никогда не ссылаются, а лишь мимоходом упоминают о них, делает существование подобной связи еще более сомнительным. В последней из статей этой серии, впервые опубликованной под названием Russisch‑jüdische Skizzen, Лилиенталь писал:
Пока Император не отклонял прошения его министров или же не давал санкцию на их предложения своей подписью, еще была надежда; когда же все надежды были разбиты, не осталось ничего, кроме уверенности в том, что, если Всевышний не помешает этому, иудаизм в России будет уничтожен .
Однако на предыдущей странице он указывает точную дату предполагаемого изменения в имперской политике и одобрения Николаем I этих безнадежных планов, а именно 13 ноября 1845 года, которое наступит только через целых пять месяцев после его отъезда из России . Согласно свидетельству самого Лилиенталя, получается, что решающее изменение российской политики, ставшее причиной его разочарования, произошло уже после того, как он покинул страну.
Причина заблуждения историков относительно самого момента, когда произошло разочарование Лилиенталя, кроется в простом, если не ошибочном, силлогизме. В своих мемуарах Лилиенталь упоминал, что в первый свой приезд в Вильну он пообещал собравшимся, что немедленно оставит свою должность, если узнает, что в замыслах правительства появилось что‑либо опасное для еврейской религии . И хотя не существует какого‑либо совершенно независимого подтверждения, что такое обещание было дано, все исследователи, описывающие эту встречу, принимают ее как свершившийся факт. Таким образом, их рассуждения оказываются безупречными: 1) Лилиенталь обещал отказаться от своей миссии, если обнаружит, что реформа угрожает еврейской религии; 2) по этой причине он покинул Россию и позже выразил разочарование в планах правительства; следовательно, 3) он покинул Россию, потому что узнал, что планы правительства таили в себе такую опасность.
Еще одно обстоятельство, опровергающее эту версию, — недвусмысленное заявление самого Лилиенталя о том, почему он отказался от своей миссии. В статье, опубликованной в Jewish Times в 1870 году, Лилиенталь писал об указе, обнародованном Николаем I в апреле 1843 года, о выселении евреев с территорий, отстоящих менее чем на пятьдесят верст от прусской и австрийской границ империи, а также о том, насколько он был потрясен этим решением. В отличие от предыдущего, в этом рассказе праведники и грешники меняются местами. Министров тоже ужаснуло решение царя, и они пытались разубедить его, обращаясь в Cенат и Комитет министров. Однако в конце статьи Лилиенталь упоминает, как он
получил записку от члена Государственного совета Вронченко с просьбой немедленно явиться. “… Когда я, подавленный, вошел к нему в кабинет, он сообщил мне, что император отклонил петицию совета и все надежды на отмену указа рухнули. Тогда я принял решение оставить государственную службу и в июле 1845 года покинул Санкт‑Петербург, чтобы отправиться к берегам страны прав человека и свободы .
Это заявление, не имеющее никакого отношения к образовательной политике правительства, подтверждает шестую из вышеприведенных гипотез. Однако, если рассматривать эту версию в свете действительной хронологии исполнения указа о выселении, она не выдерживает критики. Как и отмечает Лилиенталь, указ был обнародован 20 апреля 1843 года и последовал за ходатайством, которое рассматривалось несколько месяцев. Хотя он не указывает на дату, когда была наложена резолюция государя на этом обращении, но, согласно официальным источникам, она относится к 10 января 1844 года . Если бы Лилиенталь действительно принял решение оставить государственную службу сразу после того, как узнал о повелении царя, он уехал бы в начале 1844 года.
Однако через полгода, 6 июля, Лилиенталь написал письмо в Мюнхен отцу своей невесты, в котором упоминал о своем негодовании по поводу указа о выселении евреев с полосы, расположенной в пятидесяти верстах от границы. Хотя самому себе предрекал блестящее будущее в России:
Можно сказать с уверенностью, что работа над новыми законами касательно евреев [то есть касательно новых училищ] будет завершена к концу этого года. …Следовательно, я могу повторить то, о чем уже сообщал ранее, то есть что должность с жалованьем в тысячу рублей мне обеспечена .
А примерно через пять месяцев, в декабре 1844 года, он писал своей невесте Пепи Неттр:
Из моего письма к Вашему отцу вы узнаете, что меня должны назначить на должность, и в мае, если будет на то воля Божья, я надеюсь привезти вас с собой домой. Мой визит [в Мюнхен] продлится самое большее три недели, ибо моя работа не позволяет мне оставаться дольше, если только я не получу распоряжения от правительства, которые заставили бы меня продлить пребывание в Германии. …Сделайте все необходимые приготовления и приготовьте приданое. …Шубу в России сшить к сроку не удастся… меха здесь очень дороги; вдвое дороже, чем в Германии. Мне кажется, дамы сейчас носят лису .
