Впрочем, за все это вознаградило меня нынешнее открытие: я узнал, что у всякого петуха есть Испания, что она у него находится под перьями

Н. В. Гоголь. Записки сумасшедшего

Вы хотите знать, где находится ад? Он находится во чреве кита, проглотившего пророка Иону. По крайней мере так утверждал Генри Миллер в романе «Тропик Рака». Он писал свой роман поверх романа Августа Стриндберга «Инферно», что на языке Данте означает ад.

Я стал думать об аде, который Стриндберг изобразил так безжалостно. Постепенно мне становилась ясна тайна паломничества, того полета, который поэт совершает над лицом земли, а после — героического нисхождения в самые недра, тайна ужасного и темного пребывания в чреве кита, кровавой борьбы за освобождение, за то, чтобы выйти чистым из прошлого, подобно кроваво‑яркому богу солнца, выброшенному на чужой берег…

Они оба нашли свой ад в Париже, Стриндберг — в 1896–1897‑м, а Миллер — в 1930–1934‑м. «Вечный город Париж! Более вечный, чем Рим, более великолепный, чем Ниневия», — читаем мы в «Тропике Рака».

В Ниневию, город крови, Г‑сподь послал Иону призвать ее к покаянию. Но пророк бежал от лица Г‑спода и оказался во чреве кита. Так Миллер бежал из Америки, сошедшей с ума в погоне за производством, и оказался в Париже, где в нищете и грязи копошилась богема, состоявшая сплошь из американских евреев:

Почти весь Монпарнас — евреи или полуевреи, что еще хуже… Я тоже превратился в еврея. Почему бы и нет? Я разговариваю как еврей, я уродлив как еврей. Вдобавок, кто ненавидит евреев более, чем еврей?

И все же Миллер не еврей, а американец с немецкими корнями. Его способ страдать отличается от еврейского. Евреи страдают без невроза и поэтому не знают смысла страдания.

Это народ, который не может устоять перед искушением войти в клетку с дикими зверями и быть покалеченным. Они входят даже без револьвера или хлыста… Еврей думает, что эта клетка — и есть мир. Одинокий и беспомощный за запертой дверью он находит, что львы не понимают его языка. Ни один лев никогда не слышал о Спинозе. Спиноза? Львы не могут вонзить в него зубы. «Дай нам мясо!» — ревут они…

Напротив, нееврею невроз позволяет наслаждаться страданием. В этом есть некоторая покорность судьбе, даже любовь к судьбе. Разочаровавшись в больших идеях, революциях и войнах, затеянных ради воплощения этих идей в жизнь, Миллер восклицает: «Если жизнь — это самое главное, то я буду жить, даже если мне придется стать каннибалом… Я нашел Бога, но Он оказался несовершенным. Я мертв только духовно. Физически я жив. Морально я свободен». Кумиры Миллера — Ницше и Достоевский. В последнем он угадывает Ставрогина из романа «Бесы». Взгромоздившись на возвышение, Достоевский, он же Ставрогин, бросает в аудиторию свои разорванные внутренности.

Потом была война. С ее началом ницшеанство Миллера и ему подобных предстало перед публикой не как отверженность, но скорее как квиетизм, пассивное принятие зла. Джордж Оруэлл, пророк тех страшных лет, написал об этом эссе, озаглавленное «Внутри кита» (1940). Он назвал Миллера добровольным Ионой, позволившим киту проглотить себя. Миллер не молит Господа о спасении, но принимает действительность такой, какая она есть. Ему удобно и спокойно во чреве кита, какие бы бури ни затевались в глубине или на поверхности моря. Когда был опубликован «Тропик Рака», итальянцы маршировали по Абиссинии, а концлагеря пухли, как на дрожжах. По словам Оруэлла, Миллер видел опасность, нависшую над западной цивилизацией, но не призывал к отпору: «Он играет на скрипке, пока Рим горит, но если другие слепы, то он играет, повернувшись лицом к пламени».

*  *  *

И это по аналогии вызывает в памяти стихи Цветаевой, написанные в 1939 году: «О слезы на глазах! / Плач гнева и любви! / О Чехия в слезах! / Испания в крови! / О черная гора, / Затмившая — весь свет! / Пора — пора — пора / Творцу вернуть билет». Иван Карамазов из романа Достоевского назвал бы эти стихи литературным воровством, как он называл братский поцелуй Алеши. Ивану принадлежит знаменитая фраза: «Не Бога я не принимаю, Алеша, я только билет ему почтительнейше возвращаю». Черт, явившийся Ивану в белой горячке, сразу понял, о чем идет речь: «Возьми душу русского просвещенного атеиста и смешай ее с душой пророка Ионы, будировавшего во чреве китове три дня и три ночи, вот тебе характер этого улегшегося на дороге мыслителя».

Иона, заметим мы, когда оказался во чреве кита, вовсе не будировал, то есть не дулся на Б‑га, а смиренно просил Его: «Ты, Г‑споди Б‑же мой, изведешь душу мою из ада» (Йона, 2:7). Будировать он стал позже, когда Г‑сподь простил Ниневии пролитую ее сынами кровь:

Иона сильно огорчился этим и был раздражен. И молился он Г‑споду и сказал: о, Г‑споди! Не это ли говорил я, когда еще был в стране моей? Поэтому я и побежал в Фарсис, ибо знал, что Ты Б‑г благий и милосердый, долготерпеливый и многомилостивый и сожалеешь о бедствии. И ныне, Г‑споди, возьми душу мою от меня, ибо лучше мне умереть, нежели жить (Йона, 4:1–3).

Ивану тоже лучше умереть, нежели жить и знать, что Бог простит извергов, что все всех простят и наступит всеобщая гармония. Ему «только бы до тридцати лет дотянуть, а там — кубок об пол!»:

Не хочу я, чтобы мать обнималась с мучителем, растерзавшим ее сына псами! Не смеет она прощать ему! Если хочет, пусть простит за себя, пусть простит мучителю материнское безмерное страдание свое; но страдания своего растерзанного ребенка она не имеет права простить, не смеет простить мучителя, хотя бы сам ребенок простил их ему!

Но тот, кто руку Господа отталкивает и из ада выходить не желает, неизбежно получает «надрыв», или, в терминах Миллера, «невроз». Ивану, например, мерещился Великий инквизитор, образ которого он позаимствовал у Гоголя из «Записок сумасшедшего». А там уже, куда попал герой и автор «Записок» Аксентий Иванович Поприщин был подлинный ад: палками били и холодную воду лили на голову. И все под надзором Великого инквизитора.

Вот только страдания Ивана Карамазова кажутся нам не очень серьезными. Он удобно устроился во чреве кита и дуется на Господа. Иное дело Цветаева, зимовавшая в пригороде Парижа «в большой нужде и холоде» (как писала она сама в письме подруге). В довершение всего «большая рыба» истории выплюнула ее на берег Камы в Елабугу, где Цветаева вернула Творцу билет, повесившись на балке в сенях.

На ее смерть Пастернак написал стихи: «Мне в ненастьи мерещится книга / О земле и ее красоте. / Я рисую лесную шишигу / Для тебя на заглавном листе». И потом: «Лицом повернутая к Богу, / Ты тянешься к нему с земли, / Как в дни, когда тебе итога / Еще на ней не подвели» («Памяти Марины Цветаевой», 1943).