Через три месяца он снова пишет г‑же Неттр:
Передайте Вашему отцу от меня сердечную признательность за то, что он позаботился о шубе для Вас. Что касается Ваших платьев, то наилучшими материалами будут шерсть и шелк. Вы знаете, как я не люблю шелк, но петербургскую моду нельзя не принять во внимание .
Из этих писем очевидно следует, что через тринадцать месяцев после “высочайшего повеления” о выселении евреев из пятидесятиверстной приграничной полосы Лилиенталь все еще намеревался остаться на службе у Николая I. Так почему же он уехал и почему так и не открыл причины отъезда?
Прежде всего, необходимо переформулировать вопрос, на который мы пытаемся ответить. Проблема не в том, почему он покинул Россию. Еще с того времени, как Лилиенталь приехал в Ригу, он планировал вернуться в Мюнхен, чтобы жениться на Пепи Неттр и увезти ее в Россию. Видимо, до 1844 года ему не удавалось получить разрешение покинуть страну. Поэтому он несколько раз откладывал свой приезд и день свадьбы, за что неоднократно просил прощения в своих многочисленных письмах. Когда он все же поехал в Мюнхен, его отъезд отнюдь не был тайным, как всегда принято было считать . 8 декабря 1844 года он получил у правительства разрешение поехать в отпуск в Германию, и об этом говорится во втором из вышеприведенных писем. После еще одной непродолжительной задержки — к тому времени его невеста уже начала проявлять нетерпение — он взял отпуск и уехал из России в июле 1845 года, а 27 августа они с Пепи Неттр поженились в Мюнхене . Однако за тринадцать дней до свадьбы отец Лилиенталя написал Уварову письмо с просьбой продлить отпуск сына из‑за его болезни . Два месяца спустя, 25 октября 1845 года, Лилиенталь известил Уварова о своем отказе от должности . Вскоре после этого он отбыл в Америку и приехал в Нью‑Йорк в ноябре .
Таким образом, представляется правильной следующая формулировка вопроса: не почему он уехал, а почему решил не возвращаться?
Чтобы ответить на него, необходимо взглянуть на образ Лилиенталя с иной точки зрения, чем существует в исторической литературе. Кипевшие вокруг затеи Лилиенталя страсти, касавшиеся вопросов о роли русского правительства в реформировании евреев, самой природы Ѓаскалы, отношений между немецкими и русскими евреями, превратили всех участников этого эпизода в национальные и моральные символы, что мешало воспринимать их как обычных смертных, испытывающих земные чувства. Поскольку страсти уже давно ушли в прошлое, мы можем обратиться к человеческим переживаниям участников той истории.
В этом могут помочь письма, которые Лилиенталь писал из Риги и Санкт‑Петербурга своим родным и невесте, приведенные в его биографии лишь частично, поскольку, как объясняет автор, “там есть места слишком личного характера. Поэтому приведены лишь те фрагменты писем, которые могут представлять общественный интерес” . К счастью, невестку Лилиенталя Софи это не смутило, и она восстановила пробелы в той переписке, опубликовав на собственные средства “Хронику семьи Лилиенталь” .
Когда Макс Лилиенталь приехал из Мюнхена в Россию, ему было двадцать три года. Его назначение в Риге стало, по сути, первой его постоянной должностью: он подавал несколько прошений, претендуя на место раввина, однако получил отказ, поскольку поддерживал реформизм, который был в то время не в чести у баварских властей. Однако вскоре после приезда в Ригу он понял, что перед ним вовсе не открываются те блестящие перспективы, на которые он рассчитывал. Небольшая местная еврейская община была втянута в запутанную тяжбу, угрожавшую самому ее существованию, и надежда на благополучный исход была весьма зыбкой. В письме брату Самуэлю Лилиенталь писал, что нашел выход из этой ситуации:
…будучи убежденным в том, что общине будет очень трудно выполнить свой проект и тем самым положение школ окажется очень ненадежным… я попытался обеспечить себе блестящее будущее, представив вышеупомянутому министру [Уварову] план создания консисторий, и министр его очень одобрил.
…Таким образом, я заявил о себе министру — никогда нельзя упускать подходящий момент, не воспользовавшись им
.
Тем не менее на его мюнхенских родственников это не произвело впечатления. Отцу Лилиенталя и, что тоже немаловажно, его будущему тестю русская авантюра казалась очень сомнительной. Сможет ли он обеспечить себя и свою будущую жену? Его отец написал ему несколько “ужасных, неприятных писем… с обидными и горькими упреками”, убеждая потребовать повышения жалованья и советуя вернуться в Германию, если его положение не улучшится. Макс был непреклонен. Он писал еще из Риги:
Ты говоришь: возвращайся. Очень хорошо, но ты полагаешь, что это так просто сделать ? Где все эти свободные должности, где эти места, где можно немедленно найти работу? И потом, неужели я так скоро откажусь от избранной мною карьеры? Должен ли я поверить, что Господь по Своему своенравию сделал меня слепой игрушкой судьбы и забросил меня в Россию, чтобы по воле другой прихоти извергнуть меня вновь? Когда я смотрю на то, что я успел сделать за эти семь месяцев, это убеждает меня в обратном .
В том же письме он продолжает:
Когда я думаю о своих взаимоотношениях с властями, о том, как мне благоволит министр, с какой отеческой добротой он ко мне относится, как благосклонно и уважительно ко мне, еврею, прислушиваются, как делается все возможное, чтобы меня поощрить; когда я думаю о том, что мне готовит завтрашний день, я не соглашусь поменяться положением ни с кем из моих соотечественников в Германии и ощущаю, что в почете, положении и репутации я превосхожу их .
Однако надежды на блестящую карьеру и высокий доход не оправдались. Действительно, в Санкт‑Петербурге Лилиенталь занимал определенное положение, но не стоял у руля реформы русского еврейства, как надеялся. Вместо этого он стал первым “ученым евреем” при Министерстве народного просвещения. Это едва ли соответствовало его представлению о той высокой должности, которой он ожидал и в неминуемости которой неустанно заверял свою семью. Жалованье Лилиенталя было достаточно высоким и примерно соответствовало заработку квалифицированного фабричного рабочего в Санкт‑Петербурге того времени, но за все время его пребывания на службе оно ни разу не было увеличено и вряд ли соответствовало его честолюбивым замыслам и мечтам о столичном обществе, попасть в которое он так стремился .
Более того, хотя нет свидетельств того, что в его отношениях с правительством за время пребывания в России существовали какие‑то трения, тем не менее имеется множество подтверждений все нарастающего отчуждения между ним и обоими лагерями русского еврейства. Возникшие проблемы с традиционалистами были вполне предсказуемы и неизбежными, однако тот факт, что от него отвернулись те, кто должен был его поддержать — маскилим, — стал неожиданностью не только для него, но и для его потенциальных союзников.
Некоторые проблемы, с которыми столкнулся Лилиенталь, объяснялись завистью и экономической конкуренцией. Основатель первого в Вильне училища, созданного на основе принципов Ѓаскалы, Гирш Клячко в апреле 1842 года направил правительству донос на Лилиенталя и Нисана Розенталя, обвинив их в противозаконной деятельности
. Директор одесского еврейского училища Бецалель Штерн не скрывал пренебрежительного отношения к Лилиенталю, намеренно уклонился от встречи с ним во время его визита в Одессу и предпочел вместо этого заняться изучением караимских древностей в Крыму
. На заседаниях раввинской
комиссии между ними неоднократно возникали открытые столкновения. По одному из свидетельств, во время одной из дискуссий Штерн якобы сказал Лилиенталю: “Вы ничего не знаете”, на что последний как будто ответил: “Одно я знаю лучше вас, герр директор, как держать рот закрытым”
. Хотя, возможно, эта враждебность объяснялась еще и профессиональной завистью — до появления Лилиенталя Штерн считался самым уважаемым поборником Просвещения и наиболее влиятельной фигурой в сфере современного образования в черте, к тому же между ними существовало глубокое идеологическое разногласие. Основываясь на собственном опыте, приобретенном в Галиции и Одессе, Штерн был убежден, что реформа в образовании может быть успешной лишь тогда, когда будет отражать желания уже просвещенной общины; реформы сверху и извне будут отвергнуты евреями и обречены на провал. Поэтому Штерн с гораздо меньшим энтузиазмом относился к предложениям правительства, выдвинутым на заседаниях комиссии в Санкт‑Петербурге, и в соответствии с любавичской традицией, едва ли благосклонной к направлению иудаизма, которому он принадлежал, часто вставал на сторону традиционалистов против Лилиенталя
.
Даже те русские маскилим, которые полностью поддерживали государственную политику просвещения и реформы сверху, со временем стали противниками Лилиенталя. Один из руководителей умеренной группы виленских маскилим, Мордехай‑Аѓарон Гинцбург, написал до такой степени резкую статью о Лилиентале, что ее пришлось опубликовать за границей. Эта статья под названием “Магид эмет” (“Возвещающий правду”) была написана в целях опровержения сочинения Лилиенталя “Магид йешуа” и касалась двух связанных между собой вопросов: некомпетентность Лилиенталя, как несведущего в условиях русской действительности иноземца, и его пренебрежение к местным маскилим. Кто он такой, этот немец, с негодованием вопрошал Гинцбург, чтобы заявлять русским евреям, что они не могут сами себя спасти?
Это не тот человек, который нам нужен: он разбирается в Торе хуже, чем молодые учащиеся, да и его знания философии не столь велики. …Нельзя отрицать, что эти доктора наук из Германии хорошо говорят по‑немецки, ибо это их родной язык, а также по‑французски и часто по‑английски, они знают латынь и логику, историю и географию, и так далее, — но гимназисты тоже все это хорошо знают; какое отношение все эти знания имеют к званию “Доктор философии”?
В этом заключался фундаментальный культурный антогонизм между русскими маскилим‑самоучками и получившими университетское образование немецкими реформистами.
Да простит Всевышний в милости Своей наших немецких собратьев, — продолжал Гинцбург, — ибо их раввины нарушили законы Торы, так же как и обитатели Польши с их старыми раввинами нарушили законы благоразумия .
А Лилиенталь к тому же соединил свое невежество со своим самомнением и нечестностью. В воззвании “Магид йешуа” он не упомянул о решающей поддержке, которую ему предоставил Нисан Розенталь, и утверждал, что образовательная реформа была предложена самим императором, а не его министрами, что не соответствовало действительности. И наконец, во время поездки по России он совершенно обошел вниманием всех русских маскилим, знался только с состоятельными людьми и до смешного часто братался с хасидами. В Риге он был на своем месте, однако совершенно не подходил для той роли, которую он в самомнении взял на себя .
Даже наиболее радикально и прозападно ориентированные русские маскилим вскоре отвернулись от Лилиенталя, хотя до этого и возлагали на него большие надежды и мирились с его самовлюбленностью. Тем не менее и для них его решение созвать раввинскую комиссию оказалось нестерпимым.
Что у нас общего с раввинами? Как эти “праведники” спасут нас? Разве Израилю недостаточно Торы, разве они собираются добавить еще какие‑нибудь заповеди к Своду Законов? …Если бы доктор исполнил свой план и предложил министру пригласить немецких раввинов для нашего спасения, как мы надеялись, это было бы мудро и справедливо и очень бы нам помогло. А что могут для нас сделать эти немые идолы, которые не умеют говорить и далеки от какого‑либо знания о нас? …Мы утратили веру в доктора, он занят лишь прославлением своего собственного имени перед министрами .
Лишенный поддержки маскилим, Лилиенталь оказался на низкооплачиваемой, не удовлетворявшей его должности, без надежды на блестящее будущее, которое он обещал своей семье. Возвратившись в Мюнхен, он не мог развеять сомнения и успокоить отца и тестя.
Что в действительности произошло во время пребывания Лилиенталя в Германии, неизвестно. Также остается невыясненной природа болезни, о которой писал Уварову его отец, прося продлить пребывание сына дома; могло ли продление отпуска — или даже отказ от русской миссии — быть условием, без выполнения которого женитьба Лилиенталя на Пепи Неттр была бы невозможна? Нам даже неизвестно, самостоятельно ли Лилиенталь принял решение не возвращаться в Россию или сделал это под давлением семьи.
Таким образом, остается простая, хотя и недоказуемая гипотеза: осознав крушение надежд на блестящую карьеру в России, Лилиенталь подчинился прежде всего личным и семейным обстоятельствам и отказался от русской миссии, покинув страну через черный ход.
Очевидно, даже если эта теория верна, Лилиенталь не стал бы приводить подобные доводы в защиту своего решения. Поэтому он позднее стремился объяснить свой шаг указом о выселении евреев из пятидесятиверстной пограничной полосы. Он также никогда не пытался подтвердить или опровергнуть слух о якобы имевших место стремлениях крестить его. У нас нет причин сомневаться в позднейших выводах Лилиенталя относительно двусмысленной культурной и образовательной политики Николая I. Все свидетельствует лишь о том, что к этим выводам он пришел уже после отъезда из России.
Книгу Майкла Станиславского «Царь Николай I и евреи» можно приобрести на сайте издательства «Книжники» в Израиле, России и других странах.
Рекрутский набор евреев
Развитие еврейской общины в России в 1881–1903 годах
